Текст книги "Стыд"

Автор книги: Виктор Строгальщиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

Куда больше о случившемся Лузгин узнал от майора Сорокина, посетившего его в больнице сразу после первого допроса. Майор был деловит и грозен с персоналом, потребовал в палату телевизор, сунул втихаря под подушку блок американских сигарет. Он и рассказал Лузгину, как рассказывают своему человеку, что террористов было от тридцати пяти до сорока, и все они ушли неясным образом сразу после наступления темноты, оставив одиннадцать смертников со взрывчаткой. Как выяснило следствие, половина из взрывных устройств не была оснащена радиодетонаторами, как, впрочем, и любым другим, – и, по сути дела, являли собою пусть и опасные, но муляжи. Единственный взрыв, по причине которого сгорел вагон и погибли железнодорожники, произошел в результате автоматного огня на поражение, открытого спецназом. Погибшие от пулевых ранений ветераны (один из них – сосед Лузгина по купе Василий Игнатьевич Рябышев) стали жертвами случайных рикошетов. Подвиг, совершенный Лузгиным ради спасения жизней стариков, получил должную оценку и будет представлен общественности по завершении следственных мероприятий. Пока же майор Сорокин посоветовал Лузгину среди гражданских, даже близких, особо рта не раскрывать. Лузгин сказал Сорокину, что следователь уже взял с него на этот счет подписку, и спросил насчет Махита. Майор ответил, что Махит пока не найден, но в показаниях свидетелей и материалах следствия проходит как парламентер-переговорщик наряду с муллой Ислямовым и нашим батюшкой Валерием.

Уже прощаясь, майор Сорокин вполне соседским голосом спросил Лузгина, на самом ли деле его тесть намерен платить выкуп за внучку и заложников на юге. «Понятия не имею, – ответил майору Лузгин. – В такой обстановке черт-те что пообещаешь». Майор ушел, и к Лузгину пропустили жену.

Когда утром поезд добрался до города и все они вышли на перрон, Лузгин поймал себя на мысли, что огромный транспарант «Слава героям-нефтяникам!», висящий над вокзальным порталом, теперь читается немножко по-другому. Перрон был уставлен машинами «скорой помощи», военное и штатское начальство в окружении толпы людей с оружием раздавало указания, тявкал мегафон, бегали санитары с носилками, сошедших с поезда все время куда-то подталкивали и направляли… Созерцая этот деловой хаос, сам собою возникающий всегда, когда все уже кончилось, Лузгин подумал: а где ж вы были, братцы, когда я там один тащил несчастного Мыколу? С ними обращались внешне вежливо, но жестко – так, словно они были в чем-то виноваты и всех их еще надобно было проверить. Собственно, так оно все и получилось. Их разместили по машинам «скорой помощи» и повезли куда-то без объяснений и вообще без разговоров, и Лузгин оказался в больнице речпорта, самом вшивом медицинском заведении в округе, в палате на шесть человек, но через несколько пустых и нервных часов его забрали люди в униформе СНП и перевезли в медсанчасть нефтяников, в отдельную палату, и даже разрешили позвонить. Трубку сняла Тамара и сразу заплакала. Лузгин спросил, как там Иван Степанович. Жена сказала, что в больнице. «Мы все в больнице», – раздраженно рявкнул Лузгин и добавил, что с ним все в порядке. Но оказалось, что не очень: подозрение на пневмонию. К вечеру его заколотило до зубного стука, а ночью пришел жар, тягучий сон с детским кошмаром про шарик на проводе. Ему поставили два больных укола и порекомендовали больше пить. Он засмеялся: «Про больше пить жене скажите…».

Жена сидела у постели, держа его за руку холодной ладонью, – похудевшая, в прическе на скорую руку, с осунувшимся, странно озабоченным лицом. Лузгин не мог истолковать причину этой виноватой озабоченности, пока жена не сказала сама: «Какой ужас, Володя… Ты же рассказывал раньше, а я…». И тогда с беспощадностью негаданно оправданного, в миг из болтуна превратившись в пророка, Лузгин стал распекать ее за все грехи зазнайства и беспечности, совершенные, конечно же, не только и не столько ею, а всеми другими обитателями этой богатой и спесивой территории. Тамара слушала его и улыбалась все более виновато, Лузгин же почти не своим, казенным каким-то голосом продолжал злорадствовать, пока его не окатил внезапно такой неимоверный приступ отвращения к себе, что он на полу-фразе замолчал и отвернул до боли в шее голову к окну, за которым не было ничего, кроме мутно подсвеченной серости неба. Жена все так же гладила его и по-девчоночьи всхлипывала. «С папой совсем плохо, – сказала она глухо и в нос, – но врачи стараются…». Лузгин пробормотал ободряюще, что ничего, старик он крепкий, другому бы в его-то годы, и свободной от капельницы рукой накрыл руку жены и сжал ее несколько раз, будто подкачивал резиновую грушу аппарата для измерения кровяного давления (он все не мог запомнить его правильное медицинское название).

Старик в вагоне держался молодцом, не ныл и не скандалил, понимая бессмысленность этого, терпел и вонь, и тесноту, и занудство Фимы Лыткина, и показную браваду Кузьмича Прохорова, и поначалу бесконечные «фронтовые» поучения и растолковки войны понюхавшего в Казанлыке Лузгина. Но за эти двое с лишним суток куда-то подевались его извечные и прежде неоспоримые в любой компании, в любом вопросе командирская первичность и право решающего слова. Он тихо и незаметно уравнялся с другими стариками, а в деле дележа воды и съестного и вовсе уступил главенство самозванцу Прохорову. Что-то в нем произошло, сместилось, и началось это еще раньше – когда исчезла внучка, а он перед этим кошмаром оказался совершенно бессилен. Сидение взаперти под дулом автомата лишь довершило начатое.

В палату снова пришел следователь, молодой парень с казенной стрижкой, устраивал на прикроватной тумбочке листы бумаги. Покусывая здоровыми зубами колпачок дешевой авторучки, напоминал скороговоркой Лузгину, на чем они вчера остановились, задавал новые вопросы, поглядывая в уже заполненные листы, переспрашивая уточняюще, пока не добивался от свидетеля краткой и недвусмысленной формулировки, после чего замолкал и писал аккуратно, медленно, сразу набело, оттопырив правое плечо, и вслух зачитывал написанное. Лузгин согласно кивал или поддакивал, и они двигались дальше.

Из рассказа про Мыколу – детального, с яркими фактами, психологическими наблюдениями и геополитическими выводами – следователь записал лишь три строки, зато подробно спрашивал о Махите и так же подробно конспектировал все, что Лузгин говорил о нем. Но и здесь с разной долей внимания: эпизод с приездом Дякина, заложниками в Казанлыке и выкупом за внучку был им почти проигнорирован, зато самым подробнейшим образом фиксировался любой даже не факт, а слух или предположение о связях Махита с акционером «Сибнефтепрома» Мамедовым. Возможно ли через этот контакт проникновение в компанию отмытых наркодолларов? Является ли сам вышеозначенный Махит прямым или опосредованным акционером «Нефтепрома»? Не выдвигались ли террористами требования, связанные с экономической политикой или собственностью нефтяной компании? Не звучали ли угрозы проведения терактов на объектах СНП? Заметил ли Лузгин среди захватчиков знакомых ему работников «Сибнефтепрома» или сервисных организаций? По касательной вспомнили даже пропавшую внучку: следователь спросил Лузгина, возможен ли, по его личному мнению, такой способ осуществления выкупа, как передача иным лицам части принадлежащего Ивану Степановичу Плеткину пакета акций компании «Сибнефтепром», и обсуждался ли он, данный способ, лично Лузгиным в разговорах с упомянутым акционером. «Нет, – сказал Лузгин, – не обсуждался».

В вечерних новостях по телевизору Лузгин смотрел, как хоронили всех погибших при захвате и штурме поезда. Народу было много, гробы долго несли по центральному проспекту, Лузгин увидел свой высокий дом – мелькнул на заднем плане, потом шли кадры с городского кладбища. Подумал, что вряд ли когда-нибудь узнает, где похоронили Николая. Приоткрылась дверь, бочком протиснулась Тамара, прошла немного мелким шагом и вдруг побежала к нему, закрыв лицо руками. Лузгин рывком поднялся на постели, схватил ее в охапку и стал гладить по спине, приговаривая: «Ну что ты, что ты, ничего не поделаешь…». Вот все и кончилось, подумал он, вот все и кончилось.

Утром в палату влетела медсестра, бросилась к окну, раздернула шторы. «Нет, вы смотрите, смотрите!» – воскликнула она, привставая на цыпочки и поправляя на груди халатик. Лузгин и так уже смотрел – на гладкие колени, мягкий изгиб спины, курносый носик в профиль – и слушал рев моторов за окном. Черт, надо позвонить, который уже день прошел, совсем башка дырявой стала, так вот же сотовый лежит, сейчас уйдет эта пампушка, которая весьма, надо сказать, весьма, и надо позвонить, все рассказать и извиниться.

– Нет, вы смотрите! – снова закричала медсестра. Лузгин сказал:

– Я это уже видел.

18

Зал был большой и зябкий, с узорчатым мраморным полом и куполообразным потолком разноцветного стекла, и представлялось, что сидишь в каком-нибудь католическом соборе. Место в первом ряду, где устроили родственников, ему досталось с краю, а не рядом с женой, как того, наверное, требовали ритуальные приличия, и он был этим неприятно озабочен, зато в любой момент мог потихоньку выйти покурить, не привлекая к себе укоризненных или вопрошающих взглядов. В зале играла негромкая скучная музыка, но даже она, казалось, умерила и без того чуть слышное свое дыхание, когда появился президент нефтяной компании «Сибнефтепром» Эдуард Русланович Агамалов. Он постоял секунд тридцать в положенном месте, вытянув руки по швам и глядя в лицо умершему человеку, затем подошел к родне. Агамалов по очереди наклонялся к сидящим, обнимал их за плечи и что-то говорил на ухо. Ряд был длинный, и после Лузгина уже располагались кто хотел – на Лузгине родня кончалась, но Агамалов, видимо, решил, что еще раньше, и последней, кому он оказал внимание, оказалась приехавшая сегодня утром из Новосибирска Тамарина тетка, младшая сестра Нины Никитичны, сидевшая за два стула от Лузгина. Агамалов распрямился, вздохнул со значением и размеренным шагом направился к выходу. В это время Лузгин, сидевший нога на ногу, их переменил – уж больно быстро затекали, и Агамалов краем глаза уловил движение, повернул голову и узнал Лузгина. Почти споткнувшись, «генерал» остановился и направился к нему, на ходу протягивая руку.

Лузгин от неожиданности встал. Неправда: потому и встал, что ждал и был разочарован, когда Агамалов закончил на тетке и до него не добрался.

– Сочувствую вам, – проговорил Агамалов, нахмурив красивые южные брови. – Примите мои соболезнования. И вот еще что… – Он слегка притянул Лузгина к себе и повлек в сторону выхода, левой рукой чуть касаясь лузгинской спины. – Сейчас в семье будет трудное время. Я знаю, что это такое, я сам… – Он по-восточному прижал ладонь к сердцу. – Поддержите их как мужчина. Вы писатель, мудрый человек, вы найдете слова. И заканчивайте вашу книгу. Я слежу, слежу… – Агамалов поднял палец и позволил себе улыбнуться. – Если что, звоните, вас соединят. До свидания.

Как-то сам собою, по инерции, Лузгин проследовал за ним к дверям, постепенно увеличивая дистанцию, вышел на крыльцо, полез в карман за сигаретами. Он смотрел, как президент компании легко сбежал вниз по ступенькам и скрылся в недрах лимузина, сразу рванувшего с места, подняв снежную пыль и оставив легкое облачко зимнего выхлопа. Как же он нравился в эту минуту Лузгину – молодой, ухоженный, богатый, властный, одним прикосновением своим на публике способный, пусть на время, сделать любого человека куда значительнее, чем он есть на самом деле. Последнее Лузгин тут же отметил на себе: из дверей то и дело неспешно, задумчиво, как это и положено на прощании с умершим, выходили разные незнакомые Лузгину люди, и все они, пока Лузгин курил, приветливо кивали ему или кланялись. В который уже раз – третий, боже, третий! – за эти северные месяцы Агамалов по какой-то одному ему ведомой причине одарял Лузгина крошечной веточкой от пышного древа своего величия.

Когда он вернулся в траурный зал, его немедля оприходовал Боренька Пацаев и в дюжине шагов от постамента довольно громко забубнил, что есть команда поработать с имиджем Хозяина, особенно по части меценатства. «Ты бы зашел, подключился, – бубнил Боренька, – а то швыряем деньги, а системы нет, вот и толку маловато. Ты же умный, зайди завтра в пять…». По лицам сидящих и стоящих невдалеке людей Лузгин понимал, что они слышат их неуместный разговор, но не было в этих лицах осуждения: раз говорят – значит, имеют право, и это право дано Хозяином, никак не ниже, и есть такая верховая жизнь, такие важные дела, что и в присутствии покойника их надобно и можно обсуждать.

С Ломакиным они договорились, что тот подъедет ко Дворцу нефтяников, где запланировали прощание, и будет из небольшого далека наблюдать за дворцовым крыльцом. Лузгин, перекуривая, старательно обозревал окрестности, но так и не приметил друга Вальку и отругал его за разгильдяйство. Диктофон лежал во внутреннем кармане пиджака; Лузгин запястьем ощущал его твердую плоскость, поправляя расползавшийся то и дело узел шелкового галстука, черного в синеву. Время пришло, подумал он, само собою так ничего и не разрешилось.

А он посчитал, было, что решилось, кончилось, когда жена бочком протиснулась к нему в палату. Он не ошибся: страшное случилось, однако же, не с тем, о ком он второпях, а в общем-то, и загодя подумал, потому что, как ни стыдно самому себе признаться, такого исхода ожидал.

Старик не умер – умерла его жена. Но не в те жуткие дни и ночи, когда было известно только главное – захват, но ничего нельзя было узнать в подробностях, никому было не дозвониться, а тем, кто все-таки дозванивался, ничего существенного не сообщали. И не в страшное утро, когда стало известно о штурме, что есть жертвы, поезд вот-вот прибудет, и все бросились на вокзал, но оцепление стояло насмерть под плачем и криками женщин, солдаты никого не пропускали, расступались лишь для того, чтобы позволить выехать машинам «скорой помощи». И не в больнице, когда увидела заросшего щетиной, отощавшего, с чернотой под глазами, но живого, нетронутого, с улыбкой провинившегося школяра. Только вечером, когда из дома ушли дочери и она мыла на кухне чайную посуду, так и упала с чашкой, врачи сказали – тромб. Хватились лишь к полудню: не пришла в больницу, не отвечала на звонки…

В иерархии «Сибнефтепрома» она до поздней своей пенсии числилась в немалой должности, и провожали ее столь торжественно не только потому, что она когда-то вышла замуж за старика, с которым познакомилась в рабочей столовой на промысле. Совсем молодой, но уже с командирскими замашками, впоследствии высоко его вознесшими, будущий тесть полез тогда без очереди на раздачу и был одернут – в буквальном смысле, за рукав – молоденькой будущей тещей. Нечто подобное, согласно официальной легенде, позже приключится с Агамаловым, и даже в этом совпадении казенные летописцы с умилением высмотрят некую преемственность поколений.

На следующий после смерти тещи день случилось еще одно событие: вернулась внучка Анна.

Все было просто. Он дремал после невкусного обеда на больничной койке, когда ему на мобильник позвонил Махит и сообщил, что девушку нашли. Лузгин сказал: «Спасибо», – и голосом выдал себя. «Ты по-прежнему думаешь, что это мы? – с веселой издевкой произнес Махит. – Не хотел говорить, но скажу…». И сказал, что Анну Важенину его люди легко и быстро отыскали в общине наркоманов-растафарианцев в соседнем городке Усть-Яхе, куда она сбежала на попутке вместе со своим новым другом, тем самым вторым «подписантом», в ночь омоновского рейда. Девчонка не желала ни звонить, ни возвращаться, пока ей не сказали о смерти бабушки и не врезали по хорошенькой морде. Люди Махита и привезли ее в город. Лузгин не видел старика до похорон, а потому не знал, как он встретился с внучкой. Сам же Лузгин лишь сообщил жене, что пропавшую Махит нашел, сдержал слово. Жена снова плакала и благодарила Лузгина, отчего на душе у него скребли кошки и хотелось выругаться матом. Хорошо хоть бабка никогда ничего не узнает, думал он, умерла с любовью в сердце к этому отродью.

…Похороны прошли организованно, по канону и без сбоев; Лузгин, похоронивший многих, в этом понимал. Излишне, правда, торопились у могилы, но и здесь был человечный смысл: боялись поморозить стариков и старух, а они-то, в основном, и поехали на кладбище в этот солнечный и очень холодный предновогодний день. Поминки справили в столовой СНП по высшему разряду – блины с икрой и пироги со свежей нельмой. Потом родных перевезли в квартиру старика, где тоже ждал накрытый стол. Вместе с ними в автобусе поехал и первый вице-президент «Сибнефтепрома» Виктор Александрович Слесаренко. За столом уселся старшим; когда говорились прощальные речи, клал левую руку на плечо старика, тот сразу заметно сникал, будто начальник своей ладонью придавливал его. Потом сидели и закусывали. Слесаренко, наклоняя лицо, о чем-то неслышно рассказывал Плеткину, старик кивал и тоже обнимал его за плечи, и Лузгин догадался, что начальник говорит вдовцу о том, что сам он тоже потерял жену и как он сейчас старика понимает. В этом не было ничего плохого, неестественного, все было к месту и ко времени, и тем не менее, глядя на Слесаренко, Лузгин испытывал едкое чувство неловкости, как будто тот, пусть и из лучших чувств, пытался свести к некоему общему знаменателю сугубо личное горе старика и тем это горе унизить. Вскоре начальник откланялся, Лузгин со стариком проводили его до дверей, за которыми ждала охрана. Старик вернулся в гостиную, а Лузгин пошел на кухню покурить с тронувшей душу мыслью, что теперь уже некому будет гонять его и бранить за вредную эту привычку.

На кухне у плиты стояла Анна, в пальцах – сигарета на отлете, и смотрела на кастрюлю, в которой что-то грелось. Лузгин приткнулся боком к подоконнику, поближе к форточке. Анна безразлично посмотрела на него и уставилась в кастрюлю.

– Правду деду никогда не говори.

– Какую правду? – ясным голосом спросила Анна.

– Да тише ты, – со злостью прошипел Лузгин. – Дурочкой-то не прикидывайся. Будет спрашивать, скажи – увезли. Куда – не знаешь. Потом нашли. И все. Он в детали вдаваться не будет.

Анна хмыкнула и пожала плечами.

– Если хоть немножко совести есть, будешь молчать.

– А у вас у самих совесть есть?

– В каком смысле? – изумился Лузгин и чуть свою сигарету не выронил. Анна, подбоченясь, смотрела ему в глаза, и эта поза вкупе с сигаретой в тонких пальцах и бледным, в ярком макияже, кукольным лицом была по-взрослому бесстыжей.

– В этот концлагерь, в эту психушку… – Губы ее задрожали и стали кривиться. – Меня… Вам не стыдно было, у вас совесть была?..

– Тише ты, дура! – шепотом крикнул Лузгин. – Кто тебя колоться заставлял, мы, что ли? Дедушка с бабушкой? Дед чуть с ума не сошел, когда ты пропала. Ты о других людях вообще-то думать в состоянии? Или только о себе?

– А че такое? Я взрослый человек, – сказала Анна, – мне от вас всех ничего не надо. Просто оставьте меня в покое. Все. Особенно вы… дядя.

Она смотрела на него с бетонным эгоизмом молодости, и Лузгин на миг позавидовал тому махитовскому сыщику, что вмазал ей по наглому красивому лицу. С какой же порочной издевкой она сказала это: дядя… За что, подумал он про старика, за что природа карает нас любовью к такой вот откровенной мерзости, за что она мучает нас? Он говорил это мысленно во множественном числе, и себя причисляя к любящим: так ему было удобнее, так он имел больше прав ненавидеть стоявшую перед ним молодую красивую женщину

Потом все разошлись, разъехались, – непьющий Константин Важенин всем предлагал извозчичьи услуги, – остались лишь они со стариком и приезжая сестра покойницы, сразу поднявшаяся в отведенную ей верхнюю комнату и неслышно пропавшая там. Старик был трезв, и хоть время катилось к полуночи, предложил еще немного посидеть на кухне: сам достал из холодильника только что убранные туда тарелку с недоеденными блинами и початую бутылку водки, налил себе и Лузгину и выпил, не чокаясь и не предлагая. Лузгин выпивал с ним и в поезде, в первую ночь захвата, когда бандит сказал им весело: «Кушай, пей давай!» – и сегодня на поминках тоже. Старик ни разу не спросил его, почему он вернулся к спиртному. Про себя же Лузгин решил, что по-прежнему пить он не будет, а только выпивать по достойному случаю, ибо страх перед водкой пропал, и он верил, что отныне он всегда сумеет вовремя остановиться. Полная трезвость представлялась ему теперь такой же болезненной ненормальностью, как и беспробудное пьянство, а он хотел жить жизнью нормального здорового человека.

– Нина была редкая зануда, – сказал старик, пальцем снимая с губы залипшую икринку и рассматривая ее через очки. – В этой огромной хате я постоянно на нее натыкался. – Он щелкнул большим пальцем, икринка исчезла. – Постоянно… Редкое качество – все время под ногами… Я иногда думал, все мы в этом возрасте об этом думаем, что если вдруг она умрет… ну, раньше, то мне здесь будет пусто. Натыкаться будет не на кого. Вот так… А я на нее теперь еще больше натыкаюсь. Везде, куда ни посмотрю. Вот чашка, видишь?

Лузгин посмотрел и кивнул.

– Запретил выбрасывать, пусть стоит. Или надо было выбросить, как думаешь?

– Не знаю, – ответил Лузгин, – никак я не думаю, батя.

Он и за столом его так называл, и никто на это не обратил внимания.

– Тамаре скажешь, пусть сюда переезжает. Без женщины не справимся.

– Лучше вы сами. Она вам дочь.

– А тебе – жена.

– Да как сказать…

– А вот так и сказать. Подурили, и хватит.

– А почему она у вас-то не жила? – спросил Лузгин.

– Это я виноват, – сказал старик. – Поклонник к ней ходил, мне не понравилось, я ей сказал, она обиделась. Но в голову не бери, ничего там не было такого. Да и сам, это, знаешь, кончай… Ну, ты понял. Лишнее все это.

– Не все так просто, батя.

– Все просто, – с угрозой и приказом в голосе проговорил старик. – Все просто… Я же не требую ничего такого. Живите, как люди живут, и достаточно. Неужели нельзя?

– Внешне можно.

– А я ничего и не требую… Налей еще, но не помногу. О черт, – сказал он удивленно, поглядев на часы, висевшие на стене. – С Новым годом, Володя.

– С Новым годом.

– Такой вот у нас Новый год… Черт, надо было всех оставить, встретили бы по-людски.

– Не надо, – возразил Лузгин. – Пусть дома встретят, зачем здесь… Вот тетку-то могли позвать. Мне сбегать?

– Да ну ее, – сказал старик, – терпеть я ее не могу.

– А что так?

– Да тоже зануда. Такая, знаешь ли, завистливая мелкая зануда. Все никак простить мне не может, что я ее семью из Новосибирска сюда не перевез и не посадил на деньги. А хотела, всегда хотела, и сейчас хочет. Давайте, говорит, я здесь до сороковин поживу, помогу по хозяйству… Черта с два! – Лузгин непроизвольно покосился в дверь: с одной стороны хорошо, что прикрыли, но вдруг она за дверью прячется, подслушивает? – Завтра на кладбище съездим – и на вокзал, на вокзал, к чертовой матери!

– Ты потише, Степаныч, – посоветовал Лузгин, – неудобно выйдет.

– Да пошла она… Деньги как давал, так и буду давать, а отираться здесь не за чем, к черту.

Нет, все-таки он крепко выпивши, подвел итог Лузгин режущему ухо чертыханью старика. И где-то здесь была банка со сбором, с утра и на ночь по стакану, кто ж теперь его варить-то будет? Тамара, если знает как?

– И этому своему скажи, что денег я не дам.

– Кому сказать, какие деньги?

– Да знаешь, не прикидывайся… Бандиту этому.

– Махиту? – уже угадав тему, спросил Лузгин.

– Ему, засранцу.

– Вот как…

– А чего ты хотел? Они же ни черта не сделали.

– В каком смысле?

– А в том, что Анька-то сама сбежала, вот в каком!

– Кто вам сказал? – изумился Лузгин.

– Она и сказала… Что увезли, держали, значит, потом она от них сбежала. Да сами и держали, видно, поэтому и обещали, что найдут. Подонки, ненавижу… Заставляли ее мне звонить, чтобы деньги заплатил, но она же гордая, она скорей умрет… Дура, конечно, набитая, знала же прекрасно, что я – любые деньги, мне деньги – сор! Эх, глупая девочка…

Если бы Лузгин не пил, если бы дрянная девка с бесстыжими глазами, намолов почти в точности так, как он и придумал, не приплела старику насчет выкупа, и если бы старик из-за нее, мерзавки, не вычеркнул в один момент из головы всех запертых в казанлыкском амбаре, Лузгин бы удержал рот на замке. Но он не удержал.

Потом, не зная, что делать дальше, он потянулся к бутылке, как тысячи раз до этого тянулся к ней, если не знал, что делать.

– Нет, хватит на сегодня, – сказал старик. – Вот так вот, с Новым годом… Приберешься здесь.

– Ага, – сказал Лузгин. – Доброй ночи.

– А денег все равно не дам.

Старик возвысился над столом – руки в карманах штанов, плечи подняты, на белой рубашке у пояса желтело пятно – след неаккуратного застолья.

– Почему не спрашиваешь – почему?

– Считайте, что спросил.

Старик упер в столешницу кисть с растопыренными пальцами и стал похож на полководца.

– Я сколько хочешь дам, – сказал старик, – но не на это. На автоматы дам, чтобы людей собрать… Любое оружие. Да хоть на танк! Идите и воюйте!.. Слабаки. Воюйте, а не откупайтесь! Вот так и передай.

– Кому? – спросил Лузгин. – Бандитам?

– Да хоть кому, – презрительно сказал старик. – Не важно… А ты… – погрозил он пальцем Лузгину, – а ты… Я думал, ты слюнтяй. А ты – нет, ты можешь, вижу…

– Простите меня, батя, – сказал Лузгин. – Зря я вам это сказал.

– Ты меня не жалей. Я сам кого хочешь так пожалею… А девка – дура, дура молодая. Но ничего, вот вырастет, детей нарожает – ей отольется, ей тоже отольется… Не пей сегодня больше.

– Один не пью, – сказал Лузгин.

– Вот и не пей. Тамаре, значит, передашь.

– Передам.

– Ну, с Новым годом…

Лузгин помыл посуду и насухо вытер ее полотенцем. На плите были пятна от пригоревшего жира, он отдраил плиту каким-то порошком, напоминавшим с виду соду и пахнувшим плохим одеколоном. Задвинув стулья под стол, он мокрой тряпкой, а затем и полотенцем протер столешницу, отметив попутно, что при теще они бы сидели за скатертью – вот оно, первое отступление, и прав старик: здесь надобно быть женщине. Он открыл форточку, чтобы проветрить кухню (сидели взаперти, старик боялся сквозняков), услышал удаляющийся рокот мощного газотурбинного двигателя – по улице катил эсфоровский патруль.

Он ушел в кабинет, отыскал в карманах мобильник и позвонил Ломакину. Тот был весел и пьян, на заднем плане в трубке гудели голоса, частью женские, смазанные музыкой.

– Слушай сюда, – сказал Лузгин. – Завтра в четыре… То есть сегодня… Да не утром, а днем. Во Дворце молодежи бал прессы. Подъезжай без пятнадцати – я передам.

– Что? – заорал Ломакин. – Что передашь?

– Что надо.

Ломакин помолчал, затем спросил уже серьезно:

– Что, получилось?

– Получилось.

– Отлично, Вова, отлично! Буду как штык… А то давай сюда, к нам, я машину пришлю, а?

– Мне неудобно, ты же знаешь.

– Понял, вопросов нет. Вовка, ты молодец, я тебя обнимаю! Я всегда знал, что ты сумеешь это сделать!

– Много не пей, – сказал Лузгин и отключился.

Он мог бы передать проклятый диктофон Ломакину гораздо раньше, когда тот примчался-таки ко Дворцу нефтяников за десять минут до выноса. Уже одетый в уличное, Лузгин торопливо курил на крыльце – надо было успеть вернуться в зал и занять свое место в процессии. Благополучно, если отбросить некоторые частности, разрешившаяся история с Анной Важениной роковым образом заводила другую историю, ломакинскую, в абсолютный тупик. Он и высвистал Вальку с мыслью все-таки передать ему запись, а там будь что будет, однако же новый контакт с Агамаловым, его прямое приглашение звонить и фраза «Вас соединят» вселили в Лузгина еще одну надежду, что дело может выгореть иначе, другим путем, без связи с тестем и давним тем печальным происшествием. Он это и сказал Ломакину, торопливо докуривая на крыльце, и тот кивал и соглашался, но видно было – не верит, не надеется, что этот путь, однажды провально опробованный, к чему-то приведет. Лузгину было жаль старика, жаль Ломакина и Славку Дякина, а старику было не жаль никого, кроме себя и гадкой внучки; Ломакину же вовсе никого было не жаль, без всяких этих разных «кроме». Вот и танцуй меж ними, да так, чтоб никого и локтем не задеть…

С утра они поехали на кладбище, где народу было меньше, а мороз сильнее. То ли ночной ветер, то ли безбожная рука кладбищенского бомжа все переворошила на могиле, Тамара плакала, Лузгин потихоньку ругался, но все прибрали и составили как надо, поправили цветы и ленты, по рюмке выпили – так повелел старик; сам он не делал ничего, молча стоял возле могильного холмика, сцепивши руки за спиной, не снявши шапку: дочь Катя сказала «простынешь» и запретила снимать. Никак не могли зажечь свечку – ее задувало, как только из руки переносили на могилу.

В обед посидели родней, новосибирская тетка еще раз пыталась остаться, старик заявил: «Я тебя лично свезу на вокзал», – и тему закрыли со слезами и успокоительным шепотом. Лузгин поел горячего и подремал часок в кабинете, прислушиваясь к голосам. Он уже передал жене решение старика, и та восприняла его как должное, но с таким жертвенным видом, будто бы ее навечно забирали в монастырь. Вот этого и кой-чего другого он в ней терпеть не мог, но много лет терпел и вновь потерпит какое-то время.

– У меня дела, – сказал Лузгин, натягивая ботинки в прихожей.

– Я знаю, – сказала жена.

– Это не баловство, а серьезное мероприятие. Я должен там быть.

– Конечно, конечно, – сказала жена, и это прозвучало как «я маму только что похоронила, а ты идешь на вечеринку развлекаться». Лузгин и в самом деле мог бы никуда сегодня не ходить, как и вообще не делать в жизни многого другого, по мнению жены, совершенно для семьи бесполезного. Мир за пределами семьи воспринимался женой как некий вспомогательный, в то время как Лузгин считал наоборот.

На площади перед Дворцом молодежи, где наскоро слепили снежный городок, долбила музыка, раскачивались под ветром и солнцем гирлянды фонарей, парусили цветные палаточные тенты, и от них свежо, задорно тянуло дымом и шашлыками. Он был не голоден, но запах этот невозможно было просто пересечь. Валентин уже маячил у подъезда, Лузгин окликнул его и замахал рукой.

Взяли по сто грамм и по шампуру, еще раз поздравили друг друга с Новым годом. Народ вокруг был пьяный и по-пьяному веселый. Налево от Дворца, на перекрестке, стоял крашенный в белое хищный эсфоровский танк в окружении автоматчиков; к ним со смехом приставали подвыпившие девки в толстых русских сарафанах и фотографировались в обнимку. Танк от нечего делать вяло шевелил длинным «хоботом», румяная девка пыталась на нем повисеть, допрыгнуть не могла и грузно падала на задницу.