Текст книги "Стыд"

Автор книги: Виктор Строгальщиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

Миллиардер был маленького роста, но сложен пропорционально, а потому на снимках выглядел естественно. Встречая Лузгина, Агамалов поднялся и вышел из-за стола (ага, отметил про себя Лузгин, простому клерку вряд ли оказали бы такую почесть), взглянул на гостя не без вежливого интереса. Лузгин представился; Агамалов пожал ему руку и пригласил за столик в углу кабинета, сервированный чаем с печеньем. «Ну вообще!» – подивился Лузгин.

– Как здоровье Ивана Степановича? – Агамалов расстегнул пиджак и слегка откинулся на спинку кожаного кресла. Костюм у него был серый с голубым отливом, – чуть посветлей лузгинского, – и черно-синий галстук в мелкую крапинку Лузгин отметил хороший неброский загар, здоровую гладкость лица, ясный взгляд и отсутствие мешков под глазами. На своем веку он немало повидал нефтяных и прочих «генералов». Были они, за редким исключением, двух основных пород: или худые, скуластые, с бухенвальдскими запавшими глазницами, или мордастые, с бульдожьим взглядом, красными после вечного «вчерашнего» лицами.

– Спасибо, хорошо, – сказал Лузгин. – Он мне теперь не просто тесть, а вроде бы начальник. – Лузгин запустил эту фразу пробным шаром, нащупывая тональность будущей беседы, но Агамалов лишь кивнул и продолжал смотреть на него, не меняя выражения.

– Эдуард Русланыч, – Лузгин позволил себе осторожную вольность в президентском отчестве, – вас ознакомили с основной идеей построения книги?

Агамалов кивнул.

– Вы ее одобряете?

Последовал новый кивок, причем голова Агамалова, словно «качалка» на промысле, каждый раз отклонялась вверх и вниз на четко отмеренное расстояние. Хороша беседа, уколол себя Лузгин.

– Вы курите? – ровным голосом поинтересовался Агамалов. Лузгин печально улыбнулся: грешен, мол, но что поделаешь! В компании действовал соответствующий и весьма строгий запрет, как, впрочем, и во всех других присутственных местах этого славного города. Ходили слухи, что летом запретят дымить даже на улицах, но Лузгин намеревался смыться раньше.

– Давайте закурим, Владимир Васильевич.

Лузгин оторопел по двум причинам: имени-отчества и смысла предложения. Он вынул свой «Кэмел», Хозяин благодарственно кивнул и закурил, протяжно выпуская дым и вертя в пальцах сигарету.

– Мне бы хотелось начать с биографии…

Агамалов слушал его все с тем же выражением вежливого интереса. Но, когда Лузгин потащил из кармана диктофон, остановил коротким жестом: нет, не надо. Лузгин подрастерялся, а потом решил, что правильно, первая встреча, тут важен контакт, доверительность, машинка все испортит.

– …В итоге, может получиться интересно.

– Спасибо. – Агамалов поднялся из кресла.

– Как мы дальше построим работу? – Лузгин хотел, чтобы Хозяин прямо сейчас назначил дату новой встречи.

– Обратитесь к Пацаеву. – Агамалов выпустил лузгинскую ладонь и направился к столу – прямой, уверенный, неспешный. Вот оно, сказал себе Лузгин. Персонажи высшей власти были ему неплохо знакомы: и с Ельциным в Кремле однажды поздоровался за ручку, и министров видал, и депутатов, и больших генералов, но то была власть от власти, власть положения, итог борьбы, интриг, силы и страха. И вот впервые он узрел, как выглядит вблизи другая власть – от собственности, денег, от богатства. Каким манером вычислил его Курбанов, что за особым нюхом обладал тот старый пьяница и бабник?

Коридор между блоками был выстроен слегка в наклон, и Лузгин как бы снисходил с таинственных высот к людям обычным и непосвященным.

– Ну что? – спросил его Пацаев.

– Приятный мужик, – ответил Лузгин. – Велел обратиться к тебе.

– Ну, обращайся.

Бородой, мордастостью и пузом Боренька Пацаев смахивал на подзабытого писателя Юлиана Семенова.

– Надо составить и согласовать график встреч.

– Каких встреч?

– Моих с Хозяином.

– Да ты что? – удивился Пацаев. – Какие встречи? Скажи спасибо, что он вообще тебя принял.

Лузгин почувствовал, что медленно краснеет.

– А как же основной рассказ? Биография там, детство, приобщение к профессии… Он же одобрил!

– Вот и хорошо. Садись и пиши.

– А где же факты?

– Дам я, дам тебе факты. – Пацаев кивнул на компьютер. – Откроешь президентский файл, там сколько хочешь.

– А детали, нюансы!..

– Ты че, мужик, – обиженно сказал Пацаев, – думаешь, ты первый такой умный? Все тысячу раз переспрошено и переписано. Даже про любимую козу.

– Какая, блин, коза?

– Любимая коза деревенского бедного детства. И про постоянное чувство голода, преследовавшее нашего героя на протяжении долгих студенческих лет. И про столовую, в которой он женился – все есть, Володенька, осталось только творчески переработать, окинуть свежим взглядом…

Вот же гадкий старик, вот же умница, восхитился Лузгин, все он знал наперед… А что ж ты сам, болван, неужто полагал всерьез, что твоя хилая задумка станет неким откровением, что Агамалов о себе молчал всю жизнь и вот теперь раскроется перед случайным летописцем? И ведь старик тебе советовал: читай, что там на полке понаставлено… Нет, мы чужого не хотим, мы будем первые!

– Послушай, Боренька, – спросил Лузгин, – тогда зачем он вообще меня принял? Я ведь ни слова на пленку не записал.

Пацаев поднял руки, словно в плен сдавался.

– Мужик, ты че? Он же тебе подарок сделал! Да завтра вся контора будет знать, что Хозяин с тобой целый час пробеседовал. Целый час, понимаешь? У нас есть люди, и немаленькие, всю жизнь здесь ошиваются, а он им и пяти минут не уделил ни разу, а тебе – целый час. Теперь ты большой человек, можешь ходить с озабоченным видом, любые двери пинком открывать…

– Да я… – начал было Лузгин и осекся. Если Пацаев прав (а прав он однозначно), то и ему не следует рассказывать, что был отнюдь не час, а много меньше.

– Спасибо, Боря. Ты умный человек.

– Да и ты таким кажешься.

– То, что вам кажется, не соответствует истине. – Лузгин вздохнул, понурив голову. – Увы, на самом деле я куда умнее, чем вам кажется.

Пацаев рассмеялся, в бороде сверкнули зубы.

– Дай списать. Потом скажу, что сам придумал.

Пацаева в конторе не любили, Лузгин уже не раз имел возможность в этом убедиться. В табели о местных рангах Боренька, по диплому значившийся учителем физкультуры, являл собой некое мужское подобие Мадам – шлялся за Хозяином с места на место, занимался всем и вся, даже общежитием командовал на «точке», заочно окончил московский журфак и вырос до начальника пресс-службы, где окопались молодые родственники высших менеджеров СНП. Пацаев их гонял, ругался матом, невзирая на родство и пол, но был неприкасаем. В свое время Лузгин достаточно профессионально занимался «пиаром»; на его взгляд, пресс-служба Бореньки работала не слишком. А впрочем, ничего гениального от нее и не требовалось. «Сибнефтепром» владел этим городом как собственной усадьбой и в пропаганде не нуждался. Большим «пиаром» для Москвы и заграницы занималось целое агентство, прописанное на Цветном бульваре и Бореньке не подчинявшееся. Сам же Пацаев в основном сосредоточился на домострое: одну квартиру ремонтировал, другую продавал, менял «Лэнд-крузер» на «Лексус»; не знал, что делать с домом возле Сочи; на местной даче год как не бывал, сгнила, наверное, да ну и хрен с ней, он не садовод, а бани здесь – в любой конторе. Пацаев «завязал» давно, после аварии на трассе, когда чуть не угробил пассажира и сам уцелел просто чудом, полгода лежал в гипсе. Племянница главного инженера, которую Боренька гнобил пуще прочих своих сотрудников, с удовольствием открыла Лузгину, что тем несчастным пассажиром была чужая баба, и муж той бабы долго психовал и требовал суда, но Агамалов спас, дело закрыли, и с той поры Пацаев не пил, но любил смотреть, как пьют другие.

– Гляди сюда. – Боренька навалился пузом на лузгинское плечо и защелкал «мышью». – Вот биография. Вот рассказы жены, однокурсников, вот мама из деревни. Отец умер, не успели раскрутить… Здесь все, что про Хозяина писали в прессе. Тут разные высказывания: Агамалов о первопроходцах, Агамалов о развитии отрасли, Агамалов о России, о дружбе, науке, литературе… Да обо всем, сам видишь. Вот мнения о нем: ветераны, политики сраные, вот президент, премьер-министр, вот совладельцы из «Аноко», мать их дери, вот артисты, писатели и прочее говно, которое он кормит…Здесь фотоархив… А, нет, минутку, давай назад… Вот! Краса и гордость нашего архива – личные дневники Хозяина с семьдесят восьмого по девяносто первый годы. Файл – открытый, но с визой на пользование.

– Что значит – с визой?

– А значит, будешь мне показывать, что и зачем берешь отсюда.

– Боренька, я взрослый человек, – пропел Лузгин в теноровом регистре, – я тебе все покажу без утайки. И не только тебе.

– Мне и только мне, – раздельно произнес Пацаев.

– А старику, если попросит?

– Не попросит. Он тоже взрослый человек. Ладно, брось все это, нас в пресс-клубе ждут. Собирайся, а я на дорожку развешу «родственничкам» тихих звездюлей…

Стол Лузгину определили в пацаевском кабинете – три прочие комнаты пресс-службы были забиты «родственничками» под самую завязку. Пацаев вышел, тяжело ступая, и вскоре его хриплый баритон уже катался от стены к стене. Лузгин достал мобильник.

– Говори, – буркнул в трубке Ломакин.

– Я встретился, – сказал Лузгин. – Один в один.

– Отлично. Как старик?

– Я полагаю, рановато.

– Ну, сам смотри… – Ломакин помолчал. – Короче, дожимай. Деньги нужны?

– Пока хватает.

– Тогда отбой, – сказал Ломакин.

– Погоди! – тихо крикнул Лузгин. – Ты мне нужен.

– Я не в городе. Буду послезавтра, – сказал Ломакин и отключился.

– Готов? – спросил Пацаев. Глаза его сияли.

– «…Лик его ужасен, движенья быстры, он прекрасен!»

– А что? – Пацаев подбоченился. – Развесишь звездюлей, и настроение лучше.

– Боренька, – почти что с ласкою спросил Лузгин, – как ты можешь развешивать этих самых звездюлей, если сам ничего не делаешь? Я же здесь две недели, я вижу. Тебя на месте почти не бывает.

– Ну и что! – Бореньку лузгинская подковырка нисколько не рассердила. – Я, может, связи завязываю, слухи прослушиваю, мосты мостю, то есть мощу, тьфу, блин! Я тридцать лет здесь вкалываю, я наработался, понял? Могу себе позволить. Одевайся!

По пятницам в кафе под названием «Елочка» (на Кавказе была бы «Чинарочка», а в Африке и вовсе «Баобабочка», абориген зело изобретателен) собирался местный журналистский клуб: пиво за счет заведения, встречи с интересными людьми. В прошлом веке (как звучит, однако!), в начале девяностых, Лузгин тут побывал, но не в качестве главного гостя – прилетел в командировку, захотел хлебнуть с коллегами, позвонил, его и пригласили. В тот клубный вечер свои рассказы читала маленькая смуглая писательница-ханты, когда-то начинавшая хорошей русской прозой, позже канувшая в мистику национальной исключительности. Лузгин ее слушал внимательно. Писать она не разучилась, ритм был упругий, с выверенными синкопами. Вокруг пили пиво и водку и разговаривали громче с каждой рюмкой. Потом случились танцы; писательница съежилась в углу под охраной двух приживалок-подражательниц и грозно взирала на извивы шабаша. Была она особою небедной: и ранние ее рассказы издавались за границей хорошо, а последняя книга, в стиле Стивена Кинга, и вовсе, по слухам, пошла в мировые бестселлеры.

Лузгин рассказов не писал, и читать ему нынче было нечего: от него ждали устных импровизаций на тему зоновского беспредела. Хоть он и зарекался не трепаться, даже слово дал Ломакину, но, как говаривала бабушка, вода дырочку найдет. Там намек, здесь словечко, и вот уже половине города известно, что прибыл некий журналист, который «видел сам».

– Ты долго не болтай, – посоветовал Боренька Пацаев, когда поднимались на крыльцо кафе. – Потом лучше в «Империал» сходим. – «Империалом» звалось гнездо игрального разврата в бывшем городском Дворце культуры профсоюзов.

– А пойдем туда сразу! – предложил Лузгин.

– Ты что, обиделся? – не оборачиваясь, поинтересовался Пацаев.

Они явились вовремя, но в зале было пусто. «Отдыхайте пока», – предложила им распорядительница клуба. – «Курить здесь можно?» – «Нежелательно». – Лузгин нахмурился. – «Но вам, конечно, дозволяется». – «Спасибо».

– Тогда я тоже, – Пацаев схватил пачку как свою.

– Агамалов-то хотя бы попросил, – съязвил Лузгин.

– Он у тебя стрельнул? – обрадовался Боренька. – Он это любит иногда. Официально бросил, все следят… В Белом доме вообще ни одного курящего не осталось. Тебя не обыскивали? Обычно шмонают, или сам выкладываешь. Вот, значит, как… Я эту байку тихо запущу, тебе полезно будет. Но если вдруг еще раз позовет – иди без сигарет, а то Мадам тебе уши отрежет. Значит, так…

Лицо у Пацаева стало хмурым. Вот и этот увидел во мне конкурента, грустно подумал Лузгин. Еще бы, целый час шептался с президентом… Сказать ему, как было, или не сказать? При случае скажу, а нынче пусть немножко пострадает, решил Лузгин.

– Вообще-то «Кэмел» он не любит, – сказал Пацаев и вновь повеселел. – Гляди, богема потянулась… А ты, значит, понял: короче. Людям бы выпить да пожрать.

– Да понял я, – сказал Лузгин.

Короче… Как это – короче? Лузгин уже принял как факт: люди в этом городе не знают толком и знать не хотят, что и почему происходит в трехстах километрах южнее. Ну ладно, Москве наплевать, она далеко за Уралом: ей что Кавказ, что Южная Сибирь, что Приморье – без разницы, она всегда была самодостаточной, столица (нынче) конфедерации России!.. У поляков военные кепки назывались конфедератками – веселые такие, угловатые. Бог с ней, столицей, но эти, местные, друзья и земляки, как им не совестно, зажрались здесь вконец, вот и не чувствуют опасности. Отгородились реками, натыкали застав и пулеметов и думают, что пронесло. Интересно, Агамалов вывез свою мать? Она ведь там, в буферной зоне, в деревне под Вагаем…

С чего начать? Большая война на Юге, распад границ, сотни тысяч беженцев, устремившихся к Северу? Тогда придется объяснять, зачем американцы полезли на Ближний Восток, кто и почему втянул их в драку за нефтяной Каспий… Закон об охране инвестиций, войска ООН, зоны коллективной ответственности? Здесь тоже до конца не ясно, кто поджег фитиль народных бунтов и погромов: формально – профсоюзы с коммунистами, но откуда у нищих оружие, куча денег, листовки и газеты, грузовики и автобусы? Откуда выпрыгнула «Русская Россия», всех сразу оседлавшая, с ее военной дисциплиной, ячейками по всей стране и униформой тысяч комиссаров? А лозунги конфедерации, провозглашение суверенных республик, границы которых удивительнейшим образом совпали потом с зонами коллективной ответственности… И знаменитое решение Совбеза – кому какой кусок достанется, принятое за ночь без дискуссий и формальных проволочек, и лишь китайцы сунутся потом чуть дальше, чем положено, но вскоре отойдут, оставив память о своих кошмарных пулеметчиках на вышках… И что получится? Лекция о международном положении с намеком на вселенский заговор – масонов, инопланетян или черт еще знает кого. Отметается.

Можно проще: моджахеды под Ишимом, на южной границе России, грабеж поездов, создание буферной зоны, партизаны в лесах, блокпосты русской армии, вертолеты ооновцев и его, Лузгина, дурацкое желание скататься на войну. Деревня Казанлык, староста Дякин, моджахеды бригадного генерала Гарибова, в погребе с Валькой Ломакиным, бойцы лейтенанта Елагина, топор и колода, партизаны штурмуют деревню, отход на Ишим, атака с неба… Лузгин по сей день удивлялся, отчего же в последний момент вертолет отвернул. Говорили, что в ооновских «вертушках» – наши летчики. Красиво получалось, как в романе… Скажи спасибо, что живой, выругал себя Лузгин, вот грохнул бы летун еще разок ракетами – тогда уж точно, как в романе. Что, пулеметчики на переправе под Тобольском были марокканцы? Свои, родные, а чесали будь здоров. Вторую лодку в щепки разметелили, один только доплыл, вцепился в борт, его держали за руки (в лодке не было места) до самого берега, но вытащили мертвого – замерз, октябрь, а может, ранен был и умер от потери крови. Поди разберись в темноте…

Отметается. Длинно, многое придется объяснять. В общем, рассказывать нечего. Опрокинуть стакан – тогда само собою прояснится, но Лузгин уже вторую неделю не пил и развязывать пока не собирался.

Кто бы поверил! На шестом десятке лет профессиональный пьяница Лузгин открыл для себя кайф полной трезвости. Когда и спится хорошо, и естся, и руки не трясутся, и ясно в голове, а что от этой ясности печально на душе, так то печаль совсем иного рода, ничего общего не имеющая с хорошо знакомой Лузгину похмельной злой подавленностью. Он даже просыпаться стал пораньше, заваривал чай в кухне-столовой, со второго яруса спускался тесть, пил свой сбор и воровато скармливал Лузгину диетические сырники, испеченные с вечера тещей. Интересно: родители жены были одногодки, но слово «старик» идеально подходило тестю, а вот к теще «старуха» не вязалось.

…Лузгин рассказывал примерно с час. Боренька Пацаев под занавес демонстративно оголял запястье, сверкал массивными часами. Лузгин себя сдерживал, до прямых намеков (мол, жируете, а там…) не скатился ни разу: ему похлопали и объявили танцы.

– Ну все, отчалили, – скомандовал Пацаев.

О Боренькиной страсти к игре в рулетку Лузгину было известно – в «конторе» ехидно судачили: обуял же азарт человека! Пропивал-то, дескать, меньше, чем сейчас проигрывает. Играл Пацаев раз в неделю, с вечера пятницы на субботнее утро, и больше тысячи «зеленых», говорили, не спускал, определил себе рубеж и никогда не перешкаливал. Оклад у Бореньки был три тысячи в месяц, и такое несоответствие слегка интриговало Лузгина.

Дворец был огромный, с множеством лестничных переходов. Боренька летел впереди шумным вихрем, раскланиваясь и обнимаясь, раздавая громкие приветы. На третьем этаже они прошли сквозь темный ресторан, где Пацаев помахал рукой таперу и крикнул мэтру: «Позже, позже!». За рестораном следовали коридор и лестница наверх, кончавшаяся дверью с бархатной портьерой. Охранник у двери заулыбался Бореньке, как брату, но билеты все-таки проверил.

Лузгин ожидал увидеть большой зал с высокими колоннами, как в фильмах про Лас-Вегас, но оказался в лабиринте отдельных комнат, соединенных арками проходов. Под арочными полукружиями висели кованые фонари. Во всех комнатах были люди, но ни одна не выглядела переполненной, как будто некий режиссер всех толково разместил перед съемками. Люди стояли, ходили, сидели за барными стойками, у зеленых и пестрых столов, возле ярко раскрашенных игральных автоматов. Здесь Боренька ни с кем не обнимался, лишь озирался по-орлиному и шествовал далее. «Вот черт, – сказал он у рулетки, – забито все… Идем!». В новой комнате Пацаев шумно вздохнул, поднял руку, девица-крупье ему улыбнулась согласно, и Боренька шустро проследовал к кассе.

– Сам будешь?

– Нет, – сказал Лузгин.

– И правильно. Но зря.

– Да слышал я, что новичкам везет, слышал…

– Кому везет, кому не очень… Ладно, дам разок поставить. Но за спиной не маячь, я суеверный, не люблю… Давай, гуляй тут. Если заблудишься – скажи, чтобы отвели к Марине.

Пацаев уселся на стул за рулеткой, не одарив соседей ни взглядом, ни кивком. «Интересные у них тут нравы и обычаи», – отметил Лузгин, заложил руки за спину и стал прохаживаться.

Конусы света охватывали только столы, на остальном пространстве царил сумрак, манящий и слабо тревожащий. Лузгин то уступал дорогу, то ускорялся, поблагодарив, и снова шел, разглядывая темные спины, яркие руки и лица. Дважды его спросили, не желает ли он. Лузгин сказал, что не желает. Наряды окружающих нельзя было назвать строго вечерними: мужчины без галстуков, с расстегнутыми воротами белых рубашек, в блестящих туфлях и черных или светлых пиджаках. Редкие женщины одеты были с большим изыском и чем-то походили друг на друга.

Возле третьей по счету рулетки Лузгин задержался, привлеченный возгласами и смехом: кто-то то ли продулся, то ли выиграл. Мужчина в светлом костюме и с темным каменным лицом поднялся и пошел ему навстречу, вытягивая из кармана пачку денег. «Ага, продул», – решил Лузгин и шагнул в сторону. Человек чуть не задел его плечом, подошел к кассе, стукнул по стеклу и швырнул деньги в окошко, не считая. Лузгин не без злорадства отметил, что дорогой костюм игрока был явно не к сезону, и рубашка расстегнута низко, и золотая цепь вульгарно широка. Когда мужчина двинулся обратно, держа в ладонях горку фишек, и вышел на свет, Лузгин увидел характерное смуглое лицо, черные волосы в клине рубашки и хмыкнул: все понятно. Игрок занял свое место. Лузгин приблизился, разглядывая лица, прислушиваясь к механическому голосу крупье. Он ни черта не понимал в рулетке, и смысл действий был скрыт от него, представлялся каким-то шаманством. Мужчина в светлом строил свои фишки столбиками разной высоты и цвета, и Лузгина кольнула зависть – и к его деньгам, и к его умению. Живут же люди! И так вот каждый день или хотя бы раз в неделю, как Пацаев… Сам Лузгин на деньги не играл, лишь в юности (по полкопейки вист) в преферанс с телегруппой в гостиницах. А вот в бильярд бы я с тобою потягался, потешил Лузгин гордыню, там тебе не фишки расставлять…

– Вы играете? – спросили его из-за спины.

– Нет, смотрю, – сказал Лузгин и пошел от стола. И как только он это сделал, вся картина, которую он наблюдал секундой ранее, вдруг замерла и высветилась, словно кадр: лица, прически, одежда, выражения глаз, руки над столом и звуки речи с выплесками непривычных нот… И в этой комнате, и в прочих, где он побывал.

Потом, когда ужинали в ресторане, – Боренька сыграл «фифти-фифти» и подкреплялся на второй заход, – Лузгин поделился с ним своим открытием.

– А что ты думал, – Пацаев через стол склонился к Лузгину, – здесь нефтяники гуляют?.. Торгаши! У них бабок выше крыши.

– Фрукты? – знающе выдал Лузгин.

– Ты еще скажи: цветы. Ага! – Боренька нахмурил бородатое лицо. – Наркота! – многозначительно поднял он палец. – Диаспора!.. А бабы – бляди ихние. Вот так, Вовян! – Пацаев дыхнул уксусом, утерся и бросил салфетку на стол.

– Не, строганина без водки…

– Угу, – согласился Лузгин и подумал: чего ж ты обнимался с ними, Боря?

Но о самом главном открытии – случайном, во мраке перехода, когда бросил взгляд на выплывшую в стороне яркую стойку бара и чуть не споткнулся, не ахнул, не выдал себя в темноте – он Пацаеву рассказывать не стал. Когда скажу Ломакину, предположил Лузгин, тот тоже не поверит.

У него теперь были свои ключи от квартиры старика. Один замок врезали неправильно, перевернули, и Лузгин никак не мог запомнить, в какую сторону крутить огромный ключ. Он уж, было, справился, но тут дверь распахнулась, и Лузгин увидел Тамару с зареванным лицом.

– Здесь Катя, – сказала жена, упреждая вопросы.

– Что, опять? – сказал Лузгин.

Жена молча кивнула и отодвинулась. На кухне горел свет, и голос старика звучал, как радиоприемник, – такой же монотонный и бессмысленный.

4

Он высунулся в коридор и проорал:

– Степаныч!

– Чего тебе? – отозвался сверху тесть.

– В каком году создали «Нефтепром»?

– Сейчас спущусь, – помедлив, сообщил старик.

Лузгин вернулся в кабинет и сел за стол. Кто бы мог предположить, что уже через месяц он будет со стариком на «ты» и вообще помирится до некоего партнерства, временами (не пустить бы слезу) напоминающего суровую мужскую дружбу (все, слеза скатилась). И понадобилась-то смешная малость: не хамить, не напиваться и ночевать в квартире, на диване, который теща регулярно застилала в десять вечера с упрямством больничной сиделки, как ни просил ее Лузгин оставить эти хлопоты, стеснявшие его.

– В семьдесят пятом. – Старик сел в угол на диван, одернув брюки на коленях.

– А здесь написано: в четвертом.

– Как посмотреть, – сказал старик. – От «Севернефтегаза» мы отделились в семьдесят четвертом, в декабре, но приказ министра об образовании производственного объединения «Сибнефтепром» датирован мартом следующего года. Это совершенно официальная дата.

– Почему же Лыткин говорит, что он с друзьями отмечает в декабре?

– Они и в марте тоже отмечают, – мрачно усмехнулся тесть и характерным жестом дважды тронул пальцем шею.

– Хороший он мужик, – сказал Лузгин. – Как получилось, что у него с детьми такая дребедень?

– Дребедень! – передразнил его тесть осуждающе. – Вот были бы у тебя самого дети, ты бы так словами не бросался.

– Степаныч! Мы же закрыли эту тему.

Свет от настольной лампы падал на старика в три четверти, как выразился бы фотограф в провинциальном ателье, и четко прорисовывал все строгие неровности породистого крупного лица. Хорош, хорош, еще раз оценил Лузгин, хотел бы я так выглядеть под занавес.

– Дребедень… Что ты знаешь про Фиму? Что вообще ты знаешь про наше время, про то, как люди жили?

– Я знаю, – возразил Лузгин. – Я здесь бывал, встречался.

– Вот именно: встречался. Вот твой дружок Пацаев знает, он с нами был, он с нами жил, работал, хотя тоже… – Тесть повертел кистью руки, словно лампочку вкручивал. – А Фима Лыткин… Был такой случай… – Старик снял очки и зажмурился. – Приехал он с месторождения на партконференцию, его делегатом избрали. А ехать до города «вахтовкой» шесть часов. Домой заскочил переодеться: галстук там, костюм. Время пять, жена еще на работе, дети в садике. Оставил записку – и в трест, потом в горком. Отзаседался, значит, – снова в трест: надо же вопросы порешать, если приехал лично. Короче, домой явился ночью, где-то в час. Дети спят, жена ужин сготовила и ждет, месяца два его не видела. Он, значит, проглотил еду за пять минут, жену в щеку чмокнул – и к двери, робу свою грязную натягивать: «вахтовка» ждет, утром забуриваться. Жена в слезы, он в мат, чтобы, значит, самому не заплакать. Так с матом до «вахтовки» и бежал.

– Он мне про это не рассказывал, – с обидой произнес Лузгин.

– И не расскажет. Ну, разве что выпивши. Ладно, трудись, я пойду, мне поздно уже. И больше не ори.

– Не буду. Доброй ночи.

– Доброй… Да, вот еще что: встретишься с Ефимом – спроси его, как он трактором рулил на Сойке, когда у них фонтан шарахнул. Ну, ты и храпишь, между прочим…

– Что, так и слышно наверху?

– Еще как слышно.

Просторная двухъярусная квартира старика обладала странной акустикой – сверху вниз звуки не просачивались, снизу же вверх имела место полная прозрачность. Лузгин перемещал ковры, устилал лестницу старой гэдээровской «дорожкой», найденной в кладовке, довел тещу до мигрени, но результата не добился. Он хлопал в ладоши и громко спрашивал: «Ну, как?» – а тесть его высмеял: зачем хлопаешь, ведь голос – тоже звук… Все дело в лестнице, твердил Лузгин, потому что из квартиры ниже так не слышно, а перекрытия – стандартные, значит – лестница, в гриву ей хвост, надо думать.

По утрам Лузгин ходил в «контору», копался в файлах компьютера, шастал по сайтам, брал интервью, болтал с прессдевками. Первую главу объемом в тридцать две страницы он нашлепал достаточно быстро и приволок на рецензию Пацаеву, ерзал на стуле, наблюдая, как Боренька быстро скользил глазами сверху вниз, лист за листом, без реплик одобрения, не меняя выражения лица. А ведь Лузгин старался, долго искал интонацию, ритм построения фраз, даже длительность фрагментов размерял и бдительно следил за тем, чтобы абзацы начинались с разных букв. Пацаев дочитал и похвалил: неплохо, молодец, читается. Лузгин решил, что Боренька отделался, ему неинтересно, и вообще по барабану, стал молча собирать бумаги, и тут Пацаев добавил: все хорошо, но документы смотрятся как вставки, как кирпичи в траве, ты бы придумал что-нибудь такое, чтоб документы стали персонажами наравне с людьми, чтоб в них была интрига, был сюжет. «Ну, ни хрена себе, – сказал Лузгин, – ты загибаешь, это невозможно». А сам подумал: не лишен, собака, не лишен, мысль – верная, и даже занимательная, только в собственной-то книге что ж ты ляпал без разбору, листаж нагонял? И тем не менее Боренька прав: с документами тоска зеленая, нужен яркий прием, но в голову ничего яркого пока не приходит.

Он позвонил в пресс-службу и сообщил, что сегодня задержится. Пацаев отсутствовал, но просил передать Лузгину, чтобы к полудню тот был на месте, предстоит важная встреча. «Агамалов! – напрягся Лузгин. – Это здорово, порадуем Вальку».

Ломакин ждал его у городского почтамта. Лузгин нырнул в накуренный салон серебристого джипа и бодро сказал: «Всем привет!». Водитель джипа был ему уже знаком, но рядом с ним сидел в пол-оборота некто неизвестный, и Лузгин встревожился: ранее Ломакин никогда не приезжал с посторонними.

– Сегодня встречаюсь с Хозяином, – произнес Лузгин конспиративным голосом.

– Это хорошо, – сказал Ломакин, – но медленно, Вова, мы время теряем.

– А ты что хотел? Чтобы я вот так вот, со двора…

– Ты не со двора, – помотал головою Ломакин, – ты зять старика, известный журналист. Веди себя наглее, лезь вперед, набивайся в друзья… Ты же бильярдист, и Агамалов тоже: наври ему про свои успехи, спровоцируй, он же игрок, он клюнет.

– Ладно, попробую, – согласился Лузгин. – Ты мне лучше скажи, что решили.

– А в семье что решили?

– Там согласны.

– Хорошо. – Ломакин подбородком указал на незнакомца. – Это Дима Земнов, он директор приюта.

– О! – сказал Лузгин. – Я много слышал о вас, Дима.

Земнов был отставник из «органов» и возглавлял общественный фонд «Север без наркотиков», изрядно нашумевший в городе благодаря своим, мягко говоря, нетривиальным способам действий, жесткости к «больным» и жестокости к наркоторговцам. Городская пресса разделилась на два полярных лагеря: одни хвалили фонд за эффективность и бескомпромиссность, другие красочно описывали ужасы жизни в приюте, странные исчезновения и смерти мелких продавцов и прозрачно намекали, что под лозунгом борьбы с наркоторговлей идет банальная война за рынки сбыта, зачистка и захват территории. Лично на Дмитрия Земнова вешали причастность к целой серии заказных убийств, но он был депутатом и героем и суду пока не подлежал.

– За вашим парнем мы следим, – сказал Земнов, пожимая руку Лузгину. – Он вербовщик. Сам не колется и в сбыте не замечен. А вот семейка торгует в открытую. У них квартира на первом этаже, так к окну на кухне по снегу аж тропинку протоптали.

– Да ну! А что милиция?

– Дважды делали рейд, ничего не нашли.

– Как же так?

– А вот так… На той же площадке живет участковый. Еще вопросы есть?

– Ну и сволочи… А что по Махиту?

– Не можем вычислить. – Ломакин приспустил стекло и выбросил окурок. – Еще раз спрашиваю, Вова, ты не ошибся? Это действительно был Махит?

– Это был Махит, – с нажимом ответил Лузгин. – Я не ошибся, Валя.

– Если так – найдем, – сказал Земнов. – Ну что, поехали?

– Поехали… Я же просил! – чуть ли не вскрикнул Лузгин, увидев, как из стада машин на стоянке вслед за джипом выруливает черный фургон с диагональной красной полосой и белыми буквами СБН. – Людям же стыдно!.. Неужели нельзя все это сделать по-тихому?