Текст книги "Стыд"

Автор книги: Виктор Строгальщиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

– Лежать, батя, лежать! – крикнул он злым полушепотом, высовываясь над дорогой и вертя головой. Башня соседнего «броника» шевельнулась, и впервые в жизни Лузгин услышал, как оглушительно и плотно молотит воздух крупнокалиберный пулемет, если он работает в десяти шагах от тебя и ты видишь, как стреляные гильзы беззвучно скачут по асфальту. Воропаев тем временем запрыгнул обратно в машину и орал на кого-то по рации. Лузгин на четвереньках влез повыше, стрельба прекратилась, и после недолгого звона в ушах стали слышны топот и крики, фырканье моторов, к дозорной «пешке» бежали солдаты, а замыкающая «пешка» неслась по дороге, обходя колонну и сигналя. Лузгин понимал, что на них напали, но кто, откуда и как – не понимал ни черта, только вдруг почувствовал за собой глухие заросли большого леса, молча целившегося ему в спину. Он крутанулся и съехал на заднице вниз, где сидевший на корточках с сигаретой в зубах шофер Саша сделал ему жест рукой: спокойно, мол, не суетись… Тогда Лузгин поднялся на ноги и вышел на дорогу.

Комроты шел ему навстречу, и только тут Лузгин заметил, что Елагин был без оружия, и это показалось ему опасным, неправильным: как же так, в тебя стреляют, а ты выскакиваешь из машины с голыми руками. «Наверно, пороху не нюхал», – подумал Лузгин и строго спросил:

– Ну и что там случилось?

– Да психи какие-то, – с обидой и злостью ответил старлей. – Лупанули вон с проселочной и смылись.

– Будете преследовать? – Лузгин старался говорить основательно, даже голос снизил для солидности.

– А толку-то, – сказал Елагин. – Они на джипе, гады, разве их догонишь…

– «Духи», да? – спросил Лузгин.

– Да кто угодно! – зло отмахнулся старший лейтенант. – Три мудака каких-нибудь решили поохотиться. Здесь же хрен поймешь, кто за кого… Ну что? – крикнул он в сторону штабной машины; оттуда высунулся Коля-младшой и показал большим пальцем в небо.

– Вертолеты вызвали, – догадливо сказал Лузгин.

– Да толку-то, – поморщился Елагин. – Даже если и нагонят, все равно стрелять не будут.

– Это почему?

– Джип ведь гражданский, а они, блин, миротворцы хреновы.

– Ну да, я понял, знаю, – растерянно сказал Лузгин, и в этот момент с неба обрушился грохот, по асфальту скользнула длинная хищная тень, Лузгин поднял голову и увидел рыбье брюхо и задранный хвост большого боевого вертолета – нашего, «милевского», но в натовской раскраске, быстро уходившего за верхушки деревьев.

– Значит, рядом болтались, – без выражения сказал комроты. – Доложил? – спросил он подошедшего Колю-младшого, и тот кивнул невесело. – Херово начинаем… Попало в моторный отсек. Тепловой, значит, был, без подсветки… Двоих задело, «пешка» сдохла… Значит, так: ребят на вторую и рысью в Ялуторовск… Двоих оставь на охрану, боекомплект и остальных – на грузовик, колонне приготовиться к движению. Исполняйте.

– Есть, начальник, – сказал Коля.

– Херово начинаем, – повторил Елагин, достав сигареты. Лузгин тоже закурил и спросил, оглядываясь:

– Первый раз идете?

– Почему? – В голосе Елагина не было обиды. – Раз в две недели катаемся. Саша, вылезай, хера ли ты в кювете окопался! Тянуть или сам выедешь?

– Выеду, – ответил невидимый Саша. Лузгину объяснили в штабе, что колонна идет менять солдат на блокпостах в Казанском районе, граничившем с бывшим Казахстаном, где теперь куча султанатов, халифатов и прочих джамахирий и откуда наезжали «духи», чтобы грабить поезда на Транссибирской железной дороге. Собственно Транссиб охраняли эсфоровцы, потому что железная дорога попадала под закон об охране инвестиций наряду с месторождениями, электростанциями и крупными лесоразработками севернее демаркационной линии (южнее этой линии ни месторождений, ни прочих разработок не было, а была только зона и в ней гражданин, мало нужный кому-то Лузгин). Эсфоровцы стерегли магистраль и гоняли в лесах партизан, а славное русское воинство торчало сиднем в блокпостах и изредка устраивало рейды, когда снабженцам удавалось разжиться горючим и боеприпасами. После летних боев серьезных прорывов не случалось, а с мелкими группами «духов» воевали партизаны, которых, в свою очередь, с неба долбали эсфоровцы на русских вертолетах с русскими же наемными экипажами. Лузгин вообще-то просился в рейд, но рейда не предвиделось, да и не взяли бы его в настоящую боевую операцию («на боевые», как говорили люди в штабе). Он скуксился, когда узнал, что едет наблюдать обыкновенную замену караулов, и вот буквально через час стрельба и кровь, два тела на носилках запихивают в «пешку», хмуро курит старлей без оружия, а ведь те психи на джипе вполне могли пустить ракету по второй машине: и дураку понятно, что на «козле» едут офицеры, сюда и надо целить. Их бы, поди, всех разорвало в клочья: и Елагина, и Колю-младшого, и усатого Сашу, а дальше и думать не хочется. В грузовике-то было бы свободнее, там даже можно лечь, наверное, а на таком же «козле» подорвался в Чечне фотокор Ефремов, и тоже сидел сзади справа… Говорили, что Ефремова насквозь проткнуло рессорой; хороший человек, но вспомнился некстати. Было это давно, когда Чечню еще не поменяли на долги.

– Все, по машинам, – сказал старлей.

Вторая «пешка», куда погрузили раненых, газанула и, разгоняясь, понеслась вперед, часть экипажа теперь сидела сверху на броне, и Лузгин, демонстрируя некую опытность, почерпнутую в телерепортажах, спросил, а не безопаснее ли будет всех солдат посадить на броню, меньше будет потерь от подрыва. Старший лейтенант отмолчался, ему ответил Коля Воропаев: дескать, на трассе серьезных засад не бывает, а вот псих со снайперкой или ручным пулеметом возможен, так что лучше пока за броней; и вообще, сколько ходили, у них на трассе до Ишима еще ни разу ни одной машины не пожгли, сегодня первая.

Ехали молча, впереди вместо «пешки» шел теперь колесный «броник». Коля-младшой привалился головой к брезентовой обтяжке «козлика» и вроде задремал; круглый затылок старлея покачивался в такт езде; водитель Саша, гнусавя через нос неясную мелодию, держал дистанцию, изредка принимая чуть влево, чтобы выглянуть вперед и снова спрятаться за широкой кормой равномерно идущего «броника». Вот что значит привычка, подумал Лузгин. Будь он, Лузгин, полнейшим штатским дураком, он расценил бы поведение своих спутников как глупость и беспечность: старлей во время боя бежит, забыв про автомат – растерялся пацан, вот и выскочил голым, – на самом же деле все он, старлей, прекрасно понял и сразу оценил и знал, просто знал наперед, что автомат ему не понадобится, в этом районе серьезных засад не бывает, как говорил Воропаев… Врешь ты все, сказал себе Лузгин, это теперь ты такой умный и понятливый, а вот когда колонну обстреляли, ты был полнейшим штатским дураком.

Тюмень во время бунта брали с трех сторон. Лузгин тогда проснулся после пьянки у друзей на улице Мельникайте, в большом доме над рестораном «Эльдорадо», было пять часов утра, и они услышали вдруг страшную стрельбу и побежали, толкаясь, на балкон. Внизу на улице стояла колонна выкрашенных в белое военных машин, хвост колонны терялся вдали, у моста через городскую реку Туру, башни первых машин были повернуты влево, а пулеметы и пушки этих башен длинно стреляли по верхним этажам второй горбольницы, где лопались стекла и летели куски и брызги бетонных стен. Когда стрельба кончилась, из люка первой машины показались голова и плечи человека в голубой каске, человек в бинокль рассматривал последствия обстрела, и Лузгин закричал ему с низкого балкона: «Что же вы делаете, сволочи, ведь это же больница!». И человек в каске повернулся на крик и сам крикнул в ответ по-русски, обиженным голосом: «А зачем они оттуда стреляли, если это больница?». Утро было свежее и чистое, и голоса легко летали в упругом звонком воздухе. Пронеслась брошенная откуда-то с верхних этажей темная бутылка и гулко взорвалась на белой броне; человека в каске словно за ноги дернули, и башня стала поворачиваться. Лузгин заорал: «Линяем отсюда!» – а один из компании, побывавший в Чечне оператор, упал на пол и быстро пополз в коридор под прикрытие стен. Над ним потом смеялись и передразнивали целые сутки; движение в городе было запрещено, но у них, как говорится, с собой было, и они пили водку и бегали к соседям смотреть, как над центром города закладывают виражи костлявые чужие вертолеты и как там, в центре, что-то взрывается и дымно горит (выяснилось впоследствии – здание областного УВД, куда повстанцы сбегались из разных мест в надежде на подвалы, якобы забитые оружием).

На крыше второй горбольницы никого не нашли, только стреляные гильзы от «Калашникова», их показали в новостях по телевизору как оправдание обстрела. В больнице погибли тогда шестнадцать человек: медсестры, два врача, больные и сантехник, чинивший краны в ординаторской. Когда три дня спустя сумасшедший старик, заранее облившийся бензином в подворотне, поджег себя и побежал к эсфоровской машине – не добежал, конечно, пристрелили, – все в городе шептались: это за больницу. Сколько человек погибло в разбомбленном и подожженном здании УВД, не сообщалось. Говорили: не меньше двухсот. Снайперы-одиночки потом еще пощелкали эсфоровцев, как месяцами ранее другие снайперы стреляли по трибунам бесконечных митингов движения «Русская Россия». Толпы шли в микрорайоны зачищать дома по спискам подъездных комитетов, но крови не было большой, пока на митингах не стали гибнуть люди под выстрелами с верхних этажей, и тогда вот уже били насмерть, выламывали двери и выбрасывали из окон, с балконов; на улицах появились дружинники с оружием и красными повязками на левом рукаве, добровольцы уезжали на юго-восток в грузовиках и автобусах, замелькали конные казаки… Армия еще держалась в стороне, да и не было в городе настоящей армии, пока не отступил из-под Кургана размочаленный душманами мотострелковый полк и не встал на переформирование лагерем на учебном полигоне возле Андреевского озера. На митингах кричали, что «духи» рвут железную дорогу, берут заложников на выкуп и жгут деревню за деревней. Однажды «духи» под балдой или от скуки пустили под откос пассажирский поезд вместо товарного. Пассажирские с тех пор по трассе не ходили, только товарные с бронеусилением, а на Севере ударными темпами строилась обходная дорога от Ивделя к Приобью и далее на Томск, большой дугою огибая буферную зону.

– Вы обедали? – спросил, полуобернувшись, старлей Елагин.

– Перекусил, – тактично ответил Лузгин.

– В Новой Заимке есть лагерь, поедим горячего, – не открывая глаз, пояснил Воропаев.

– А, собственно, почему, – вернулся к своему обычному въедливому тону Лузгин, – почему не держат гарнизон в самом Ишиме? Меняли бы людей на блокпостах оттуда. Зачем гонять туда-сюда полтыщи километров?

Воропаев только хмыкнул, а Елагин вздохнул и сказал, что так и было раньше, стояла в Ишиме отдельная усиленная рота, но люди из нее открыто уходили к партизанам, командир роты панически требовал пополнения и в конце концов попал под трибунал, откуда вышел рядовым и тут же канул в лес. Остатки личного состава роты перебросили в областной центр, и с тех пор солдат по блокпостам развозили из Тюмени.

– Так с блокпоста ведь тоже можно… – предположил Лузгин.

– С блокпостов не уходят, – сказал Воропаев. – Там если ушел, то соседа подставил.

– Да, кстати, – не унимался Лузгин, – все хочу спросить: откуда сведения, что солдаты бегут к партизанам? Может, просто дезертируют?

– Есть и такие, – спокойно согласился Воропаев.

– Таких очень мало, – сказал старший лейтенант. – Очень мало.

– Откуда знаете-то?

– Да знаем, знаем, – усмехнулся Коля-младшой.

– Нам ли не знать, а, командир? – Водитель Саша оскалился из-под усов, повернувшись всем корпусом вправо.

– За дорогой следите, ефрейтор. – Дальше ехали молча. Воропаев совсем задремал, Лузгину хотелось курить, но другие не курили, и он подумал: они что, совсем в машине не курят, только снаружи, в случае обстрела? Он закрыл глаза и тоже на воропаевскнй манер прислонил голову к обшивке, но «козлик» скакал и шатался, брезент пружинил, голова тряслась, тут нужны были привычка или мертвое желание заснуть, а Лузгин не имел ни того ни другого, и вообще, с закрытыми глазами ехать было жутковато, как будто бы не двигались, а дергались на месте – для удобства лесного стрелка.

– Алексей, – спросил Лузгин, усевшись прямо, – ваша рота принимала участие в летних боях?

– Конечно, – ответил Елагин.

– Это правда, что тогда исход сражения решили партизаны с гранатометами? – Что за язык, ругнул себя Лузгин: «принимала участие», «исход сражения»… Ты опять интервью берешь, Вова?

– Да чепуха собачья. – Старлей отклонился, стал шарить в кармане бушлата, и Лузгин с облегчением понял, что Елагин сейчас закурит, и он тоже сможет закурить. – Ну были смертники, никто не отрицает: встанет из травы и ахнет метров с десяти. Танков штуки три, наверное, сожгли за все время.

– А почему так мало?

– Так дураки, блин, дураки. Кумулятивных почти не было, так они осколочными, блин, а толку-то, одно геройство…

– Храбрые были ребята, – сказал Воропаев.

– А толку-то, что храбрые? Уж если ты храбрый, бери взрывчатку и под танк, как Слесаренко.

– Какой Слесаренко? – Лузгин вздрогнул.

– Да был там мужичок, из добровольцев.

– Старый, нет? – спросил торопливо Лузгин.

– Ну лет за тридцать или около.

«Неужели сын!» – предположил Лузгин и сам себе ответил: «Вряд ли». Старший Слесаренко давно в Москве, в крутых верхах и конечно же вытащил сына отсюда, как это сделали многие. Барские квартиры в Тюмени нынче продавались за гроши, да только их никто не покупал – не было грошей, а самозахваты пресекались на корню: посланники цивилизации оберегали святое право собственности. Но с балконов никого больше не выбрасывали, и вообще с приходом эсфоровцев в городе стало намного спокойнее. Жесткий паспортный режим очистил подвалы и улицы, разбогатевшая шпана уже не куролесила на джипах. Исчезли наркотики, а вместе с ними и те, кто торговал и покупал. И никто ни разу не спросил открыто, куда это все подевалось: шпана, бомжи, наркоманы, ловкие квартирные грабители… Поговаривали о спецлагере в Тарманах, где «контингент» лопатил торф для старой ТЭЦ, о якобы затопленной в Андреевском озере барже. Последнему Лузгин не верил – не было барж на Андреевском озере. Но люди в магазинах говорили со светлыми лицами: вот, смотрите, сумели же справиться! Вот и сейчас, пока Лузгин барахтался в воспоминаниях по касательной, старлей Елагин рассказывал ему про летние бои, про «духовские» танки, остановленные в полях Приишимья отнюдь не подвигами партизан, а налетом эсфоровской авиации, раздолбавшей танки с поднебесья бомбами с лазерным наведением.

– Она как даст ему сверху в башню, – восторженно иллюстрировал старлея Воропаев, – он как подпрыгнет и как в облаке сразу таком, потом оттуда огонь или башня летит… Во техника! Один налет, и всех перекокали к едрене матери, а мы там месяц пятились, ничего сделать не могли.

– А че ты сделаешь? – сказал водитель Саша. – Три пушки на три километра по фронту, и те без снарядов.

– Да были же снаряды, были! – возмутился Коля-младшой. – Какого хера они в первый же день весь боекомплект с дистанции в два километра расхерачили? А бздели просто, бздели подпустить!

– Спокойней, Воропаев, – сказал старший лейтенант.

– А почему эсфоровцы вмешались? – спросил Лузгин. – Они же старались не вмешиваться.

Елагин пожал плечами:

– Там ведь тоже не сплошные дураки. Поняли, наверное, что надо останавливать.

– А то как же алюминий америкашкам вывозить, если «духи» дорогу возьмут, – ехидно сказал Воропаев.

– Американцы свой алюминий из Красноярска через Владивосток вывозят, – поправил его старший лейтенант. – Тут Европа вмешалась.

– Хар-рашо она вмешалась, – мечтательно вздохнул водитель Саша. – Любо-дорого было смотреть.

Вот так и рушится, подумал Лузгин, очередная красивая сказка. Народ-то в Тюмени по-прежнему верит, что это наши мальчики спасли, что не зря они погибали в траве, уронив опустевшую, ненужную уже трубу гранатомета… Но зря или нет, не тебе ведь решать, не тебе.

– Вы для какой газеты писать будете? – спросил его Коля-младшой.

– Для «На страже», – ответил Лузгин.

– А-а, – непонятно сказал Воропаев. Придумали название, про себя съехидничал Лузгин. Чего на страже – инвестиций? Страны, которой как бы нет?

– Ялуторовск, – сказал водитель. – Как там наши, интересно…

Лузгин догадался, что речь шла о раненых, увезенных вперед второй «пешкой», и тут же увидел ее, выползающую на дорогу из-за бетонных глыб блокпоста. Мимо Лузгина проплыл поворот дороги в город, там в глубине перспективы торчал еще один блокпост, возле здания бывшего сельхозучилища, где тыщу лет назад юного корреспондента Лузгина кормили задарма котлетами в местной столовой, облицованной синей, туалетного образца кафельной плиткой, и где он не бывал с тех пор ни разу и сейчас непонятно зачем сожалел, что они едут мимо и дальше.

3

Поселок Новая Заимка лежал направо от шоссе, темнел узкими крышами; там были станция и лагерь эсфоровцев, охранявших железную дорогу.

Дерьмо это была, а не охрана, рассказывал соседу Воропаев, и если б «духи» возжелали просто пакостить, а не грабить составы по-крупному, с десятками грузовиков и сотнями людей, то каждый день взрывали бы дорогу, как хотели. Но здесь ведь не Чечня, говорил Воропаев, здесь «духи» воюют за «хабар»: налетают, берут, уходят. И летом с танками послал их кто-то умный, совсем не террорист, и шли они не жечь, не резать, не давить – шли перекрыть железную дорогу, осесть на ней прочно и устроить нечто вроде собственной таможни, где без стрельбы и драки брать свое, не больше половины, и только то, что нужно, другую половину грузов оставлять целехонькой, а, скажем, щебень, бурильные трубы и комбайны пропускать и вовсе без поборов. «Ну зачем им, блин, комбайны в кишлаках», – весело разъяснял Воропаев. А их «не поняли», устроили побоище, и теперь по степям и лесам загуляли «идейные», что воевали ради мести, ради драки, под знаменем освобождения от русского гнета местного нерусского населения. «Духи» же не идейные, а простые нормальные «духи», грабители со своими громоздкими караванами грузовиков, – никак не могли миновать блокпосты на дорогах, но в лоб атаковали редко, пытались взять измором, стояли табором в пределах прямой видимости, обычно на окраине деревни, где блокпосты на выезде и въезде, а сбоку пусто, и ежели земля сухая, то можно подойти полевыми дорогами. «Духи» лепились к деревням еще и по соображениям безопасности: мол, если вы нас обстреляете, то и мы обстреляем деревню. Каждый день посылали переговорщиков, грозили и упрашивали, но взятки предлагали редко: у «духов» было до черта людей и оружия, но денег не водилось – по ту сторону границы давно воцарились натуральный обмен и грабеж. Иногда караваны снимались и уходили без боя, иногда прорывались лесными дорогами, где их поджидали партизаны, а ближе к «железке» – вертолеты эсфоровцев. Иногда просили дать бензин или штурмовали нефтебазы, чтобы залить опустевшие баки грузовиков и убраться восвояси до следующего похода за «хабаром».

Про «духов» нормальных Воропаев говорил беззлобно, даже с жалостью. По ту сторону границы мыкались в степях сотни тысяч людей, выдавленных с юга фундаменталистами, и части бежавших на Север разгромленных правительственных армий, у которых «духи» и разжились танками и грузовиками. А быть может, полагал Воропаев, именно бывшие военные и сколотили банды моджахедов: уж в танках-то сидели точно не дехкане, да и в поле «духи» дрались хорошо, по-уставному, зарывались в землю как кроты за пять минут, если их прижимали огнем. С «идейными» Коля-младшой и вся елагинская рота еще не сталкивались, знали только, что «идейные» в плен не берут. Впрочем, партизаны их не брали тоже. Воропаев как-то раз был по наряду в составе «летучки» – мобильного бронеотряда с базой под Ишимом, в районе санатория. «Летучка» выезжала по наводке блокпостов, когда «духи» решались на обходной прорыв, и вот в соседнем с Ишимом Казанском районе, уже приграничном, наткнулись в лесу на остатки колонны. Партизаны взяли ее по науке, подбив на узкой просеке головные и хвостовые машины. Вокруг машин там и сям понавалено было немало, земля вся гильзами усеяна, а чуть подальше, на свободной части просеки, уже лежали рядами, лицами вниз…

– Кончай болтать, – сказал Елагин.

– Так я же правду говорю, – обиделся Коля-младшой.

Вот так, сказал себе Лузгин. Вот и эта война, как и любая другая, вся замешана на вранье и легендах. Никто не хочет знать настоящую правду, каждый хочет только ту, с которой легче жить. И впервые Лузгин вдруг подумал о «духах» как о людях пусть и чуждых ему по культуре, и крови, и образу жизни, но – людях, у которых там, в голодных степях, были матери, жены и дети. Но только зачем жечь деревни, подумал Лузгин и спросил об этом вслух не Воропаева, а старшего лейтенанта. Елагин только головой качнул, а Воропаев сказал, что хрен разберешь, кто кого начал жечь первым в этой заварухе.

– Вот что, Владимир Васильевич, – полуобернулся назад старший лейтенант, – сейчас обед и дозагрузка, у солдат будет минут сорок свободного времени. Не могли бы вы выступить перед ними?

– О чем выступить? – оторопело спросил Лузгин.

– Ну как о чем? – сказал комроты. – Ну… о ситуации в целом, о политическом положении… Ну…

– В общем, политинформация, – подвел итог Лузгин, и Коля-младшой захихикал. Елагин глянул на него построже.

– Вы известный журналист, солдатам будет интересно с вами повстречаться… Настроите их, снимете напряжение… В роте уже знают, что с нами едет военный корреспондент.

– Да какой я военный корреспондент? – перебил старлея Лузгин. – Нехорошо смеяться над пожилым человеком… Насчет снятия напряжения – это пожалуйста, анекдотов я знаю достаточно, а вот, как вы говорите, настроить… Может, объясните, Алексей, что вы имели в виду?

Шедший впереди бронетранспортер свернул налево, прочь от поселка и станции, на покрытый серыми бетонными плитами отросток главного шоссе. Впереди, у кромки леса, посреди черного с желтой стерней огромного поля за спиралями колючки и бруствером из набитых мешков, виднелись армейские палатки, по краям лагеря торчали караульные вышки, а в центре, над палатками, была заметна крыша полевой радиостанции с тарелкой спутниковой связи.

– Вы человек опытный, – не слишком убедительно проговорил Елагин, – найдете что сказать.

– Как прикажете, – ответствовал Лузгин.

– Что ты пристал к человеку, Леха? – вступился за соседа Воропаев, и Лузгин, не терпевший подобной снисходительной помощи, а уж тем паче от таких вот мордастых пацанов с погонами, процедил сквозь улыбочку, что он выступит пренепременно, всех настроит и всех ободрит, можете не сомневаться.

Он спрыгнул на убитую сотнями сапог пыльную землю и потянулся, разминая плечи. Елагин курил у машины с подошедшим майором небоевого какого-то вида, Коля-младшой приказал своим на построение; были топот, шум и сухой металлический бряк, и кроме Лузгина вокруг больше не было штатских. Подошел Воропаев, показал пальцем в левый лузгинский сапог.

– Сорок второй?

Лузгин посмотрел вниз и пожал плечами.

– Сорок второй, – подтвердил Воропаев и крикнул вдоль ломкого строя: «Разберись, салаги! Командуйте, Лапин, командуйте!»

– Рота, стройсь! – рявкнул красивым баритоном средних лет мужчина с погонами прапорщика. – Ир-рна! Равнение направо! – И пошел навстречу Воропаеву, отдал ему честь и доложил, а потом уже Воропаев легко подбежал к майору со старлеем, спросил что-то у майора, подняв руку к козырьку, тот кивнул и коротко сделал отмашку к виску; Воропаев рывком повернул тело направо и стал докладывать Елагину; затем они направились к строю, Воропаев – чуть сзади и сбоку, почти заслоняя собой худощавую фигуру командира роты. Неужели и в бою, подумал Лузгин, вот так же – по чинам и по ранжирам, и зачем вообще теперь эта муштра, игра в солдатики и офицерики, умение тянуть носок и громко топать…

Бравый прапорщик развернул роту и повел куда-то к окраине лагеря. Солдаты шагали повзводно – в этом Лузгин разбирался, но во главе взводов шли сержанты, а не лейтенанты, как положено. А может быть, Лузгин отстал от жизни и в армии теперь другой расклад по званиям и должностям?

– Идемте, Василич, – подергал его за рукав Воропаев.

– Надо вас в человеческий вид привести.

На складе Лузгину выдали ботинки, брюки камуфляжные, бушлат и кепку с козырьком. Водитель Саша советовал взять не ботинки, а солдатские короткие сапоги, в них быстрее и легче, но Коля-младшой настоял, чтобы гостя упаковали по-офицерски. «А резину свою не выбрасывайте, – добавил Коля.

– По такой погоде в резине ноги портятся, а вот если дождь, резина будет в самый раз, она у вас со вкладышем». Бушлат был без погон и без ремня, и тем не менее, надев его, Лузгин почувствовал себя увереннее, не таким уже лишним, чужим и обузистым. И еще: когда Лузгин переобувался, водитель Саша заставил его снять черные пижонские носки и расколол кладовщика на три пары серых хэбэшных, и кладовщик обидчиво заметил, что нормальные портянки из фланели намного лучше всяческих носков, да только никто их сегодня по-людски намотать не умеет.

Ботинки пришлись впору, камуфляжные штаны Лузгин натянул поверх джинсов по Сашиной указке. Воропаев оглядел его, переодетого, с пуховиком под мышкой и сапогами в руке, и весело заключил:

– Не, Василич, ни хрена вы не военный человек.

– Ну все, идем рубать, – сказал водитель Саша.

Солдаты ели за длинными лавками под открытым небом что, если дождь? – задумался Лузгин, – а командиры обедали в палатке. Лузгин в охотку слопал суп с пшеном и пшенную же кашу с настоящей нашенской тушенкой – мясистой, волокнистой, совсем не похожей на крученый помет из заграничных банок. Воропаев «рубал» как буденновец, елагинские миски остались едва тронутыми. Старлей представил за обедом Лузгину прапорщика Лапина, старшину роты, и взводных – трех сержантов, фамилии которых Лузгин сразу забыл, потому что думал о другом: где водитель Саша, он же был с ними, а за столом его нет, вот она, армейская кастовость: в машине едем вместе, а кушаем поврозь, ефрейтор офицеру не товарищ.

– Вы не против, Владимир Васильевич, – обратился к нему Елагин, – если личный состав блокпоста тоже вас послушает? Офицеры вас узнали, и вообще у них тут почти никто не бывает.

– Конечно, пожалуйста, – согласился Лузгин. – Если у… – он замолчал, подыскивая слово, – у собравшихся будут вопросы, я с готовностью отвечу на любой.

Столько лет проработав ведущим на телевидении, он так и не сумел изжить некий зазор в поведении личном и публичном. Стоило только в любом разговоре как бы явиться невидимой камере, он тут же менялся – для чужого взгляда, быть может, не слишком заметно, но сам-то он чувствовал, как округлялась речь, густела мимика и даже голова склонялась по-другому. И самое дурное: он сразу понимал, угадывал, чего ждут от него слушатели. Почти бессознательно он начинал говорить не совсем то, что думал и собирался сказать, а то, чего ждала аудитория. Вот и в машине, когда его спросили, где он работал на «гражданке», а он ответил про ооновскую миссию и сразу уловил холодок неодобрения, Лузгин принялся травить о миссии нехорошие разные байки, как бы вынося себя за скобки, и отношение к нему резко потеплело, и Воропаев называл его «Василия» и говорил «вот суки» про вчерашних еще лузгинских хлеба и работы дателей.

«Отвечу на любой…» Какого черта врать, если до сей поры не можешь сам себе ответить на вопрос, зачем ты едешь и куда ты едешь, Вова. Уж точно, что не умирать, отнюдь не собирался он прощаться с жизнью, жить ему нравилось в принципе, и жить-то удавалось интереснее и лучше, чем многим и многим другим. И не за орденом он ехал, как начальничек евойного отдела, полетавший над войной на вертолете и вернувшийся в отдел с ооновскою маленькой висюлькой и существенной прибавкой к жалованью. Вот Орден мужества или «Георгия» Лузгин бы нацепил. А что это такое там у вас поблескивает, уважаемый, нельзя ли взглянуть, ах-ах-ах! Вот он вернется с русской боевой наградой, и пусть только сволочь эсфоровская у окон в белом доме откажет ему в сигарете или махнет автоматом, он сразу же – в зубы, наотмашь, до хруста и крови на содранных костяшках кулака. И дверью он хлопнет, и под ноги плюнет, и гордо слиняет… куда? Вот вопрос, который подлым образом портил всю картину триумфального лузгинского возвращения.

«Пострелять захотелось?» – сказал ему при первой встрече маленький полковник Марченко. Чтобы кого-то убивать – такое Лузгину и в голову не приходило, а вот пострелять он был бы не против – если, конечно, позволят.

Солдаты ждали их на площадке в центре лагеря и по команде местного майора уселись на землю кто как. Майор подошел и представился Лузгину, козырнув, и тот в ответ едва не отдал честь майору – сдержался, слава богу, не насмешил людей. Четыре солдата бегом притащили из столовой две длинные скамьи, офицеры и сержанты уселись на них сбоку, у колес пятнисто раскрашенной радиомашины. Бушлат был просторен, и без того не худенький Лузгин смотрелся в нем со стороны, наверное, отъевшейся штатской нелепостью. Хорошо еще, что водитель Саша, появившийся невесть откуда у столовской палатки, забрал у него и унес в «уазик» пуховик и сапоги, а то ведь приперся бы с ними, позорище.

«Позёрище», – мысленно поправился Лузгин, от слова «позёр».

– …известный журналист, обозреватель, ведущий телевидения… Ваши родители должны хорошо помнить…

Почему «должны» и «хорошо»? Родители – быть может, а эти пацаны со стрижеными головами, поди ты, знать не знают, кто такой знаменитый Лузгин, и смотрят на него как на артиста. Ну и ладно… Вы просите песен? Есть у меня.

Он благодарно кивнул отговорившему Елагину и сделал шаг вперед, скользя глазами по лицам сидящих в первых рядах.

– Есть такой анекдот, – произнес он привычно усиленным голосом. – Идет тетка по базару, смотрит: мужик в кепке мозги продает. И ценники стоят: мозги военных – рубль килограмм, мозги эсфоровцев – десять рублей килограмм, мозги журналистов – сто рублей килограмм. Тетка спрашивает: «Почему мозги журналистов такие дорогие? Что, очень хорошие, да?» – «Дура ты старая, – говорит ей мужик. – Ты знаешь, сколько энтих самых журналистов нужно забить, чтобы хотя бы один килограмм набрать!»

Была бесконечная пауза, секунды две-три, никак не меньше, и желанный, восторженный хохот накрыл Лузгина. Громче всех хохотал Воропаев, майор держался за живот и трясся на скамейке, Елагин же, сжав губы, только качал головой, но в глазах его тоже проступала влага.