Текст книги "Стыд"

Автор книги: Виктор Строгальщиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

Так он гулял минут пятнадцать, на каждом повороте глядя на часы, пока не уткнулся рассеянным взглядом в Ломакина: тот сидел развалясь, на скамейке и созерцал фланирующего Лузгина словно девку на подиуме.

– Вот же гад, – сказал Лузгин. – И давно ты здесь, Валька?

– Садись, – кивнул Ломакин. – Вид у тебя что надо. Когда успел? Ботинки просто блеск, я те скажу… Давай рассказывай.

– Чего?

– Давай-давай… Главное: как старикан? По шмоткам вижу, что не выгнал.

– Денег дал. И двое суток на трудоустройство.

– Сам ничего не предложил?

– Пока нет.

– Это плохо. – Ломакин согнул и разогнул колени. – Вот чертов погреб, застудил суставы – спасу нет… Ладно, пошли в буфет, там курить можно. Ты что, выпил с утра? Еще хочешь? – Лузгин замялся, Ломакин на ходу показал ему кулак. – Два дня разрешаю, а после – ни капли. Текилы выпьешь под лимончик? Две текилы с прибамбасами, – велел Ломакин бармену, – и кофе. – Бармен ответил, что текилы нет. – Ну, так пойди и найди! – еще раз повелел Ломакин, и бармен пошел и нашел.

Всю свою жизнь Лузгин завидовал людям, умеющим распоряжаться. Сам он обладал столь же редкой и отнюдь не бесполезной способностью эффективно просить. Рассудком понимая, что просьба подчас куда лучше прямого приказа, он, тем не менее, поменялся бы с Валькой не глядя.

– …Портфель себе купи. Портфель, не дипломат. И не жмись, дешевый не бери.

– Так деньги кончились.

– А ты спроси еще.

– Я не просил! – обиделся Лузгин.

– Тем более, – сказал Ломакин.

– Может, ты мне дашь взаймы? – Лузгин хорошо помнил, как в Ишиме, оставив его мерзнуть на скамейке в горсаду, Валентин исчез на долгий час и вернулся с машиной, друзьями и бабками. Вот и сейчас, Лузгин мог биться об заклад, Ломакин не пешком сюда явился и при деньгах.

– Нельзя, – поразмыслив, произнес Ломакин. – Старик не поймет, начнет спрашивать.

– Но ведь противно…

– Ничего, потерпишь. – Ломакин протянул ему бумажку с цифрами. – Вот номер мобильника. Меня не будет здесь неделю или две. Твоя задача – Агамалов.

– Ума не приложу…

– А ты приложи, ты же умный.

– Может, проще сделать? – Лузгин убрал записку с номером в бумажник. – Спрошу у деда прямой телефон, ты позвонишь…

– Не дури, – нахмурился Ломакин. – Да и нет у деда прямого телефона, кто же ему даст, засранцу старому. Но запихнуть тебя в контору он сумеет. Жену-то запихнул.

– Чью жену? – спросил Лузгин. – Свою старуху?

– Твою, дурак, – сказал Ломакин. – И с пьянкой завязывай. Агамалов пьяниц не выносит. Дед, кстати, тоже, хотя в свое время бухал только так. Разок нажрись для убедительности, потом прощения попросишь.

– Уже, – сказал Лузгин.

– Ну ты даешь, – Ломакин помахал рукой не глядя, и бармен принес ему счет. – В квартиру я звонить не буду. Купи себе мобильник, номер сообщишь. И помни, Вова, все зависит от тебя: или грудь у нас в крестах, или голова в кустах. Давай, топай, я здесь посижу еще…

На автобусной остановке Лузгин нырнул под козырек навеса, где люди прятались от ветра, и стал наблюдать за дверями вокзала. Минут через пять на крыльце появился Ломакин, его приземистую фигуру заслонил медленно двигавшийся серебристый джип с бандитскими черными стеклами. Когда джип проехал, Ломакина на крыльце уже не было.

2

За отпущенное ему стариком время он побывал в четырех редакциях городских газет и на двух телестудиях. Напиться удалось лишь один раз, в газете «Вести», где нашелся знакомый мужик, местный гений злого фельетона – пижон, алкаш и говорун, которому все эти слабости сходили с рук за крепкое печатное словцо. А так в редакциях почти не пили, на телестудиях не пили вовсе – молодые, легкие, красиво одетые и жутко деловые. Фельетонист их презирал; увидев Лузгина, в момент достал из сейфа початую бутылку виски. Был он высокий и костлявый, в мушкетерской бороде. Битый час Лузгин с ним выпивал и обезличенно общался, потому что не мог вспомнить, как известного фельетониста зовут. Сбоку на стене висел диплом в рамочке; подгадав момент, Лузгин взял пепельницу и опорожнил ее в мусорное ведро под вешалкой, на ходу скользнув глазами по диплому. В кабинете было три стола, и потом уже, задним числом, Лузгин подивился своей удачливости: диплом-то мог принадлежать другому обитателю, вот был бы стыд, но вышло точно – Саша Разумное, по диплому – Александр Борисович, за активное участие в кампании по выборам главы администрации… Фельетонист ругал редактора болваном, издателя – скотом и жмотом: копейки платят, негодяи, а в каждый номер – дай, да так, чтобы из рук газету рвали. По улицам ходить опасно, башку снесут, он многих крепко зацепил, особенно на выборах, зато уж нарубил капусты – будь здоров, могу себе позволить (кивок на виски), а тебе здесь нефиг делать, эти сволочи талант не ценят, иди лучше в «Известия», там хоть издатель приличный… Лузгин в «Известиях» уже бывал, с издателем виделся и тихо спровоцировал отказ, о чем и сообщил фельетонисту – понятно, про отказ, не провокацию – и с легким злорадством отметил, как Разумное засуетился и стал ругать свое начальство пуще прежнего: испугался, тип, грядущей конкуренции. Лузгин отчетливо припомнил семинар молодых очеркистов на теплоходе «Космонавт Гагарин»: плыли по Оби, пили водку и читали друг другу нетленки. Саша Разумное – ударение на «а» – получил тогда за спиной кличку Маразумнов, узнал про это и сильно обиделся. Зато его любили очеркистки: у Саши были длинные толстые пальцы, и одна из очеркисток разъяснила Лузгину, о чем это свидетельствует.

«Ну, значит, не судьба, – сказал Лузгин фельетонисту.

– Если ты не советуешь…». Фельетонист заметно ободрился, разлил остатки виски, провозгласив: «Фигня! Устроишься. Такие люди на дороге не валяются!», – и через несколько часов, мест и бутылок Лузгин валялся на дороге и смотрел, как подъезжает колесо: резина в елочку с налипшим снегом и сверху яркие огни, как на летающей тарелке.

Старик приехал за ним среди ночи. Лузгин уже проспался и сидел в дежурке; бродившие туда-сюда менты глазели на него с небрежным интересом. В спецмашине он не буйствовал и не качал права, по прибытии в участок рассказал про тестя, и что жена его прибьет, когда узнает. Его оставили в дежурке, где он уснул на стуле, привалившись к шкафу головой. На улице он не упал, а просто поскользнулся, с кем не бывает, а вот почему же остался лежать – тут вопрос без ответа; и где был гадина Маразумнов, раненых на поле боя не бросают, но в целом вышло по сценарию.

– Ты говорить и думать в состоянии? – спросил старик, когда они приехали домой и пили чай на кухне. Лузгина заметно била дрожь (не застудился ли? – совсем не время). Ухватив кружку двумя руками, он кивнул и сказал, что вполне.

– Тогда послушай. – Старик был без очков и неприятно щурился. – Как я понял, с работой у тебя ничего не вышло. Или вышло, вот и праздновал?

– Не вышло.

– Надо полагать… А почему?

– Хорошие места все заняты. На побегушках репортером– не хочу.

– Ну да, ведь ты же мэтр…

– Зачем же так, Иван Степаныч.

– А ты как думал? – Тесть посмотрел на кухонную дверь. – Ты как думал? Взрослый мужик, за пятьдесят, и ни семьи, ни детей, ни работы… Ты вообще зачем жил, ты чего добивался? Вот этого?

– Я ничего не добивался, – сказал Лузгин. – Я вам не молоток.

– Язык-то придержи и не кривляйся. Мне ведь глубоко плевать…

– Да знаю…

– Нет, не знаешь! – Что-то дрогнуло в голосе тестя. – Не знаешь, каково отцу тридцать лет, тридцать лет подряд видеть, как дочь его мучается!..

– Ничего вы не видели. – Лузгин достал сигареты и закурил. – Чего вы вообще про нас знаете? Вы к нам ни разу в гости не пришли. А ведь в Тюмень вы прилетали часто, я это знаю, вы человек заметный, Иван Степанович. Так что оставим эту тему. Пожалуйста.

– Да наплевать мне!

– Вот и хорошо. У вас пепельница есть?

– Нет.

Лузгин подошел к раковине, пустил воду, сунул под струю на четверть выкуренную сигарету и бросил ее в мусорное ведро в шкафчике под раковиной. Дверца стукнула, Лузгина замутило.

– Больше здесь не кури.

– Извините.

– Сахару побольше положи. Это помогает.

– Спасибо.

– Что ты за человек, Володя…

– Какой уж есть…

– Вот именно…

Держись, сказал себе Лузгин. Что мог знать этот холодный старик о его жизни с Тамарой – только плач по телефону, и то в жилетку маме, отец был вечно занят. Тамара никогда не звонила родителям, чтобы сообщить о хорошем – такой уж у нее характер, или сглазить боялась, суеверной была до нелепости. Лузгин, напротив, был хвастун – нет, не хвастун, просто любил делиться радостью с другими, а радости все-таки случались, и не так уж редко, и не только постель или большие покупки. Рыбалка на Туре, жена пугалась червяков и рыб; поездка на автобусе в Курган к лузгинским родственникам, голова жены на его онемевшем плече; первый вечер на новой квартире, гулкой и пустой, еще без лампочек, при свечке и бутылке «Рислинга»; дни рождения друзей; Лузгин за письменным столом, жена поет на кухне – не в ноты и мешает, отвлекая; грибы на буграх и Тамарина фигура против солнца; привычка морщить нос – любая радость делала лицо жены щемяще некрасивым, и вечное смешное «Не смотри…»; и собака, что под старость наловчилась прилично храпеть – «Ну совсем как ты, Володя, только тише…». И в том, что кончилось, никто не виноват, а просто сели батарейки.

– Ты слушаешь? – спросил старик.

– Конечно…

Старик рассказывал ему про юбилей. Летом будущего года исполнялось пол-века, как в здешнем районе открыли нефть. Лузгин немножко знал эту историю: самоуправство молодых, гнев начальства, приказ о снятии, фонтан с дебитом в сотни тонн, звезды Героев соцтруда – обычный ход событий тех давних лет на нефтяном Клондайке. А нынче старика избрали председателем оргкомитета: он не хотел, друзья заставили. В плане юбилейных мероприятий не последним пунктом был обозначен выпуск книги – большой, с картинками, в красивом переплете.

– Берешься? – предложил старик. – Могу устроить.

– Что, нет желающих?

– Борзописцев тут хватает, дело хлебное. У меня в кабинете целая полка заставлена.

– Тогда зачем еще?

– Положено. «Лукойл» раньше нас отпраздновал – альбомом убить можно. Ну, вот и мы, чтоб, значит, все как у людей. Ты книжки писал раньше?

– Не писал.

– Ничего, настрижешь понемногу оттуда-отсюда, лирики добавишь, освежишь…

– С чужих тарелок я не доедаю, – сказал Лузгин.

– Берешься, значит. – Тесть встал из-за стола, поводил плечами, на миг зажмурившись от боли. – И прошу тебя, не пей… Неужели так трудно?

– Не знаю, не пробовал.

Старик остановился у двери.

– В моих глазах ты полное дерьмо. – Тесть едва сдерживался. – Но ты муж моей дочери. И купи себе новую шапку. Ты понял?

– Так деньги кончились! – с улыбкой сообщил Лузгин.

– Я дам, – сказал старик и вышел.

– Иван Степанович!

Дверь приоткрылась снова, тесть смотрел на Лузгина в сердитом недоумении: мол, что еще?

– Почему у вас кабинет рядом с входной дверью? Это несолидно.

– Это удобно, – произнес старик. – Спокойной ночи.

– Да уж.

Наверное, совсем не обязательно быть такой сволочью, думал Лузгин, ворочаясь на диване. Даже если помнить палку-вышибалку. В конце концов, Плеткин сделал предложение, о каком ты и не мечтал. Книга про историю компании! Прекрасная возможность встречаться с людьми, ворошить прошлое и вообще совать всюду свой нос, постепенно приближаясь к Агамалову. Впрочем, почему же постепенно? Так, стоп, отличная идея: взять интервью у президента и запустить его сквозным мотивом, перемежая вставками: рассказы ветеранов, цитаты из газет, подлинные документы, лирические отступления… Вот черт, а ведь прав был старик, ничего нового тут не придумаешь. Ну и где же полка? Лузгин поднялся, включил свет. Старик неплохо отоварился в былые времена: длинные составы собраний разных сочинений, китайская стена Библиотеки всемирной литературы – предел мечтаний и напрасной суеты молодого журналиста Лузгина. А вот и полочка напротив стариковского рабочего стола: чтоб, так сказать, вся жизнь перед глазами. Лузгин прошелся пальцами по гладким корешкам, считывая неизбежное: «подвиг», «летопись», «первопроходцы», «открытие века», «жизнь», «нефть», «нефть» и снова «нефть»; а вот и нечто свеженькое, «Вглубьсмотрящие», именно так, одним словом, умеют же люди, автор – Александр Разумное, и этот кусанул от пирога… Лузгин вытащил книгу из ряда, открыл наугад. «А между тем, для достижения рубежа по добыче нефти надо было даже не соблюдать нормативные сроки строительства объектов, а сокращать их в 2–2,5 раза. Наибольшие трудности того периода связаны с организацией материально-технического обеспечения. Ресурсы, вроде бы, выделялись в необходимых количествах, но низкая пропускная способность речных коммуникаций, недостаток средств водного транспорта в бассейнах Оби и Иртыша…». Да, брат, суровая литература. «Достижение рубежей!» А что? Вот и название готово, отлично впишется на полку. Лузгин полистал «Вглубьсмотрящих»: хорошая бумага, плохие фотографии, местечковый дизайн… Но ведь ежели такое издают, значит, это кому-то нужно? Ну, чтобы все как у людей…

– Хитро придумано, – сказал ему старик за завтраком, когда Лузгин поделился столбовой идеей книги. – Я смотрю, ты понимаешь, как и чем понравиться начальству. Вот только Агамалов на это не пойдет.

– Почему же?

– Он человек закрытый. И не тщеславный… в смысле всего этого. Ему не нужно.

– Нужно, – сказал Лузгин. – Это всем нужно. Даже вам. Я видел книгу – там про вас целая глава. Кто такой Пацаев? Местный журналист?

– Руководитель пресс-службы компании.

– Бойко написано.

– Боря умеет… Кстати, тебе под ним ходить придется.

– И что же он за человек?

Тесть поморщился.

– Тогда сработаемся.

– Давно хочу спросить тебя, Володя… – Старик ковырнул вилкой сырник. – Ты что, совсем себя не уважаешь?

– А за что мне себя уважать? Вы же сами сказали…

– Могу и повторить. Я тебя спрашиваю: ты сам-то что о себе думаешь?

– Я о себе не думаю. Скучное это занятие – думать о себе.

– Все, жизнь не удалась? – Тесть наколол вилкой кусок сырника, повертел его и положил обратно.

– Ну почему же, – спокойно произнес Лузгин; как ни странно, выпад старика совершенно его не обидел, – жилось мне очень интересно.

– Я тебя о смысле спрашиваю.

– А разве смысл не может воплотиться в интересе?

Старик молчал. Лузгин услышал, как у тестя протяжно застонало в животе, и принялся жевать последний сырник, уткнувшись глазами в тарелку.

– Ты, наверно, по-своему счастливый человек.

Лузгин поднял глаза; тесть смотрел за окно, прижав ладонь к желудку. Хвори стариковские, диагностировал Лузгин, и ты когда-нибудь, осталось-то немного.

– У меня был брат, музыкант, играл по деревням на свадьбах…

– Хорошо играл? – поинтересовался Лузгин.

– На мой взгляд – плохо, но ему это было не важно. Он умер пятнадцать лет назад. Шел пьяный, а была гроза, провод упал электрический, и он прямо шеей… – Старик показал на себе, Лузгин вздрогнул: плохая примета. – В детстве хитрый был, всем улыбался, все его любили…

– Очень жаль, – сочувственно вздохнул Лузгин.

– А мне не жаль, – сказал старик. – Пустой был человек.

– Разве так можно о брате?

– При чем здесь – брат, не брат? По-твоему, если брат, то все прощать?

– По-моему, да.

– Ты такой же, как он, только хуже.

– И почему это – хуже?

– Потому что умней.

Лузгин в знак благодарности склонился над тарелкой.

– Ты понимаешь, брат в жизни был… ну, как дальтоник. Он шел на красный свет потому, что не видел его, не сознавал. А ты ведь сознаешь, ты видишь, а все равно…

– Иван Степанович! – изумленно воскликнул Лузгин. – Вам книжки писать надо.

В прихожей раздались шаги, щелкнул дверной замок.

– Иди, – сказал старик. – Это Тамара.

В руках у жены Лузгин увидел свою шапку и вместо «здравствуй» выпалил:

– Нашла? Ты посмотри… Вот так удача!

– Ага, удача. – Жена сунула шапку ему в руки и склонилась, расстегивая молнии сапожек. На шапке красовался новенький ярлык.

– Купила, что ли?

– Нет, нашла. Ты – как ребенок, Вова… Собирайся, мы идем к Важениным.

– Зачем? – спросил Лузгин.

– Просто в гости.

– Так рабочий же день!

– Они в отпуске.

– В октябре?

– Да, в октябре.

– А зачем ты тогда разуваешься?

– Мне надо к маме. Господи, Вова, ты можешь?..

– Могу, могу! – поднял руки Лузгин.

Катя, младшая сестра жены, была Важениной по мужу – начальнику из средних, серьезному очкастому мужчине с фасонной прической. В день появления Лузгина он участвовал в застолье, Лузгин тогда еще подумал: красится, что ли? Ни одного седого волоса, а ведь почти ровесник. Вел себя Важенин сдержанно, с достоинством, аккуратно ел и мало пил. Лузгин сперва испытывал к нему неприязнь, а потом взялся фантазировать, как бы сложилась жизнь сестер, поменяйся они мужьями. Сестра жены выглядела моложе Тамары и одета была побогаче, но – глаза домохозяйки, и вообще, на его вкус, женщина пресная, так что Лузгин передумал меняться и сразу потеплел к Важенину, стал смотреть на него с сочувствием мужского превосходства.

Со второго этажа (яруса, как говорили здесь) спустилась жена, следом – теща в махровом халате. Лузгин поздоровался, теща ответила голосом домоправительницы и проследовала в кухню. «Иван! Опять ты ничего не ел. Ты выпил сбор?» Жена наклонилась за обувью. День начинался отлично.

Тамара не ходила с ним под руку с той поры, как у них не заладилось. Они вообще редко куда ходили вместе в последние годы; а если случалось, то жена шествовала на шаг впереди, а Лузгин сзади и сбоку, как адъютант или усталая псина на выгулке. Но сейчас, когда спустились в лифте и вышли на улицу, Тамара прихватила его накрепко, словно опасалась, что Лузгин сбежит.

– У них все хорошо?

– У кого?

– У Важениных.

– А почему ты спрашиваешь?

– Ну… – Он спросил просто так, чтобы не молчать, а жене померещился смысл.

– Анекдот, – сказал Лузгин. – Идут по лесу Винни Пух и Пятачок. Тишина вокруг, только птички поют. Вдруг Винни Пух оборачивается и как даст Пятачку в лоб. Пятачок: «Винни, ты что?» – «Что, что… Идешь, молчишь, херню всякую про меня думаешь!..». Слушай, не волоки меня, как на буксире!

– Не выражайся, – Тамара чуть сбавила шаг. – Ничего я про тебя не думаю.

– А почему сама не на работе?

– Я на работе.

– Хорошая у тебя работа… Скажи, отец серьезно болен?

– Нет, не болен.

– А мне показалось…

– Вот доживешь до его лет…

– Попробую.

Тамара неопределенно хмыкнула и снова поволокла Лузгина, кивая встречным-поперечным – тесен мир на Севере…

Стол был накрыт на кухне, по-семейному. Есть Лузгину не хотелось, но время было обеденное; никто же не предполагал, что он встанет так поздно. Сидели вшестером: он с Тамарой, супруги Важенины и старшая их дочь, Елизавета, с четырехлетним сыном Кирюшей – тем самым мальчиком, что заглядывал в коридор плеткинской квартиры, когда Лузгин туда ввалился после Казанлыка и ночи в тамбуре холодного вагона. В тот вечер мальчик показался ему каким-то затюканным и мышеватым, а нынче он шумел, болтал ногами и хватал с тарелок, не спросясь, что веселило Лузгина, но раздражало Тамару и ее сестру Катю. Елизавета на выкрутасы отпрыска взирала хладнокровно, лишь изредка подавала ему новую салфетку. Глава семьи, Константин Андреевич Важенин, сидел напротив Лузгина и разговаривал только с ним, всех остальных почти не замечая. Спиртного к столу не подали, пили клюквенный морс, разбавляя минералкой, и отсутствие выпивки не показалось Лузгину нарочитым, умышленным: по всему было видно, что днем в этом доме не пьют, и вообще алкоголь не является здесь частью жизни.

Лузгин спросился покурить, и Важенин повел его на утепленную лоджию, исполнявшую обязанности кабинета. Важенин тоже закурил и обращался к Лузгину на «ты» и «Володя». (Успели сдружиться тем вечером? Подробности не вспоминались.) Не умеющий нормально вбить гвоздя, Лузгин с ученым видом огляделся и похвалил квалификацию строителей.

– Я сам, – увесисто сказал Важенин.

– Да что ты, Костя! Ну умелец… И батареи сам?

Важенин улыбнулся и сообщил, что по первой рабочей профессии он слесарь-сварщик, а еще шофер, столяр, бетонщик и каменщик. Лузгин не поверил, и Важенин рассказал, что после института его швырнули на снабжение, и для начала надо было выстроить на «точке» столовую, контору, склады и цеха, а он был пацаном, его не слушались и просто посылали. И тогда он посадил в штабном вагончике зама из «дедов», а сам пошел в бригаду сварщиков, потом – к бетонщикам и дальше, по цепочке. Каждый вечер он заходил в вагончик к «деду», читал радиограммы от начальства, писал отчеты и приказы по хозяйству и здесь же спал на топчане. Здание конторы они отстроили последним, через два месяца. Он въехал в новый кабинет, и с той поры рабочие, половина которых была из недавних зэков, называли его «шеф» или «бугор».

– Они уже не могли меня обманывать: я знал все.

– Мужчины, – сказала в комнате Тамара, – возвращайтесь.

Лузгин только закурил по новой, а потому ответил, что через минутку. Важенин спросил, не желает ли Лузгин выпить под горячее. Лузгин сказал, что нет, и Важенин одобрительно кивнул.

В коридоре Лузгин встретил мальчика Кирюшу, стоявшего в задумчивости.

– Дяденька, – обратился к нему Кирюша, – а что такое сознание?

– Спроси у мамы, – ласково сказал опешивший Лузгин.

– А у тебя, дяденька, мозгов нет?

Вернувшись с хохотом на кухню, Лузгин живописал присутствующим сцену в коридоре, и вышла странная заминка перед смехом. А мама Елизавета пояснила, что мальчик ходит в «продвинутый» детсад и там его перегружают безответственные педагоги, свихнувшиеся на сомнительных методиках. Лузгин сказал, что это повсеместная беда – свихнувшиеся педагоги. Он сразу понял, что в его отсутствие судачили о нем, отсюда и умное слово, пойманное мальчиком Кирюшей, и странная заминка.

– А выпить у вас в доме есть?

Тамара вздрогнула; Важенин сделал удивленное лицо.

– Сидите, Костя, я спросил из чисто познавательного интереса. Мне знакомы некоторые семьи, где спиртного не держат вообще, причем по абсолютно противоположным причинам. Как правило, люди, к алкоголю совершенно равнодушные, имеют привычку держать в доме бутылочку-другую для гостей. В то же время в семьях бывших или действующих алкоголиков спиртное отсутствует начисто. Если, конечно, действующий алкоголик – только один из супругов.

– У нас есть, – быстро вставила Катя.

– Да я же предлагал!

– Спасибо, Константин, не беспокойтесь. А кстати, господа, не кажется ли вам, что чуть подтаявшая строганина куда вкуснее сильно промороженной?

– Растаявшая строганина – это суши, – сказала Лиза, и все засмеялись, после чего Лузгин пошутил: только ненормальные японцы способны «сушею» назвать продукты моря. Пельмени были из лосятины, с добавкой лука, редьки и свинины, и под бутылочку Лузгин сожрал бы целый чан.

– Поехали со мной, – сказал Важенин, когда они снова курили на лоджии.

– Куда? – изумился Лузгин.

– На «точку». На месторождение.

– Зачем?

Да там решим, сказал Важенин, там придумаем. Посмотришь, поживешь, мы к хантам скатаемся, рыбалку зимнюю устроим, поохотимся. Все это здорово, сказал Лузгин, но что я буду делать там, на вашей «точке»? Чем лично я буду заниматься, и нужен ли я там вообще? Ты делать что-нибудь умеешь, спросил Важенин. Ничего, честно признался Лузгин. Да ну, неправда. У нас там есть радиоузел, будешь передачи вести… Какие передачи? Да какие хочешь! Не смеши меня, сказал Лузгин. Ну ладно, едем просто так, махнул рукой Важенин, у меня вахта: две недели на «точке», две недели здесь, в управлении. Поехали на две недели, вылет завтра, первый день после отпуска. Не понравится – вернешься, нет проблем…

Боже ты мой, вдруг отчетливо понял Лузгин, эти люди собрались меня спасать…

– Спасибо, Костя, я подумаю. Не завтра, конечно, а вот в следующий раз – почему бы и нет?

Выходит, тесть никому не открыл своих планов насчет лузгинского трудоустройства, даже с дочерью родной не поделился, старый черт… А может, просто не успел или ждет, когда решится окончательно. Вдруг его ставленник Лузгин не понравится оргкомитету или президенту лично? Весьма и весьма вероятно.

Важенин сник и замкнулся, словно школьник, не сдавший контрольную. А прическа у него стобаксовая, и вообще – красавец, мужественный тип первопроходца, совершившего карьерный прорыв, но вот очки все портят, опрощают, дешевая оправа, у старика покруче будут, стильные…

– Да есть тут вариант, – солидно проговорил Лузгин. – Если не получится, вернемся к разговору.

– Понимаю, – сказал Важенин. – Только извини, Володя, будет то же самое.

– Объясни, пожалуйста.

– Да что Москва, что Тюмень, что здесь… А ты никогда не хотел попробовать… Ну, пожить другой жизнью?

– Я пробовал, – сказал Лузгин и вспомнил про Ломакина и все еще не купленный мобильный телефон.

– Старик, все эти депутаты, политики, начальники, вся эта пресса, в которой ты крутишься…

Лузгин сидел на раскладном стуле у окна и чувствовал, как от стекла несет холодом. Слесарь ты сварщик, подумал он, спаситель душ заблудших, хреново утеплил свой кабинет, умелец!

– А сам ты, Костя, разве не начальник?

– Начальник, – с готовностью согласился Важенин. – Только мы дело делаем, понимаешь? У нас конкретный результат – два миллиона тонн нефти в год с месторождения. А у них что?

– Физики и лирики, – усмехнулся Лузгин. – Этому спору сто лет. Ты еще Левина припомни или Штольца. Только и разницы, что у тебя вместо деревни – буровая. Не так все просто, Костя, извини. То, что ты предлагаешь, напоминает побег или еще хуже – дезертирство. Не получилось – ив кусты, на буровую. Но все равно спасибо. У тебя хороший дом, Костя, хорошая семья. Все это мне тоже выдадут на месторождении вместе со спецодеждой?

Важенин от неловкости нахмурился. Лузгин потыкал сигаретой в пепельницу. Обещали чай, но их никто не окликал; выходит, знали, что главный разговор придется именно на этот перекур.

– Пойдем, – сказал Лузгин. – У меня встреча с тестем в полчетвертого. Ты когда обратно? Ах да, через две недели… Позвони – сбежимся.

Из глубины квартиры донесся женский крик, затем паническое: «Костя! Костя!». Важенин, отбросив стул, рванулся к двери, Лузгин за ним, успев предположить: перевернули чайник, кто-то обварился? Надо тертой картошкой и чем там еще…

В просторной прихожей у стены замерла Елизавета, прижав к себе Кирюшу. Сестры, Тамара и Катя, стояли на коленях спинами к Лузгину, склонившись над кем-то в углу у двери; Лузгин видел только черные сапожки и полу рыжей шубы с простроченной в ромбик подкладкой. Спина у Тамары качнулась, последовал звонкий хлопок – так бьют ладонью по лицу. Катя обернулась к мужу и крикнула с колен: «Скорую, скорую вызови!». Константин вобрал голову в плечи и шагнул к телефону под зеркалом. «Язык! – Тамара наклонилась ниже. – Смотри, чтобы язык не западал!»

– Не кричите, пока я звоню, – сказал Важенин, тыча пальцем в кнопки.

3

Президент инвестиционно-топливной компании «Сибнефтепром» Эдуард Русланович Агамалов принял Лузгина в конце второй недели пребывания последнего в должности штатного летописца СНП. Апартаменты Агамалова, а также офисы аппарата президента и двух его первых заместителей располагались в так называемом блоке О, в просторечии – Белом доме, соединенном безоконным охраняемым коридором с блоком С, где размещались остальные замы, департамент внешних сношений и пресс-служба. В блоках А и В работали люди попроще.

У Лузгина был пропуск-карта с желтой полосой, и в Белый дом его провел помощник президента, поджарый мужчина в годах и с белой полосой на карте. Лузгин уже привык, что все служащие компании ходили в костюмах при галстуках (женщинам дозволялось приличное разнообразие); но лишь ступив на территорию агамаловских владений, он оценил разборчивость жены, экипировавшей его в должном соответствии. Он ступал в ботинках мягкой кожи по упругому ковру и ощущал себя вполне на равных со встреченными небожителями. Охранники перед входом в приемную пытались отобрать у него диктофон, но поджарый помощник уладил ситуацию, расписавшись на каком-то бланке.

В приемной восседала секретарша – не красавица, уже за сорок, ухоженная, неулыбчивая, властная. Судачили, что Агамалов тащил ее с собой по всей служебной лестнице, и влияние ее могло поспорить с заместительским; за глаза ее называли Мадам. Помощник что-то шепнул, секретарша глянула на Лузгина и рукой указала: присядьте. Взяв со стола папку с бумагами, помощник скрылся за массивной дверью из темного дерева с золотой табличкой. Такая же табличка украшала дверь напротив и сообщала, что обитатель кабинета есть первый зам и главный инженер. За большими окнами виднелось только небо – здание блока О было самым высоким в городе (с ним пытались посоперничать газпромовцы, но вовремя притормозили, сообразив-таки, кто в городе хозяин).

Лузгин проскучал на диване ровно сорок четыре минуты, и за это время никто не вошел и не вышел, телефоны не звонили, секретарша что-то била на компьютере и ни разу не удостоила посетителя взглядом. Лузгин привык, что за задержку перед ним обычно извинялись, предлагали кофе и развлекали светскими беседами; нарастало недовольство – до той поры, пока он не сообразил, что никакой он здесь не посетитель и уж тем более не журналист, а самый рядовой и мелкий клерк, один из тридцати тысяч двухсот сорока четырех, каждый день отдающих и душу, и тело на милость Хозяина, – так звали Агамалова в приватных и служебных разговорах.

– Где здесь можно покурить? – спросил Лузгин, предполагая, что его одернут. Мадам перевела взор с дисплея на мятежника и вдруг произнесла со вздохом: «Потерпите», – с ударением на «и», а не первое «е».

– Пожалуйста, – сказал помощник, отворяя дверь чуть шире, чем делал это для себя.

С Агамаловым Лузгин еще ни разу лично не встречался, хотя по молодости мог и задружиться. Как-то раз он пил коньяк со знаменитым буровиком Курбановым, тот журналистов любил и обхаживал, потому знаменитым и стал, и вдруг Курбанов заявил, что во всей Тюменской области есть только три действительно талантливых человека. «Кто третий?» – спросил Лузгин. Курбанов погрозил нахалу пальцем: «Агамалов». Лузгин не знал такого. «Агамалов – второй, – произнесла охмелевшая знаменитость. – Ну, а ты – ладно, третий… Поезжай к нему, подружись – пригодится. Далеко пойдет пацан». Лузгин навел справки: Эдик Агамалов был простой начальник цеха на одном из приобских нефтепромыслов. Телевизионщики на промыслы летать не любили – там с телеточки зрения не происходило ничего, лишь гул турбин и колебание стрелок манометров. Вот если б что-то лопнуло, взорвалось… Короче говоря, к будущему олигарху и миллиардеру Лузгин так и не съездил, с ним не подружился и вообще забыл на годы курбановский мудрый совет. Лет пять тому назад Лузгин просил об интервью – и получил отказ от рядовой девки из агамаловской пресс-службы; в кабинеты повыше он даже не смог дозвониться.