Текст книги "Стыд"

Автор книги: Виктор Строгальщиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

– Пить хочу, – сказал Лузгин.

– Пей, – ответили ему.

Выпив две кружки подряд и зачерпнув было третью, он почувствовал холодную тяжесть в желудке, прямо под грудиной, и с сожалением поставил кружку на дощечку. Люди из комнаты вернулись в кухню с пустыми руками, оружие было не в счет, и тот, что разрешил ему попить, глянул в ноги Лузгину и выматерился. Лузгин опустил глаза к полу и увидел, что стоит обеими ногами на квадратном люке кухонного погреба. Тихим матом его выгнали из кухни – сначала в сени, а потом наружу. Мужичок у крыльца достал из кармана ватника моток веревки и направился в дом, потом оттуда вышли все и встали у стены, но не под окнами, а Лузгина отогнали подальше, к сараю, и заставили присесть. Мужичок с веревкой тоже присел – у двери, спиной к стене, – резко дернул на себя веревку и потащил, перебирая руками. И не случилось ничего. Мужичок еще подергал: за что-то зацепилось.

– Давай гранату, – сказал водитель Саша.

– А ты своей, – прихмыкнул мужичок с веревкой.

– Ну, жмоты, блин, – сказал водитель Саша. Он зашел внутрь, крикнул там два раза грозным голосом, выбежал и спрыгнул вбок с крыльца.

В доме грохнуло глухо, стекла зазвенели, но не вылетели. Мужичок сходил, отвязал веревку и вскоре стоял на крыльце, по-хозяйски наматывая ее на кулак, и никто не спросил у него, что там, в погребе.

– Ну, не вспомнил? – спросил Саша.

– Нет, – сказал Лузгин. – Надо бы с улицы посмотреть. Со дворов-то, блин, все одинаково.

– Ну, значит, с улицы посмотрим, – сказал Саша.

Они и трех домов не миновали, осторожной цепочкой продвигаясь по запорошенному снегом придорожному кювету – там, дальше, в конце улицы, другие люди тоже шли кюветом, только слева от дороги, а на самой дороге слабо дымил большой подбитый грузовик, – как Лузгин наткнулся взглядом на столб с фонарем, и ворота, и широкие окна, быстро догнал Сашу и стал хватать его за плечо. Водитель Саша молча расширил глаза в знак вопроса, и Лузгин так же молча потыкал пальцем в сторону ворот.

– Ты уверен, Василич? – Голос у Саши почему-то был недовольный, и Лузгин кивнул с максимальной серьезностью. – Ты смотри, блин, целехонький… Стоять, мужики! Вспышка справа!

– Какая вспышка? – шепотом крикнул Лузгин.

Саша, кривя губы, сказал: «Ха-ха-ха» – и стал командовать, куда кому бежать и кому где оставаться.

– Давай, Василич, под забор. Если дернешься, сам пристрелю. И тебя, Храмов, тоже.

Водитель Саша и еще два человека побежали к воротам, трое других быстро скрылись в соседнем дворе. Железная калитка у ворот была полуоткрыта, и только Саша заглянул внутрь, как по железу лупануло градом, но Саша увернулся, и двое, что были с ним, отошли немного от ворот и, одинаково широко отводя руки в сторону, большой дугой забросили во двор по осколочной гранате, дождались, когда там грохнуло, и бросились в калитку, стреляя от живота. Лузгин сквозь щели в штакетнике и ветки кустов увидел, как они мелькнули и скрылись за кирпичным углом дома, белым с красными узорами кладки, потом туда же юркнула Сашина кургузая фигура. Автоматный грохот разом стих, не слышно было ни шагов, ни голосов, только Храмов рядом шмыгал носом, да в конце улицы раздавалось автоматное татаканье. Из-за угла донесся звон и треск бьющихся стекол, и через несколько мгновений в доме бухнули один за другим несколько глухих взрывов, окно, напротив которого они лежали под забором, лопнуло с плоским звуком и забросало их осколками. Пора и нам, решил Лузгин, вскочил и побежал к калитке.

Широкий оконный проем, за которым позавчера Лузгин видел сквозь тюль черноволосые и бритые головы в электрическом свете, темнел голой рамой с косыми фрагментами стекол, драная занавеска свисала наружу. Посреди двора боком к Лузгину стоял человек, натянутая веревка уходила за угол дома. Двумя руками человек рванул ее к себе, попятился спиной и сел на землю. Лузгин сдавленно крикнул: «Не надо!» – и бросился вперед, в ужасе, что не успеет.

Крышка погреба была откинута навзничь, рядом стоял водитель Саша с круглой гранатой в руке, и взгляд его не предвещал ничего хорошего. Лузгин заорал на него:

– Что ты делаешь, гад? Там же свой, я тебе говорил!

Саша пожал плечами, глянул в горловину погреба, потом на гранату в руке, хлопнул себя по лбу свободной ладонью, сказал: «О, е!» – вразвалку пошел к дому и закинул гранату в окно. «И не хрен на меня орать», – сказал он Лузгину. Через забор соседнего участка перелезали трое, что были посланы в обход, и Саша обругал их в хвост и в гриву. У крыльца лежал на спине убитый парень в куртке наподобие лузгинской и грязных кроссовках. Другой, в полосатой нарядной рубашке, заляпанной красным и черным, лежал поодаль, возле погребного люка, вниз лицом. Один из партизан, первыми вбежавших во двор, теперь сидел на ступеньке крыльца, держался за бок и раскачивался, а тот, что дергал за веревку, стоял над раненым и возился с пуговицами его бушлата. Лузгин доковылял до погреба и опустился на колени возле черного проема.

– Ломакин! – крикнул он в глубину. – Ты жив, Ломакин?

Ответа не было. Ну, как же так, горько подумал Лузгин, как же так, неужели? Он так спешил, так старался, и все напрасно… И тут из глубины раздался хриплый голос:

– Это ты, что ли?

– Я, я! – как немец, заорал Лузгин, – Конечно я, Ломакин, кто же еще!

– Ну ни хрена себе, – сказал внизу Ломакин. Лузгин вскочил и стал махать руками Саше.

– Там цепь! Он там на цепи, надо чем-нибудь, ну, это…

– Поди-ка, воин, топор поищи, – сказал водитель Саша одному из подошедших от забора. – Не суетись, Василич, успокойся.

– И там темно, фонарь нужен!

– Да где я тебе фонарь достану, е!

– Да в доме же, – рассерженно сказал Лузгин и побежал к крыльцу.

– А ну вернись, – приказал ему Саша, но Лузгин отмахнулся, не глядя. Ручка на двери была простая, облупленного белого металла, он потом долго ее помнил, эту ручку, и как взялся за нее и потянул, дверь подалась со скрипом, но легко, и позади него закричали Саша и кто-то еще, совсем рядом; Лузгин обернулся в движении. Тот, что возился с раненым, схватил его за край пуховика и дернул на себя, и в следующее мгновение Лузгин уже летел с крыльца спиной вперед, как в замедленной съемке, ручка вырвалась из пальцев, оставив дверь полуоткрытой, и сваливший Лузгина партизан сам повалился тоже, а раненый сидел, как и сидел, и тут от двери полетели щепки, и раненый задергался, из его груди стали вырываться клочья; Лузгин грохнулся о землю, задрав ноги, а следом упал и раненый, будто в воду соскользнул с бортика бассейна.

Во дворе поднялся такой ужасный грохот, что звук внутри дома уже не различался. Дверь моталась и билась под пулями, и тот, сваливший Лузгина, полз на карачках с автоматом, прячась за крыльцо, а раненый лежал бугром, не шевелился.

Стрельба закончилась, и Лузгину как ватой уши заложило. Мимо беззвучно проскочил водитель Саша с чужим автоматом в руках, одним махом влетел на крыльцо, задержался у двери, бешено глянул в лицо валявшемуся Лузгину, дал очередь внутрь – наотмашь, никуда не целясь, ударил дверь ногой и бросился вперед, стреляя на ходу без остановки.

Лузгин сглотнул, зажал ладонью рот и нос и сильно выдохнул. В ушах захрустело, он еще раз сглотнул и услышал, как в доме что-то брякает, ближе и громче, и на крыльцо, вертясь и дребезжа, выкатился железный черный чайник. Следом за ним вышел Саша, снова посмотрел на Лузгина, занес ногу и пнул чайник в сторону забора.

– Ну, греб же твою мать, – сказал водитель Саша и замотал от злости головой.

Лузгин попробовал подняться, ноги тряслись, и в голове шумело; он все-таки изрядно ударился спиною и затылком.

– Ну, кто там был? – спросили со двора.

– Поди да посмотри, – ответил Саша. – Твой автомат-то? На, забирай. – Оружие стукнулось в доски крыльца, и не столько по звуку – для этого у Лузгина было еще слишком мало опыта, – сколько по Сашиному строгому лицу он догадался, что в магазине не осталось ни патрона, и обращается Саша к нему, и автомат был не чей-то, а его, лузгинский автомат, на радостях забытый возле погреба.

Лузгин чувствовал, что лучше ничего не говорить, не сожалеть и не оправдываться. Он поднялся на крыльцо и вошел в дом.

От двери коридор, налево кухня и направо комната, а в конце коридора – еще комната, побольше, с белыми в сумерках стенами, и там Лузгин увидел спинку металлической кровати, никелированную дужку, увенчанную двумя блестящими шарами. Он прошел в комнату, под ногами хрустел всякий мусор. Вплотную к кровати был придвинут большой буфет, или комод, или горка, или как их там, в деревне, называют, Лузгин забыл. На кровати лежал мертвый и худой старик, укрытый одеялом до подмышек, а поверх одеяла тянулся длинный и черный ручной пулемет, дулом в сторону двери, и ствол его был зафиксирован на перекладине кроватной спинки куском алюминиевой проволоки.

Вот, значит, как, сказал себе Лузгин. То ли ранен был старик, то ли болен; остался в своем доме умирать, его прикрыли сбоку от гранат и пуль буфетом и закрепили пулемет – такой же, какой был у пьяного Узуна, – чтобы старик смог сделать главное: просто нажать на курок. Буфет был порублен осколками, и часто навылет: фанера с деревом – разве это укрытие? Но старик, выходит, продержался. Поверх лица у старика криво лежала черная круглая шапочка с узором серебристого шитья.

Лузгин стоял в ногах кровати, и прикрученный ствол пулемета смотрел ему прямо в живот. А кто же эти, во дворе? – подумал он. Внуки, наверное, судя по возрасту. И еще он подумал, что если это дом Махита, то старик на кровати – отец, а во дворе, выходит, сыновья, и где же сам Махит, что с ним случилось: убили раньше или попросту сбежал, ушел с Гарибовым? Лузгин не сомневался почему-то, что проклятый и страшный Гарибов прорвался, не убит и не пойман, да был ли он вообще в деревне к началу партизанского налета? Не факт, сказал бы Коля Воропаев. Нет, не факт. А где же он, где Соломатин, и как у них дела, и живы ли?

В комнату, стуча сапогами, вошел тот партизан, что сдернул Лузгина с крыльца, посмотрел на старика в кровати, присвистнул и сказал: «Больные все, больные на всю голову». Лузгину было в тягость чувствовать его присутствие – спасителя, а главное, свидетеля его, балбеса Лузгина, ужасной и необратимой глупости, из-за которой погиб человек.

– Там, это, подняли уже…

– Что подняли?

– Приятеля вашего.

Уловив в речи даже не акцент, а легкую инородную примесь, Лузгин вгляделся ему в лицо и увидел, что человек этот не совсем русский, а больше казах или татарин, и спросил его, давно ли тот воюет.

– Так с весны.

Лузгин хотел еще спросить, зачем воюет и за что, но вовремя сдержался, да и не место, не время было здесь для таких разговоров.

На дворе очень быстро темнело, но он сразу узнал бородатого Ломакина, его нерослую фигуру в телогрейке и ноги колесом

– Лузгин и раньше удивлялся, как он бегал за медалями на таких ногах. Ломакин двигался вперевалку навстречу Лузгину, разводя ладони, как борец перед захватом. Борода у него была жесткая, и пахло от Ломакина ужасно, а сам он под ватником был твердый и сухой.

– Ну, вот видишь, – произнес Лузгин треснувшим голосом.

Ломакин стиснул его еще раз, отстранился и отвернул бородатое лицо. Лузгин и сам был рад, что на дворе стемнело. Зачтется мне, подумал он; и тот зачтется, что лежит под крыльцом, и этот тоже.

Ломакин стукнул его кулаком в грудь и заковылял обратно к погребу. Обошел люк и стал над парнем в нарядной рубашке, что лежал по ту сторону горловины, наклонился медленно, поднял с земли валявшийся там, рядом, автомат, подержал его в руках, повертел, оглядывая, передернул затвор, опустил автомат стволом вниз и выстрелил лежащему в спину. Лузгину померещилось, что у парня дрогнули ноги в кроссовках.

– Ты че творишь? – сказал водитель Саша.

– А тренируюсь, – ответил Ломакин, щелкнул предохранителем и повесил автомат на плечо. – Пожрать бы не мешало.

– А выпить хочешь?

– Не, боюсь пока, – сказал Ломакин. – Ослаб я сильно. Пожрать-то есть там, в доме, что-нибудь?

– Я не смотрел, – сказал Лузгин. – Наверно, есть.

– Так пошли, – сказал Ломакин.

На кухне в большой эмалированной кастрюле они нашли буханку хлеба, завернутую в полотенце, чтоб не сохла, а на столе подбитую осколком или пулей стеклянную банку с кислым молоком. Матово-белая лужа растекалась по столу, но в больших осколках молоко лежало, как в пиалах. Ломакин нашарил ложку в ящике стола и принялся хлебать простоквашу из осколков, откусывая хлеб прямо от буханки. Лузгину вспомнилось, как в городе его детства ранним утром под окнами ходили тетеньки в ярких платках и плюшевых кофтах и будили его противными криками: «Малака нада-а? Малака нада-а?» Простокваша у них называлась катык, и Лузгин ее ненавидел, как ненавидел всяческие каши и репчатый лук в любом виде – хоть в супе, хоть в картошке жареной, – а с годами наоборот: именно это он и стал любить, и чем дальше, тем больше. И сейчас ему смертельно захотелось этой белой свернувшейся гущи и хлеба большими кусками.

– Слышь, Валентин, тебя не били за то, что я сбежал?

Ломакин помотал головой, глотнул с трудом, прокашлялся и сказал, что он и знать не знал об этом, впервые слышит, думал: увели и увели, зачем-то надо, может, вовсе отпустили. «Ну да, конечно, отпустили», – с усмешкой сказал Лузгин и стал рассказывать, что происходило на площади у сельсовета, потом на блокпосту, потом в отряде и сегодня здесь, в деревне, на окраине и возле погреба. Ломакин жевал, кивал головой, хмыкал и поминутно выглядывал во двор сквозь разбитое кухонное окно. Лузгину казалось, что его рассказы абсолютно не нужны и не интересны Ломакину; он замолчал и полез в карман за сигаретами, которых не было. Ломакин бросил ложку в белую лужу, завернул оставшиеся полбуханки в полотенце и сунул за пазуху, под телогрейку.

– Я тебе вот что скажу. – Ломакин рванул на себя оконную занавеску, сдернул тряпки и перепоясался веревкой – так, чтобы хлеб не упал. – Мы их всех убьем. Мы всех убьем, ты понял?

– Да, – сказал растерянно Лузгин.

– Курево есть?

– Потерял, – вздохнул Лузгин. – Там, на дороге…

– Найдем, – пообещал Ломакин. И уже в дверях, пропуская Лузгина вперед, произнес негромко прямо в ухо: – Спасибо тебе, я запомню.

Лузгин хотел ответить, но язык у него словно онемел, хотя он и ждал, когда же Ломакин ему это скажет, и прокручивал в уме фразу за фразой различных степеней небрежной мужественности.

Убитого тем временем уже убрали от крыльца и положили под стену сарая, накрыв чужой курткой. Все скученно стояли рядом, и только Храмов был как бы в особицу и смотрел в сторону дома.

– Сейчас уходим, – сообщил он Лузгину.

– Момент, – сказал Ломакин. – Эй, командир, мне переобуться надо. Есть во что? – Лузгин глянул ему под ноги и только сейчас заметил, что на Ломакине пижонистые, тонкой кожи, туфли, пятнисто-рыжие от насохшей грязи, но и сквозь эту грязь красивые и дорогие. Был в них, когда сунули нож и схватили, подумал Лузгин. И как у мужика в погребе ноги не отмерзли?..

– Сам подбери, – сказал водитель Саша. – Тут много обуви валяется.

Ломакин буркнул:

– Я не мародер.

– Ну и ходи как есть. Мы тоже, блин, не мародеры.

Ломакин, матерясь, шагнул с крыльца и направился туда, где в сгустившихся сумерках светилась полосатая рубашка, повозился там, вздыхая и сопя, и вернулся в кроссовках к сараю. Перед ним расступились; Ломакин поднял куртку с убитого, встряхнул ее и осмотрел, бросил рядом на землю и стал распоясываться.

– Тогда уж и шапку возьми, не стесняйся, – сказал водитель Саша.

– А вот возьму, и возьму, – сказал Ломакин.

Двора через три кто-то пальнул одиночным, Лузгин вздрогнул и спрыгнул с крыльца; еще раз, сдвоенно, татакнул автомат, потом раздался женский вопль и тут же смолк, как будто его выключили.

– По одному за мной, – скомандовал водитель Саша.

– Пять шагов дистанции, Храмов замыкающий.

Первым за Сашей, перевесив автомат в положение «на грудь», к воротам шагнул преобразившийся Ломакин – в кроссовках, темной куртке и вязаной шапке, чуть сгорбленный, как лыжник на ходу.

Уже совсем стемнело, но в деревне не светилось ни одно окно. Лузгин шел с автоматом без патронов на плече, и его желтые сапоги в темноте казались серыми, зато искусственного меха отвороты сверкали белым фосфором; демаскируют, надо обрезать, по-хозяйски прикинул Лузгин. Голове было холодно, но он боялся надеть капюшон, который лишил бы его обзора. Ему казалось, что за домами и заборами беззвучно и невидимо таится нечто страшное, враждебное, фиксируя белые махи лузгинских сапог и хруст его шагов. И оттого, что никто и нигде не стрелял, Лузгину было только страшнее: звук стрельбы обозначил бы точное место врагов, а вот так, в тишине, враги могли быть повсюду. И кто сказал, что если тишина, то, значит, наши победили? А если все наоборот, если вдруг никого не осталось, и там, впереди, куда они идут вслед за бесшабашным Сашей, их ждет в темноте Гарибов, а у него, Лузгина, ни патрона в стволе, так и возьмут на арапа, а что ни патрона – ерунда, все равно не поверят, если понюхают ствол, и наплевать им будет на ооновскую ксиву… А вот Ломакин им не дастся, это точно; не знаю как, но второй раз не дастся живым ни за что. И Саша не дастся. И Храмов. И только ты, дурак последний, идешь тут и думаешь всякую гадость…

Впереди, куда они направлялись, внезапно вспыхнул свет – четыре квадратных окна и крыльцо, палисадник по сторонам, и флаг над зданием, который он снимал на видео со спины захваченного «броника». У здания стояли люди, кто-то двигался в ярких окнах. Водитель Саша, растолкав толпу, прошел к крыльцу, снял с плеча винтовку, прицелился и с первого выстрела свалил флаг на обратную сторону крыши. Эх, жаль, что туда, подумал Лузгин, не достать, вот же черт, отличный трофей пропадает.

14

Соломатин сидел за тем самым щербатым конторским столом, курил и стряхивал пепел себе под ноги. Лузгин вздрогнул и даже мотнул головой, прогоняя видение, и тут же окончательно смешался: на стуле напротив, бесцеремонно, нога на ногу, восседал нетронутый Махит и недовольным голосом что-то выговаривал командиру партизан.

– Так держать надо было, держать! – сердито прикрикнул на него Соломатин.

– А скажи, уважаемый, как? – Махит взглянул на Лузгина и коротко кивнул. – Как я могу их держать, если ты их не можешь? Я отнюдь не всесилен, ты знаешь.

– Надоел ты мне, – сказал Соломатин. – Сейчас возьму и расстреляю к хренам собачьим. Или Воропаеву отдам, ты тогда десять раз пожалеешь, что я тебя не расстрелял.

– Ты меня не пугай, уважаемый. – Махит еще раз посмотрел на Лузгина так, чтобы Соломатин понял: посторонний в разговоре ни к чему. – Я не виноват, и ты не виноват, мы оба это знаем. Гарибов – не мой человек, он сумасшедший. Ты лучше отпусти заложников. Зачем вообще их брал, начальник? Был договор, ты его нарушаешь.

– А ты? – заорал Соломатин. – А ты не нарушаешь? Зачем Гарибова пустил?

– А как я его могу не пустить? – в тон Соломатину крикнул Махит. – Ты хочешь, чтобы он деревню вырезал?

– Еще раз пустишь – я сам вырежу.

– Слова, слова, начальник…

– Дякин жив? – спросил Лузгин, воспользовавшись паузой.

– Не знаю, – ответил Махит.

– Что значит «не знаю»?

– Выйдите отсюда, – приказал Лузгину Соломатин и даже головы к нему не повернул.

Лузгин почувствовал, как кровь прихлынула к лицу, шагнул назад и чуть не рухнул, зацепив сапогами порог. На крыльце он пошарил в карманах, ничего не нашел и вконец разозлился, снял с плеча автомат, прислонил его к ограде палисадника. Над крыльцом горела голая лампа, безжалостно высвечивая Лузгина, и он бочком протиснулся между людьми, вышел на край светового полукруга, но дальше идти не решился, хотя и знал, какой улицей двигаться к Дякиным, и даже видел в дальней темноте, или так ему казалось, горбатый силуэт большого дякинского дома. Ну что за жизнь такая, думал он, бесцельно озираясь. Везде полу-обман, полу-торговля, ничего определенного, ясного, лишь бы выкрутиться, лишь бы выжить любой ценой, и когда же ты, стареющий дурак, перестанешь верить первому встречному и поперечному, когда ты повзрослеешь, черт возьми, и научишься разбираться в людях; да никогда, ответил он себе, потому что весь твой напускной цинизм и ерничество всего лишь способ, и не самый лучший, приглушить в душе тоску по вере хоть во что-нибудь.

– Василич! – позвал его голос водителя Саши. – Ты оружием, блин, не бросайся где ни попадя. – Саша шел к нему от света и держал автомат как дубину.

– Он мне больше не нужен, – ответил Лузгин.

– Не глупи, – сказал водитель Саша. – Патроны я тебе достану.

– Спасибо, не надо.

– Кончай, Василич, не выеживайся.

– Я так решил, – сказал Лузгин.

– Ну ни хрена себе! – Саша ткнул его в живот прикладом автомата. – А ну бери, и без разговоров, понял? Ты че, мужик, в игрушки играешь, да? Тут люди головы ложат…

– Кладут.

– Че, не понял?

– Не ложат, а кладут.

– Ну, блин, писатель… Да все путем, Василич, успокойся. На, закури… Что, труханул, да?

– При чем здесь «труханул»? – обиделся Лузгин.

– Не сцы, Василич, так со всеми бывает. Я, блин, когда увидел, что «духи» на вас с Храмовым поперли…

– Да не об этом я! – в сердцах сказал Лузгин. – Не в этом дело.

– А в чем, Василич? Колись давай, не мылься, полегчает.

Лузгин не видел Сашино лицо, лишь абрис головы с торчащими ушами, и то, как Саша говорил, с какой-то торопливой злостью, совсем расстроило его и сбило с мысли, и он залепетал про свою невезучесть, что от него, Лузгина, только хлопоты и гибнут люди (тот, на крыльце, да вдруг и Дякин, и стариков Славкиных подставил), а если бы он вообще никуда не поехал и сидел бы в Тюмени – глядишь, не умерли б Елагин и другие, и на деревню эту тоже он «навел», а сколько нынче здесь народу полегло – и наших, и не наших…

– Фигня, Василич, – сказал Саша. – Это война, и ты здесь совсем ни при чем.

– Вот именно, – сказал Лузгин. – Я ни при чем, а люди гибнут.

– Да не бери ты в голову, – со вздохом сказал Саша.

– Не сегодня, так завтра, не один, так другой… Другана вот выручил – и гордись, Василич! На, бери и больше не бросайся. – Саша сунул ему автомат. – А не хочешь стрелять – не стреляй, никто не заставляет, тут без тебя охотников до черта, вон друган твой на зачистку пошел – этот зачистит… Злой, блин, как десять крокодилов!

Со стороны блокпоста послышались крики и выстрелы; Лузгин увидел, как с площадки перед сельсоветом несколько человек, срывая с плеч оружие, решительно и грозно побежали в темноту на звуки.

– Послушайте, Саша, – сказал очнувшийся Лузгин, – давайте сходим к Дякиным. Здесь недалеко, я знаю.

– Я тоже знаю, – кивнул Саша. – Айда, Василич! И не кисни ты… Домой вернешься – про все это книжку напишешь. Э, ты под ноги смотри! – Саша поймал его за рукав и помог удержать равновесие. То, обо что Лузгин споткнулся, валялось поперек дороги. Лежачий полицейский, вдруг ни к селу ни к городу припомнил он и еще долго повторял, стараясь поспевать за Сашей: лежачий полицейский… Как-то раз Лузгин с друзьями поехали на выходной в деревню под Тюменью: знакомый человек из мэрии купил там деревянный дом и пригласил на новоселье с баней, бильярдом и катаньем по реке на снегоходах. Стоял февраль, и было градусов под тридцать, если не больше. На центральной деревенской улице им пришлось затормозить и выйти из машины: поперек дороги лежал на боку огромный мужик в телогрейке, валенках и мохнатой шапке, засунув кисти рук поглубже в рукава, лежал и сурово глядел на приезжих. С огромным трудом его подняли, отнесли на обочину и там водрузили стоймя; мужик молчал и даже не шатался, и лишь когда они уселись и поехали, вдруг разлепил губы и грозно заорал: «А подвезти?» Через секунду Лузгин обернулся: мужик уже снова лежал на боку лицом к въезду из города. «О, господа, лежачий полицейский!» – сказал тогда Лузгин, и все смеялись. Хорошее было время.

Дом Дякиных казался нетронутым, все окна были вроде целы, Саша ткнулся в калитку, коротко лязгнул засов. Саша толкнул посильней. Лузгин сказал ему: «Да там веревочка, вниз дернуть надо». Калитка отворилась, водитель Саша снял с плеча винтовку, погрозил Лузгину пальцем и шагнул внутрь двора. Сначала было слышно, как он шел, потом все стихло, кроме ветра, пронзительно летевшего вдоль улицы. Вот же гад, подумал Лузгин, обещал же патроны… «Э-э, хозяева!» – крикнул невидимый Саша и ударил кулаком в дверь. В стороне блокпоста снова выстрелили короткой очередью, и от леса прилетело эхо. В дальнем конце улицы послышалось рычание мотора, свет фар, качаясь, чиркнул по домам и нацелился в лоб Лузгину. Он затоптался и юркнул в калитку.

– Дякин, блин, открывай! – орал во тьме водитель Саша и делал это так ненужно громко, что Лузгин трусцой рванул вперед, нелепо полагая, что орущий Саша, как только его увидит, немедленно и сразу замолчит. И Саша в самом деле замолчал, пнул дверь ногой, и тут Лузгин, пугая сам себя, вполсилы выкрикнул:

– Славка! Дякин! Это мы, ты где?

– Ну, вы здоровы горло драть, – раздался недовольный голос Дякина. – Я думал, дверь сломаете. – Дякин тенью отделился от стены сарая и пошел к крыльцу. – Замок же вон навесной… Чего стучать-то? Видно же, что снаружи закрыто. Здоров, Василич.

– Ну, Славка, блин! – Лузгин шмыгнул носом и полез обниматься. – А старики? – спросил он, отстраняясь. – Как старики, все в порядке?

– Да в подполе сидят на всякий случай. Вы же любите людям гранаты в окна кидать… Отойди-ка, я открою.

Водитель Саша чуть подвинулся, и Дякин забрякал висячим замком, потом стал ковырять ключом второй, врезной, а Лузгин стоял рядом, в пустой голове было гулко от радости, и единственное, о чем он сейчас мечтал, – хороший стакан самогона, который непременно же отыщется в стариковских закромах. От мыслей о грядущей выпивке ему ужасно захотелось есть, он вспомнил про старухин борщ, и у него аж скулы повело от голода, а Дякин все возился с ключами.

Спуск в погреб находился в том чуланчике, где Лузгин отсыпался то ли вчера, то ли позавчера, – он уже путался во времени, столько всего тут напроисходило с ним и вокруг, Дякин щелкнул в чуланчике выключателем, потянул за кольцо квадратную крышку и сказал в черный вырез: «Папа, мама, выходите». Первым, скрипя лестницей и нетвердо хватаясь руками, поднялся старик в рыжей шапке, телогрейке и валенках, за ним старуха в толстой кофте и пуховом платке, перевязанном под мышками. Утеплились, подумал Лузгин, там же, в погребе, холодно, помню. И тут в проеме люка появилась еще одна голова, светлая, коротко стриженная, и по лестнице стал выбираться здоровенный мужик, лет под сорок или чуть постарше, в рабочем стеганом бушлате и зимних гражданских ботинках. Брат, наверное, подумал Лузгин; он ни разу не поинтересовался, есть ли у Дякина брат или, скажем, сестра или сестры, – должны быть, как иначе, в деревенских семьях всегда детей помногу.

– Николай, – сказал мужик и протянул руку Лузгину.

– Очень приятно, – ответил Лузгин. – Я Владимир. Мы со Славой давние приятели.

– Он мне говорил, – сказал мужик.

– Пойдемте, – сказал Дякин.

Они вышли из чулана в коридорчик, свет горел и в комнате, и в кухне, где старуха уже брякала, возилась у плиты, а со второго этажа по лестнице спускался деловитый Саша с винтовкой в руках. Лузгин сначала обозлился на него, но потом передумал: все правильно, на войне как на войне, надо проверить, мало ли что или кто, и не важно, что дом этот дякинский, вот вылез же из погреба мужик, совсем на Славку не похож, едва ли брат, едва ли… Ну и хрен с ним.

Водитель Саша поглядел на мужика и сказал: «Привет».

В комнате Дякин поволок из угла к середине круглый стол под узорчатой скатертью, застелил его поверх клеенкой из комода – праздничной, видно, с рисунками фруктов, стал таскать из кухни миски и тарелки: капуста, огурцы соленые, сало на дощечке нарезанным куском и горку холодной картошки в мундире. А где же стаканы? Вот стаканы, и как же здорово, что со Славкиной семьей все в порядке, никто не пострадал, и вот он, Славка, жив-здоров, с обычной скучной своей мордой, как же я этой морде обрадовался, а второй-то куртки у Дякина нет, в телогреечке расхаживает, а вот и снял, и наливает, свитер на нем тот же, в косую шашечку, надо бы тоже раздеться, в доме вроде не холодно, но вот Саша сидит одетый и винтовка рядом, только руку протяни – вот что значит профессионал, Лузгину еще учиться и учиться.

– Ну что, – сказал Дякин, – за встречу? – И выпил первый, не присаживаясь.

– За встречу, – согласился Саша. – Не взяли мы Гарибова, – доложил он, протягивая руку над столом.

– Ушел Гарибов, – сказал Дякин. – Часа за три до вас ушел.

– Вперед или назад? – спросил Саша, хрустя огурцом.

– Назад.

– Понятно, – сказал Саша. Но что же именно ему понятно было – до Лузгина так и не дошло. Он вдруг увидел, что сидит со стаканом в руке, когда другие уже закусывают, а Дякин по-прежнему стоит над свободной табуреткой, и куда задевался старик, почему не за столом со всеми… Гарибов, значит, назад повернул, не пошел к «железке» за «хабаром»… Тогда зачем он вообще приходил с грузовиками и толпой народа? Прикончить блокпост, шороху навести? Мелковато это для Гарибова, мелковато… А где же хлеб? Забыл про хлеб Дякин, ну ладно. Выходит, знали про налет, про партизанский рейд… Кто-то донес или сами доперли? Не ясно… А гусару Саше, видите ли, все понятно. Да вот же хлеб, за миской с вареной картошкой, Николай с салом уже наминает, чего же Дякин тянет по второй? Жестковато сальцо, жестковато, с прожилками, а вот огурчики на славу, огурчики ядреные, но с голодухи лучше бы борща.

– Вы тут побудьте, – сказал Дякин, разливая. – а я в совет схожу, я быстро. В сельсовете? – спросил он водителя Сашу, и тот кивнул не глядя и поправил положение винтовки. Когда Дякин был уже в дверях, Саша позвал его: «Э-э-э!»

Дякин обернулся, и Саша произнес с улыбочкой:

– Ты, это, передай там командирам, что я тут, с писателем, – и подмигнул Лузгину. Понимающе хмыкнув, Лузгин сделал Дякину жест: все в порядке, ступай, мы тут сами управимся.

И ведь управились, особенно с бутылкой. Старуха притащила в чугунке не борщ, а просто щи, но с мясом и горячие; Лузгин возликовал, растекся в похвалах поварским талантам дякинской мамаши и с видом чуть ли не хозяина прищелкнул ногтем по опустевшей бутылке; старуха молча удалилась и молча принесла. Водитель Саша глянул уважительно и произнес:

– Ну ты, Василич, тогда и банкуй.

Николай хлебал щи совсем по-деревенски: страховал движение ложки ко рту подставленным снизу ломтем хлеба и глядел то в стол, то на винтовку. Водитель Саша перехватил его взгляд и спросил как ребенка: