Текст книги "Стыд"

Автор книги: Виктор Строгальщиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

– Так будет нечестно.

– Нет, ты не понимаешь… – Тесть разочарованно покачал головой, и по амплитуде движений Лузгин догадался, что старик уже «поплыл» от коньяка. – Это бесполезно. Едва ли Агамалов здесь завязан. Сто тысяч тонн – не тот объем, чтобы он рискнул своей карьерой или репутацией.

– А мне говорили, он за цистерну удавится.

– Вранье. Люди путают жадность и контроль. Тому, кто украдет цистерну, наш Эдик голову снесет, но сам вот так, по-мелкому, не будет.

– А по-крупному?

Старик погрозил ему пальцем.

– Не дерзи, не надо. А Ломакину скажи, пусть уезжает. Ничего у него не получится, даже если концы, как ты говоришь, где-то здесь. Не станет Агамалов этим заниматься, а если и станет, во что я не верю, будет только хуже.

– Это почему?

– Информация пройдет, и кое-кто задергается.

– Вот и отлично. Задергается и себя обнаружит.

Старик усмехнулся и выразил глубочайшее соболезнование по поводу идиотизма и наивности сидящего перед ним взрослого вроде бы человека, потому что упомянутое дерганье проявится не в беготне по коридорам с паническими воплями «что делать?», а в неминуемом и моментальном указании сыскать Ломакина и нейтрализовать. И сядут на тебя, сказал старик, и так насядут, что ты их сам к Ломакину и приведешь.

– И учти: я тебя защитить не смогу. Плюнь на все и пиши свою книгу. Я почитал немного – вроде получается.

– Ну, ты и гад, Степаныч, – с чувством произнес Лузгин. – Читать без спроса – это неприлично.

– А ты не оставляй бумаги на столе. Давай-ка чай, мутит меня что-то.

– Не пей фужерами, вот и мутить не будет.

В коридоре раздались шаги. Двумя руками сразу Лузгин схватил наполненный фужер и бутылку и придвинул их к себе; второй фужер, пустой, поозиравшись и не увидев других удобных вариантов, сунул под стол себе на колени. Дверь отворилась, вошла теща в дневном халате-кимоно.

– Здрасьте, – произнес Лузгин, играя пьяное радушие пополам с раскаяньем. – Вот уж, извините…

– Иван! – сказала теща. – Что ты делаешь?

– Оставь нас, Нина. Он не пьет.

– Я о тебе!

– Просил же, Нина! – Теща молча вышла. Жалко бабу, подумал Лузгин, нахлебалась она в жизни с таким мужем; и у Тамары характер в отца, это точно, а у Кати – в маму, этакая мышка…

– Чай поставь, спаситель, – напомнил старик. Лузгин поднялся, фужер глухо стукнулся в синий ковер.

– О черт! – сказал Лузгин и полез под стол на четвереньках.

– Хочешь, я тебе о дружбе расскажу? – спросил старик, когда они брякали ложками в чашках. – И вообще о том, что значит делать добро людям. Тебе полезно будет.

Лузгин пожал плечами: как угодно. Ему уже изрядно надоели хватавшие его за пуговицу пиджака местные сказители с осточертевшим рефреном: щас я тебе такое расскажу, полезно будет, в книжку вставишь… Старик пока за пуговицу не хватал, а вот гляди: хлебнул – и сам туда же.

– Мы с Гафаровым начинали вместе на Усть-Балыке. Гафаров – отец той женщины. – Лузгин кивнул в знак понимания. – Буровик был от бога, не хуже Фимы Лыткина. Хороших мастеров в те годы было много… Он когда жену с дочкой привез, мы с ребятами ему вагончик отдали, а сами жили на складе. Нары сколотили и печку-буржуйку поставили. Утром проснешься, а волосы к стенке примерзли. С детьми здесь было тяжело, особенно с грудными, а что поделаешь? Жить-то надо было, молодые… Гафарова я потом начальником управления буровых работ сделал, и зря: провалил все, что мог, пришлось ему зама поставить толкового, тот и тянул, а Гафаров на рыбалках пьянствовал. Через это дело и кончился – упал в прорубь. Пока барахтался, потом шел… Самого-то спасли, а вот ноги отрезали ниже колена. Оформили на инвалидность. Я ему должность предлагал в конторе – нет, отказался. Лежал и пил. Дочь уже взрослая, внуки… Вторую пенсию ему оформили от предприятия, премии по праздникам давали. Два раза я ему протезы из Канады привозил – мог бы ходить, многие ведь ходят на таких, да он не захотел. Тогда коляску электрическую подарили, «Запорожец» инвалидный…

– Молодцы, – сказал Лузгин. – Это по-людски.

– Ты погоди с оценками. Приходит ко мне дочь ну, эта: квартиру надо – маленькая. Дали трехкомнатную – ту, в которой сегодня были. Проходит время – опять идет: надо сына отселять, он женился. Тот, амбал, который старший. Дали однокомнатную, но уже шум – очередников и так хватает, люди по пятнадцать лет в очереди стоят. Кое-как уладил с профсоюзом. Гафаров пьет, мы его лечим, в Москву отправили. А тут первые машины по бартеру пришли из Японии.

– Я помню, – вклинился Лузгин, – красные «Короллы», маленькие такие. Мы снимали.

– Дерьмо машины были. Корпус – как из пластика: если стукнулся – не варится и не рихтуется. Ну вот, приходит… Говорю ей: не могу, только передовикам и действующим ветеранам, так профсоюз решил. Гафарова в списках нет, да и зачем ему? Уперлась: надо! И знаешь, с такой злостью… Ну и хрен с тобой, думаю. Отдал свою. Приходит: денег нет, оплачивать нечем. Дал из своих, были в сейфе. И говорю ей: все, заканчивай. Та в слезы: ах, спасибо!.. А сам Гафаров даже и не позвонил ни разу. Потом узнал – продала она машину. И квартиру сына – ту, однокомнатную, – тоже продала. Как раз первые кооперативы пошли. Она в это дело полезла. Ну, «Рога и копыта», в общем. Проторговалась, приходит: дай поручительство на кредит. Я, дурак, дал. Через год пришлось самому гасить. Охране приказал: не пускать. И тут выборы в депутаты. Кто, ты думаешь, громче всех на митингах про меня гадости орал? Она. Вот так, Володя. Всю жизнь помогал человеку, один раз сказал «нет» – и все, уже сволочь, ворюга, зазнался…

– А где сейчас Гафаров?

– Умер.

– От чего?

– Откуда я знаю? От пьянки, наверное. Она уехала куда-то на юг, долго не было, потом узнал: вернулась. Старший сын здесь оставался, а младшего она с собой брала. Такая вот история, Володя… Сам видишь, чем все кончилось.

– Вам себя винить не в чем, Степаныч, – уверенно сказал Лузгин. – Вы себя в этом деле вели – дай бог каждому.

– Ты так думаешь? – Старик прикрыл глаза и покачался на стуле. – У меня на этот счет другое мнение. Ведь если бы я из чувства ложного товарищества не сделал Гафарова начальником и не покрывал его, не случилось бы той злосчастной рыбалки. Буровая ведь не кабинет, там работать надо, с буровой не сбежишь – некуда и некогда. И этой, дочери… отказал бы сразу – жили бы, как все живут. Я это к чему, Володя…

– Да понял я, – сказал Лузгин.

– Нет, ты не понял. – Старик болезненно поморщился. – А если понял – завтра же скажи Ломакину, чтобы и духу его здесь не было. Всем будет лучше, всем…

– Плохо, Степаныч? – спросил Лузгин, увидев крупные капли влаги на сером стариковском лбу.

– Нину позови, – сквозь зубы произнес старик, – а сам уйди! Не хочу… Быстрее!

Через двадцать минут тестя увезли на «скорой». Лузгин топтался в дверях кухни, смотрел, как теща ползает на коленях по ковру с тряпкой и стиральным порошком, и что-то бормотал уныло-оправдательное про старика, а больше про себя, и предлагал немедленно чинить отломанный у стула подлокотник – он умеет: здесь нужен клей «момент» и тонкая наждачная бумага. «Володя, идите к себе», – проговорила теща, задыхаясь, и сели, на мокрый ковер. Сейчас будет плакать, испугался Лузгин и на цыпочках убрался в кабинет.

Одну из стен кабинета занимала большая карта мира с наклеенными там и сям красными флажками. Европа, юг и север Африки, Индокитай, обе Америки… Свободными оставались Китай сердцевина африканской «груши», Средний Восток и Австралия с Антарктидой. Старик однажды пояснил со скромной гордостью, что карта есть наглядный путевой дневник неформального клуба отставников-нефтяников. Два раза в год старики выбирали новую точку на карте и отправлялись туда компанией человек в пятнадцать-двадцать. Этому предшествовал серьезный разбор вариантов, доклады специально назначенных для этой цели старико-экспертов; решение принималось тайным голосованием. Лузгин однажды вознамерился считать, тесть остановил его: «Не надо. Их семьдесят восемь, я помню». Предстоящий новый год компания предполагала встретить в Австралии или в морском круизе по островам Полинезии – окончательный выбор предстояло сделать в ближайшую среду на базе отдыха нефтяников: один день в неделю база полностью и бесплатно предоставлялась ветеранма и членам их семей. Тестю отводили персональный трехкомнатный «люкс», в котором он селился с Лыткиным и Прохоровым. Теща в этих выездах участия не принимала по молчаливому приказу старика.

Такой, пожалуй, и должна быть старость заслуженного человека, подумал Лузгин. Увидеть мир в компании добрых друзей, с которыми прожита целая жизнь – и какая! И делать это, не думая о деньгах: старик и многие в его компании были людьми состоятельными даже по западным меркам; к тому же Агамалов регулярно и щедро переводил на счет ветеранского фонда весьма значительные суммы – об этом Лузгину поведал Боренька Пацаев, когда узнал про карту старика.

Ах, да: Пацаев, вечер, человек из органов… И папка – та, что дал ему Ломакин, а он, забывчивый и несерьезный человек, даже не раскрыл ее ни разу.

Портфель валялся за диванной боковиной. Лузгин нашарил папку в отделении, улегся на диван и принялся читать, складывая прочитанные листы себе на живот. Минут через десять он сел, потом и вовсе сгреб бумаги и переместился за стол. В папке было восемнадцать распечатанных на принтере страниц убористого текста. Лузгин прочел их все, закурил и принялся читать сначала.

Старик вернулся вечером, в начале десятого. С ним приехали сестры – тихая Катя с подурневшим лицом и деловая, сердитая Тамара. Старика проводили наверх, сестры с матерью уселись в гостиной, их голоса были слышны, особенно Тамарин, настойчивый и низкий, как у старика, но сути разговора Лузгин, укрывшись в кабинете, разобрать не мог, да и не слишком вслушивался. Он представлял себе, как старик лежит сейчас наверху в одиночестве, а в это время его любимая внучка где-то в подвале или грязном чулане, или в багажнике машины, или думать не хочется где, и старик – такой богатый, властный, знаменитый – ничем не может ей помочь и вообще не может ничего.

Он натягивал ботинки в коридоре, когда к нему вышли теща и жена.

– Я по делам, – сказал, распрямившись, Лузгин. – Это важно. Не запирайтесь на цепочку, хорошо?

– Иван Степанович… – Набившим оскомину своей водевильностью жестом теща сдавила на горле воротник халата. – Он вам просил, Володя, передать, что, если нужны деньги…

– Спасибо, мне…

– Вы не поняли, Володя. Это за Аню.

– За Аню? – ошарашенно переспросил Лузгин. – Кому за Аню?

– Ну, тем людям… к которым вы идете.

– Вы все рехнулись! – Лузгин рванул с полки шапку и шарф. – Старик ваш тоже. Да пошли вы все!.. – И почти с наслаждением увидел, как дрогнули в немом испуге лица женщин.

6

Пацаева он нашел за рулеткой у Марины. Судя по тому, что морда у Пацаева была сердитая, а борода взъерошена, ему «мифически везло»: любимейшая Боренькина фраза вкупе с внешними приметами рулеточного фарта уже были знакомы Лузгину. Заметив его приближение, Пацаев взмахнул руками, то ли приветствуя, то ли отгоняя. Летящий по орбите шарик подпрыгнул на барьерчике и упал в окошко. Боренька взревел: «Мужики! – хотя адресовался этот вопль одному Лузгину. – Ну я прошу, ну сглазите же на хрен! Вот! – Боренька кивнул через плечо. – Твой коллега из Сургута. Забирай его и дуй гулять. Или сядьте в кабаке, я вас найду. Но только не маячьте, бога ради!»

– Он за рулеткой ненормальный, – сказал Лузгин, здороваясь с коллегой из Сургута. Коллега улыбнулся и представился: Сорокин. Был он моложе Лузгина и вида приятного, скромного, без особых примет и достоинств, если не считать достоинствами умные залысины на круглой голове. – Ну, что же, пойдем погуляем. – Лузгин говорил громко, чтобы Боренька услышал, и Боренька действительно услышал и замахал на них рукой.

– Вы с ним давно знакомы? – спросил Сорокин, светским жестом взяв Лузгина под локоть.

– Недавно. Теперь вот у него в пресс-службе.

– Мы знаем, Владимир Васильевич.

Лузгин отметил про себя и значительное «мы», и уверенное «знаем», и ему ужасно захотелось спросить Сорокина, в какой из сургутских газет он изволит служить, а также его звание и должность.

– Опишите мне коротко, как выглядит нужный нам человек.

– Да все они так выглядят…

– Но вы его узнаете?

– Конечно, – сказал Лузгин и повернулся от Сорокина. Справа от арки, в полукружье барного отсека, куда он перевел взгляд, на низком кожаном диване, развалившись и забросив ногу на ногу так, что в сумраке фосфорно светился длинный раструб белого носка, сидел Махит и смотрел ему в лицо. Лузгин едва не сбился с шага, но Сорокин бережно и властно, как слепого, увлек его к портьерам ресторана. Там Лузгин вырвал руку и открыл было рот, но Сорокин зашептал опережающе:

– Я понял. Он вас узнал?

– Наверное…

– Идите в ресторан, сядьте за столик и ждите меня.

Лузгин кивнул. Деревянным шагом, словно на параде, он миновал портьеры и замер в центре зала. Солидная одежда и дубовый ступор, мгновенно его охвативший, были истолкованы обслугой как признаки крутого завсегдатая: Лузгина немедля подхватил официант и препроводил к свободному столу. Лузгин вздрогнул и отшатнулся, когда официант чем-то щелкнул и поднес к его лицу огонь; закрывшись ладонью, он увидел у себя в пальцах сигарету.

После Казанлыка и переправы под Тобольском он было решил, что уже перестанет бояться, а если говорить точнее – привыкнет к страху, научится жить с ним, как его жена научилась жить с мигренью. Там, на границе, страх был повседневностью и не зависел от людского поведения, как не зависят холод или снег. Страх был везде, и с ним получалось мириться. Уже потом, лежа на диване тестя, он представлял себе, как все могло случиться, и не раз, свое тело в морге на Котовского: венки, густая тишина, лица друзей, стыдливо курящих в кулак, и как они напьются на поминках… Душевная выходила картина, если созерцать ее с дивана в кабинете. Но здесь, в этом богатом и благополучном городе, в этом роскошном кабаке, пахнущем ленью и сытостью, страх был куда страшнее, потому что там, под Казанлыком, могли погибнуть все и каждый, а нынче – только он один, в чем заключалась безобразная несправедливость, принять которую отказывалась та дрожащая пустота внутри, что именуется душой.

Он еще не докурил, как рядом возник улыбчивый Сорокин, легко скользнул за стол и беззаботно принялся листать меню.

– «Сказка странствий!»… «Ночи Андалузии!»… Вас не настораживает, Владимир Васильевич, что «Андалузская ночь» включает в себя русскую редьку?

– Я не читал, – сказал Лузгин, неприятно озадаченный легкомыслием Сорокина: тут бандит в двух шагах ошивается, а человек из органов устраивает балаган. А впрочем, ничего удивительного – мавр сделал свое дело, мавром можно пренебречь…

– Расслабьтесь, – произнес Сорокин, улыбаясь, – вам ничто не угрожает.

– Да уж, – съязвил Лузгин.

– Вы дома. Вы на своей земле. – Голос Сорокина звучал тихо и твердо. – А он – нет.

– Ошибаетесь. Вы не знаете этих людей.

– Мы их знаем, поверьте. К тому же он вас не заметил.

– С чего вы взяли? А-а, – догадался Лузгин, – у вас здесь есть свои люди? Вы его проследили?

– А вот шуметь не надо, – слегка нахмурился Сорокин. – Лучше расскажите мне все, что вам о нем известно. И не делайте такое, вы уж простите меня, шпионское лицо. Улыбнитесь, расслабьтесь, все в порядке. Я вас слушаю.

– Вы полагаете, здесь можно говорить?

– Вполне. Кричать не следует, а так…

Стараясь не слишком часто оглядываться на вход, Лузгин рассказал Сорокину, как вместе с ротой русской армии попал из Тюмени сначала в Ишим, а затем в деревню Казанлык на границе с бывшим Казахстаном. Махит в той деревне был командиром отряда самообороны, главным работодателем и вообще хозяином, на которого трудились как местные жители, так и пришлые, бежавшие с юга от фундаменталистской резни. Армейский блок-пост у деревни был уничтожен отрядом моджахедов бригадного генерала Гарибова, явившихся на свой традиционный промысел – грабить поезда на Транссибирской магистрали. Махит участвовал в казни русских военнопленных, под угрозой смерти заставив Лузгина снимать «процесс» на телекамеру. Судя по всему, он был в тесном контакте с Гарибовым и, как говорили, контролировал поставки наркотиков с юга. Лузгину представился случай к побегу; с отрядом русских партизан он вернулся в деревню, духов выбили из Казанлыка, Гарибов исчез, а вот Махит остался жив и невредим: партизаны его не тронули.

– Почему? – спросил Сорокин.

– Сам не знаю. Он вроде как «фактор стабильности». И нашим, и вашим, короче. Из деревни ушел вместе с партизанами. Попали под обстрел ооновского вертолета – партизаны для них вне закона. Махит исчез в лесу вместе с украинским наемником по имени Николай. Мы с Ломакиным решили пробираться на Север…

– Почему не в Тюмень?

Лузгин пояснил, что его могли отдать под суд: он же брал в руки оружие. С точки зрения ооновцев, теперь он – тоже партизан и террорист.

– Понятно.

– Вы его возьмете?

– Не так все просто, – покачал головой Сорокин. – Вы знаете, с кем ваш Махит сейчас беседует? С Мамедовым.

– А это кто такой?

– Крупнейший после Агамалова и вашего тестя акционер «Сибнефтепрома».

– Вот как? Минуточку… – Лузгин задумался. – Что получается? Наркотики, деньги, Гарибов, Махит, Мамедов, акции компании… С ума сойти.

– Опасно мыслите, – проговорил Сорокин без улыбки. – Эдак я и в самом деле начну за вас беспокоиться.

– Послушайте! – Лузгин старался говорить спокойно и убедительно. – Американцы давно свихнулись на борьбе с терроризмом. Если сейчас им подсунуть Махита с Мамедовым… В конце концов, мы с Ломакиным могли бы дать показания.

– Бессмысленно, – сказал Сорокин. – Борьба борьбой, а деньги деньгами. Если всплывет, что в капитале компании задействованы средства наркобизнеса, будет огромный скандал, американцы потеряют и лицо, и прибыль. Нет, они на это не пойдут. Более того, сдадут Махиту и Ломакина, и вас.

– Вот здрасьте! – выпалил Лузгин. – А сами говорили мне: расслабьтесь, успокойтесь!..

– Пока вам нечего бояться. Ведь вы же ничего не знаете и никого не видели.

– А если вдруг увижу? Вот выйду в коридор и снова на него наткнусь. Как мне себя вести? Обниматься с ним, звать милицию?

– Ведите себя естественно.

– Например?

– Ну, дайте ему в морду.

– Это будет выглядеть естественным, по-вашему?

– На мой взгляд, – вполне.

– Да ну вас к черту, – проворчал Лузгин. – Скажите лучше, что там с внучкой Плеткина.

– Пока ничего нового.

– То есть вообще ничего?

– Работаем, – сказал Сорокин.

– А если надавить на прокурора?

– Как вы это себе представляете?

– Вам лучше знать.

– Я же сказал: работаем. Заказывать что-нибудь будете?

– Нет. Мне долго здесь сидеть?

– Как пожелаете.

– Тогда я лучше к Пацаеву вернусь. Вы меня проводите?

– Разумеется, – приятно улыбнулся человек из органов.

На выходе из ресторана Сорокин снова взял его под руку, и принялся вполголоса обсуждать перипетии Боренькиного игроцкого счастья, и делал это так смешно и натурально, что не было ни повода, ни смысла пугливо озираться в поисках Махита; минуя бар, Сорокин и вовсе заслонил обзор своей спиной.

Бореньки на месте не оказалось. Лузгин спросил о нем Марину, но девица-крупье лишь дернула плечами. Сорокин пожал руку Лузгину и сел к рулетке с беспечным видом знатока. Когда он наклонился под резкий свет лампы, чтобы сделать ставку, Лузгин с мимолетным злорадством приметил на воротнике его костюма россыпь перхоти.

Он не нашел Пацаева, да и не слишком усердствовал в поисках; ноги сами несли его к выходу. В гардеробе, поправляя перед зеркалом складку шарфа, он увидел за спиной лицо Ломакина.

Развлекательный комплекс «Империал» располагался на речном берегу прямо напротив центрального района города. В километре имелся соединявший берега мост, но зимой по льду реки от «Империала» к центру намораживали пешеходную дорожку, обрамленную высокими, на манер крепостных, стенами из ледовых разномастных блоков. Для безопасности дорожку посыпали каменной крошкой, похожей на мраморную; врезаясь в лед под тяжестью шагов, крошка издавала мерзкий скрип. Ломакин был без шапки, и по мере продвижения его лысая макушка сияла разными цветами, отражая свет гирлянд, тянувшихся над ледяными стенами.

– Не нашли? – спросил Лузгин. Ломакин не ответил. – Жалко старика.

Джип стоял носом к дорожке. Ломакин постучал в окно водителю, тот припустил стекло и что-то сказал. Лузгин обходил капот машины и не расслышал.

– Земнова подождем! – крикнул ему Ломакин.

– Я тогда подышу.

Вот ты и снова влип, сказал себе Лузгин, трогая ботинком скат сугроба перед входом на дорожку. Ведь если ты узнал Махита с полувзгляда, то и он наверняка должен был тебя узнать. И коли у него начнутся неприятности, нетрудно будет догадаться, кто тому виной, а неприятности начнутся непременно и, может статься, уже начались – кто знает, что за планы у людей Сорокина. И даже неясно, кого представляет Сорокин: госбезопасность, бюро по борьбе с терроризмом или местное отделение Интерпола. Спросить бы в открытую, да поздно. Ломакин-то едва ли в курсе, а вот Земнов знать может, он ведь сам из органов. Но, судя по тому, как на него и фонд наехали менты, с крышей у Земнова слабовато. Впрочем, из кутузки вышел быстро; видно, некая сила имеется. Теперь представим, что Сорокин взял Махита. Причастен ли тот к похищению внучки старика? Напрямую – едва ли, но связь существует: наркотики. К похищению Ломакина он уж причастен точно – Ломакина держали в Казанлыке, а там Махит был самым главным. Итак, схема простая: берем Махита и предлагаем обмен. У прокурора требуем вернуть заявления, мотив такой: были не в себе, подвергались давлению. Вопрос закрыт, но что делать с Ломакиным? Если Махит работает в контакте с Мамедовым, совладельцем «Сибнефтепрома», тогда получается, что заговор против Ломакина действительно составлен здесь, и зря старик пытался убеждать в обратном. Или не зря, а преднамеренно, стараясь отвести грядущую опасность. Тогда сказал бы прямо, по-мужски, Лузгин бы понял, и Ломакин тоже… Короче, так: вернется Анна – скажу Ломакину, пусть бросает все и уезжает, ничего у него не получится, а сам дописываю свою книгу, и дальше будет видно…

Ледяной коридор был ярок и пуст, словно декорация к зловещей сказке. Лузгин сделал несколько шагов внутрь, снег с крошкой хрустел под подошвами. В стенах коридора были оставлены окна-бойницы, и ночной город смотрелся сквозь них как набор подарочных открыток. Из бойниц сквозило резким ветром, у Лузгина замерзли уши, он снял шапку и принялся отгибать вниз ее пижонскую опушку. В подобном виде шапка делала его похожим на пленного немца, как-то раз он увидел себя в зеркальной витрине магазина и впредь таким макаром старался шапку не носить.

Лузгин расправил слежавшийся на сгибе мех. В глубине ледяного коридора на фоне мерцавшего неоном «Империала» появились две фигуры в темном, одна заметно выше другой, и стали быстрым шагом двигаться по направлению к Лузгину. Ширина реки в этом месте была чуть более ста метров. Лузгин ни с кем встречаться не хотел; он нахлобучил шапку, с коньковым скрежетом провернулся на каблуках и тут же развернулся снова, потому что в деревне Казанлык к нему из переулка вышли трое, и тот, кто шествовал тогда посредине, сейчас шагал по коридору слегка в тени своего высокого спутника.

Запрыгнув на сиденье джипа и хлопнув дверцей, Лузгин сказал отрывисто:

– Махит идет! Поехали!

– Где? – всем телом дернулся Ломакин.

Лузгин показал пальцем сквозь стекло. Две темные фигуры приближались.

– Сидеть, – сказал Ломакин, толкая дверь плечом.

Парень на водительском месте почувствовал неладное, развернулся к Лузгину и неуверенно спросил:

– Знакомые, да?

Лузгин был занят тем, что трогал руками голову и заглядывал себе под ноги. Шапки не было. Он открыл дверцу и посмотрел вниз. Ну, вот она, лежит у колеса, свалилась, видно, когда запрыгивал в машину. Лузгин наклонился, как мог, но не достал рукой и понял, что придется вылезать.

Валька Ломакин углублялся в коридор, держа руки за спиной. Двое сбавили шаг, и высокий переместился немного вперед, прикрывая Махита. Когда Ломакин ступил в свет очередной гирлянды, Лузгин крикнул: «Валька!» но Ломакин не обернулся.

Высокий держал руки в карманах зимней куртки. Шагов за двадцать до Ломакина он полностью закрыл Махита собой, остановился и вынул правую руку.

– Не надо, парень, – крикнул Ломакин. – Не делай глупостей. Я говорить хочу.

Телохранитель замер, держа пистолет стволом вниз. Из-за его плеча вышел Махит в коротком пальто и пышной шапке.

– Пусть он бросит пушку, – сказал Ломакин.

Махит скрестил руки на груди и расставил ноги шире.

– Чего ты хочешь?

– Оружие на землю! Тогда поговорим.

– Бросай! – сказал Махит. Телохранитель шагнул вперед, наклонился, положил оружие, выпрямился и сделал шаг назад. И тогда Ломакин выстрелил.

Лузгин увидел, как Валькина рука пошла из-за спины, по быстрой дуге, плечо вверх. Сухой короткий грохот, Махит шагнул назад, потом вперед и начал падать лицом вниз, выбрасывая руки на манер плывущего баттерфляем. Шапка Махита перекатилась дважды и накрыла лежащий на дорожке пистолет.

– Беги, – сказал Ломакин. Телохранитель попятился, развернулся и побежал, работая локтями. Валентин еще раз выстрелил в лежащего, и Лузгин увидел, как ударила пуля.

– Вот так, – сказал Ломакин. – Пошли отсюда. И не суетись, иди спокойно, Вова.

Когда до машины оставалось несколько хрустящих шагов, Лузгин непроизвольно оглянулся. Махит на четвереньках с поразившей Лузгина собачьей быстротой продвигался к своей шапке. «Валя, Валя!» – заорал Лузгин и стал хватать Ломакина руками, тот вырывался и дергал застежку на куртке. Махит выстрелил по ним с колен, пуля с жестяным противным звуком попала в машину. Лузгин бросился к дверце, за темным стеклом моталась голова водителя. Снова грохнуло, Лузгин нащупал ручку, джип рванулся с места, едва не свалив его с ног, ткнулся носом в сугроб и затрясся, швыряя снег визжащими колесами. Махит приближался, раскачиваясь и широко расставляя ноги. Ломакин, цепляясь руками, карабкался вверх по сугробу, отделявшему стоянку от набережного шоссе; прямо над ним в отдалении светилась желтым вывеска сберкассы. Во всей этой мгновенной суматохе Лузгин еще успел подумать, что Махит стреляет не в него, зачем в него стрелять, нет никакого смысла, и тут же ноги понесли его вперед, и не куда-нибудь, а следом за Ломакиным, спиной под пули – лишь бы не остаться одному.

Давно он так не бегал. Длинными скачками Лузгин пересек проезжую часть, врубился с ходу в сугроб обочины на другой стороне и одолел его даже резвее первого. Ломакин мчался впереди по тротуару, метя в проем между сберкассой и стеной жилого дома. Не догоню, подумал Лузгин, вот же спортсмен поганый, и так от злости и испуга наподдал, что во двор они с Ломакиным влетели почти одновременно. В глазах все прыгало и расплывалось: машины у подъезда, катательная горка, трансформаторная будка, хоккейный корт в железной сетке, шарахнувшийся в сторону мужик с лохматым псом на поводке…

Ломакин поймал его за руку и притиснул к стене.

В рукавах было тесно и холодно. Лузгин затряс руками, вытряхивая снег. Ломакин, приблизив лицо, корчил странные рожи, и Лузгин понял, что Валька кричит на него, а он ничего не слышит, кроме шума в голове – объемного, с толчками и ударами. Лузгин поковырял в ушах, потом зажал пальцами нос и резко выдохнул – полегчало, зато обнаружилось очередное исчезновение шапки, и это уже было не смешно, как и все произошедшее с ними.

– Ты куда? – остановил его Ломакин.

– Я слышу, – сказал Лузгин.

– Куда ты рвешься?

– Там шапка.

– Ну и хрен с ней!

– Нет, – сказал Лузгин. – Хватит, надоело. Мне нужна моя шапка.

– Ну и хрен с тобой, – сказал Ломакин. – Пошли вокруг, там безопаснее.

Не было ни джипа, ни Махита, ни милиции. Шапка валялась за первым сугробом, прямо на обочине дороги. Лузгин встряхнул ее, надел и осмотрелся. Ни звука, ни души, лишь «Империал» на противоположном берегу все так же полыхал огнями, и Валька Ломакин шарился в сугробе, озираясь.

– Ты чего? – спросил Лузгин.

– Да пушка, блин…

– Уронил, что ли?

– Да делась, блин, куда-то, сам не пойму…

– Ты вообще зачем стрелял?

– Отстань, – сказал Ломакин.

– Ну тебе Сорокин и задаст!

– Заткнись и посмотри вон там.

– Ну нет, – сказал Лузгин. – Там фонари, там страшно…

– Наделали делов, – сказал Ломакин.

Универмаг работал круглосуточно. Они устроились в буфете: Ломакин выпил водки, Лузгин тоже, его сразу бросило в пот, но шум в ушах понемногу стихал. Ломакин заказал еще, Лузгин замотал головой, ибо знал, что за второй уже не остановится. Хмель был приятным, но недолгим, а после стало еще хуже: закололо в груди, появилась одышка, сигарета запрыгала в пальцах. Не может быть, подумал он, чтоб так отвыкнуть… Ломакин пригляделся к Лузгину и заказал официанту кофе. Нет, лучше чай, пробормотал Лузгин, а еще лучше валидол. Официант сказал, что валидола нет. Ну, так найди, сказал Ломакин, швырнув на стол голубоватый сотенный билет. А помнишь евро, Валя, спросил его Лузгин. Красивые были бумажки. И что теперь нам делать?

– Иди домой и не выглядывай дня три-четыре. Будут новости – я отзвонюсь на мобильник. Хотя… – Ломакин задумчиво выпятил челюсть, – а может, и не надо. Я вообще не уверен, что Махит тебя узнал.

– С чего ты взял?

– А ты вспомни, каким он тебя видел в Казанлыке. Небритого, в сапогах резиновых, в какой-то куртке-обдергайке… Тебя бы мать родная не узнала, Вова. А тут, – прищурился Ломакин, – достопочтенный джентльмен, чиновник из «нефтянки»… Короче, смотри сам. Я бы на твоем месте…

– А на своем? С тобой что будет?

– Моя проблема, Вова. Ты, это, главное не забывай.

Сказать ему про разговор со стариком или не надо? С учетом того, что приключилось нынче вечером, Вальке следует бежать отсюда без оглядки, жизнь дороже, но ведь не побежит, бесполезно… И Лузгин поймал себя на гадкой мысли, что ежели Махит достанет Вальку – ну, не убьет, а сильно напугает, – то ему, Лузгину, не будет надобности ковыряться дальше в опасном нефтяном дерьме.

– Ты документы изучил?

– Конечно.

– Помнишь историю с Вольфом? Попробуй на ней старика прокачать.

– Я думаю, старик здесь не завязан.

– Там все завязаны и перевязаны. Поверь, Вова, я это дело знаю.

Официант принес чай и объявил, что валидол нигде найти не могут. «Стольник верни», – сказал ему Ломакин. Чай был с лимоном, крепкий и сладкий, и хорошо, что не слишком горячий. Лузгин большими глотками отпил полстакана и сообщил Ломакину, что завтра у дедов выезд на природу, будут Иванов и Агамалов, и он мог бы дерзнуть на контакт в неформальной обстановке, авось и выгорит, а коль не выгорит, тогда займемся той историей.