Текст книги "Стыд"

Автор книги: Виктор Строгальщиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

11

– Почему это, – спросил Лузгин, – я должен, как ты говоришь, разбиться в лепешку, когда вы сами ни черта не делаете?

– Мы не делаем? – взревел Ломакин. – Мы не делаем?

Они сидели втроем с Земновым в наемной квартире земновского фонда на самой окраине города. Лузгина на эту встречу привезли по его настоянию, и он уже сам был не рад, что напросился. Весь вечер они с Ломакиным орали друг на друга, Земнов же молчал с отстраненным видом, изредка выходил в соседнюю комнату, кому-то звонил, возвращался и снова молчал. Лузгин свои вопросы адресовал именно ему, но отвечал почему-то Ломакин, перебивая и размахивая руками. Лузгин еще подумал: хороша «конспиративка» – мы так кричим, что слышно за версту.

– Черт с вами со всеми, – обессиленно проговорил Лузгин. – Совершенно бессмысленный разговор. Использовали девку, меня использовали, а там хоть трава не расти. Я вас понял, ребята. Только ничего у вас не выйдет. Я пальцем не пошевелю, пока вы девку не вернете. Вам ясно?

– Нам ясно, – ответил Земнов. – Одевайтесь, Владимир Васильевич.

– Ты что, – изумился Ломакин, – хочешь взять его с собой?

– Поехали, – сказал Земнов. – Темно уже, поехали.

На улице они уселись в тот же обшарпанный «уазик-хантер» с круговой неразборчивой надписью на дверцах, что привез сюда Лузгина, – он еще подивился, откуда у фонда такое старье. Ну вот, подумал Лузгин, глядя в мутное стекло на поплывшие мимо черные баки для мусора, вот все и разрешилось, он совершенно свободен и никому не должен, девчонку отыщет милиция, и ничего такого ему теперь не надо делать с больным несчастным стариком, а просто дописать книгу, получить деньги и свалить отсюда к конкретной матери – хоть в гадскую Тюмень, хоть к Славке Дякину в его забытый богом Казанлык, да хоть куда, лишь бы не видеть больше никогда ни Земнова с Ломакиным, ни майора Сорокина, ни возникшего неожиданно из московского потустороннего небытия господина начальника по фамилии Слесаренко, у которого он вчера побывал.

Лузгин долго объяснял по телефону женскому голосу в приемной, кто он такой и зачем ему нужен начальник. Голос никак не мог понять, что Лузгину надо просто повидаться со своим старым знакомым – такой формулировки в служебном обороте не существовало. Голос переспрашивал: «Вы по какому вопросу?» – Лузгин не вытерпел и сдался: «По личному».

– «Вам перезвонят», – ответил голос, и ему действительно перезвонили, сообщив, что его примут в семнадцать тридцать. Он как раз успевал после оргкомитета. Ему понравилось время – самый конец рабочего дня; он станет, видимо, последним посетителем – чтобы без лимита, по давнему приятельству.

В конце девяностых годов Виктор Александрович Слесаренко служил заместителем градоначальника Тюмени, потом первым замом мэра в северном нефтяном городе, где они с Лузгиным и его другом и одноклассником банкиром Кротовым оказались в одной выборной упряжке: Слесаренко баллотировался на место застреленного мэра, Кротов рулил финансами кампании, Лузгин обеспечивал пиар. В конце концов там все порушилось и не случилось: Слесаренко снялся с выборов и получил хороший пост в Москве, друг Кротов бежал от происков прокуратуры и вскоре несуразно умер, Лузгин же попросту остался не у дел и вынужден был откатиться в Тюмень почти без денег и с большой обидой.

Слесаренко он узнал на лестнице сразу, хотя этот большой и тучный в прошлом человек теперь по-модному осунулся. Осталась в нем и памятная Лузгину отстраненность: в любой компании чиновников (и выше рангом, и пониже) Слесаренко держал себя немножко наособицу, как бы все время сбоку: он и другие, другие и он. Истолковывалось это всегда неверно: причиной было не высокомерие, а кое-что наоборот; оно и привлекало в нем людей.

Лузгин, когда его впустили, вошел и поздоровался с порога. Слесаренко говорил по телефону; кивнув Лузгину, пальцем указал на ближний стул. Был он собран, деловит, уверенно спокоен, с лицом в морщинах, но не дряблых старческих, а твердых, словно вырезанных четко мастеровитой рукой. Хорошо выглядит, мерзавец, с улыбкой подумал Лузгин. Он еще не решил окончательно, зачем сюда пришел: просто так или по делу.

– Ты что, не брился? – спросил Слесаренко, положив трубку и щуря глаза.

– Почему это? – сказал Лузгин, смешавшись. – Утром брился, но к вечеру щетина отрастает. А я вам не француз, чтоб бриться дважды в день.

Слесаренко весело захмыкал, вздрагивая плечами.

– Молодец, узнаю, узнаю… А я было решил: ну все, опустился товарищ писатель.

– Ни фига себе, – сказал Лузгин. – Мой костюм-то не дешевле вашего, а вы мне говорите: опустился.

– Я не на костюм, я на человека первым делом смотрю, – сказал Слесаренко, и Лузгину не понравилась его интонация: то ли оскорбительная, то ли нравоучительная, но, в любом случае, обидная для собеседника. Не стоит с этой московской сволочью ни о чем серьезном разговаривать, подумал Лузгин и вслух спросил:

– Каким ветром к нам, Виктор Александрович?

– Да разными, разными ветрами, Владимир Васильевич,

– вполне человеческим голосом ответил ему Слесаренко.

– Ты лучше расскажи, как ты здесь очутился. Вот уж не думал…

– Иван Степанович Плеткин – мой тесть.

– Да ты что! – Слесаренко поджал губы и покачал головой. – Интересно, интересно… Встречаетесь со стариком?

– Я у него живу.

– Ах, вот как?..

– Юбилейную книгу пишу про компанию.

– Теперь понятно… Ну, что же, рад видеть, рад видеть…

– Лузгина уже начинала раздражать эта новая слесаренковская привычка повторять слова. У брата в детстве была манера в шахматах сходить, а затем перехаживать; Лузгин бесился и щелкал брата по лбу средним пальцем. Увы, сейчас и здесь такого он себе не мог позволить, а потому спросил из вежливости:

– Вы к нам надолго?

– По обстоятельствам… Как семья Кротова? Я слышал, они по-прежнему на Кипре? Мне очень жаль, что с ним так получилось.

– Вы его помните?

– Конечно, – сдержанно ответил Слесаренко. – Как у тебя? Женат?

– Сейчас вы спросите: на ком? Женат, и на своей жене, хотя формально мы в разводе. А если вы про ту историю на выборах…

– Да нет, ну почему? – смутился Виктор Александрович и снова стал похож на человека. – Я, между прочим, тоже женат.

– Я слышал: на американке. Кто она, если не секрет?

– Как ты – по прессе. Познакомились в Бостоне, я там три года работал.

– С вами приехала?

– Пока в Москве…

– Опять же, если не секрет: на много вас моложе?

– Ей скоро сорок.

– Изрядно, – произнес Лузгин и сам не понял, что имел в виду: возраст супруги или разницу в годах. – А это правда, что вас сюда американцы назначили?

Он уже слышал немного про нового «вице»: и про жену, и про Штаты. «Севернефтегаз», от которого отпочковался в свое время «Сибнефтепром», давно уже принадлежал американской компании «Аноко», ныне прикупившей часть активов СНП и приславшей Слесаренко «блюсти интересы».

– Как вы вообще в «нефтянке» задержались? Я, честно, думал: это временно.

– Вообще-то я, к твоему сведению, в Тюмени нефтегазовый окончил…

– А в Штатах? Поди, Гарвард?

– Курс в Бостонском технологическом.

– Не слышал о таком. Тяжеловато было? Все-таки возраст..

Слесаренко пожал плечами и глянул на часы – прямоугольные, белого металла, дугою обтекавшие запястье. Припомнились пудовый «Ролекс» Геры Иванова и тяжкий грохот по столу, что отвлекло внимание, но краешком его Лузгин все же уловил тональность новой фразы Слесаренко и спросил настороженно:

– Не понял, вы о чем?

Вице-президент компании соединил ладони, направив пальцы ледокольным клином прямо Лузгину в лицо.

– Я же тебя помню и знаю, Владимир. Ты почти не изменился.

– А вот вы…

– Не перебивай, пожалуйста. Ты ведь довольно умный и корректный человек, с тобой легко работать…

– Ну не скажите!

– При всех твоих творческих вывертах. Но когда тебе что-то надо от начальства, ты начинаешь дерзить. Вот я и спрашиваю тебя: за чем пожаловал?

Он так и произнес раздельно: «за» и «чем». Лузгин уж было удивился его памяти и сообразительности, но вовремя уразумел, что пугающая проницательность господина начальника на самом деле есть незыблемая чиновничья уверенность, будто от них всегда и всем что-то нужно. Он вспомнил, что был в Тюмени мэр, любой разговор с посетителем начинавший фразой: «Цена вопроса?» – ибо знал по опыту, что рано или поздно станут просить денег, так лучше сразу к делу, то есть к деньгам, не теряя времени.

– Я вас когда-нибудь о чем-нибудь просил? Ну, в смысле – для себя?

– Не было такого, – ответил твердо Виктор Александрович.

– Вот именно. Так в чем же дело?

– А дело в том, что я имел беседу с Харитоновым. И он меня предупредил. Так что я в курсе твоей проблемы.

– Это не моя проблема, – с нажимом произнес Лузгин, совершенно ошарашенный поворотом разговора. Он отнюдь не собирался раскрывать все карты при первой же встрече, намерен был установить контакт и возобновить пусть не приятельство, – такого не было и прежде, – но хотя бы знакомство, а уж потом, при удобном случае, поведать как бы вскользь историю с Валькиной нефтью, чтобы собеседник произнес, наконец, заветное: «Чем я могу помочь?». А помочь Слесаренко мог изрядно: по рангу он был выше Харитонова, более того – курировал в правлении соответствующий бизнес-сектор. Как ставленник американцев, и вовсе был всесилен, на что Лузгин и рассчитывал прежде всего, а нынче понял, что попал в капкан. Если он сейчас после прямого и четкого вопроса уйдет от темы и сделает вид, что заявился просто так, повидаться тема будет закрыта, и возвращаться к ней потом бессмысленно. Но если он тему продолжит, то предстанет в глазах Слесаренко мелким шкурником (сто тысяч тонн – ничего себе мелким!), примчавшимся по-быстрому урвать свое под расслабляющую музыку былого, и так же похоронит тему раз и навсегда. И еще он вспомнил, – да, впрочем, и не забывал никогда, – что сидящий ныне напротив человек с внушающим доверие сосредоточенным лицом однажды уже предал его и бросил на произвол судьбы в чужом далеком городе, и даже не позвонил потом, не поинтересовался, что с Лузгиным и как. Прошло немало лет, и Лузгин вообще-то примирился в душе с тем исходом событий, сочтя его результатом непреодолимых обстоятельств, где каждый был по-своему неправ, но и не виноват особо – так, чтобы затаить обиду на всю оставшуюся жизнь. Обида ушла, но не память, и вот – все вернулось с прежней остротой, у Лузгина даже стало сухо во рту.

– Скажи мне честно, – покачал все так же сомкнутыми ладонями Слесаренко, – в этом деле есть твой личный интерес?

Лузгин мгновение помедлил и ответил:

– Есть. А что?

– Это хорошо. – Слесаренко опустил ладони на стол.

– Если бы ты ответил «нет», я бы тебе не поверил. И не стал бы тебе помогать.

– А вы намерены мне помогать?

– Нет, не намерен. В этом деле – нет. Но ты не соврал мне, поэтому в другой раз, когда ты придешь, я тебе обязательно помогу, если это будет в моих силах.

– Спасибо, Виктор Александрович, – сказал Лузгин, – только я к вам больше не приду. Извините.

– Придешь, придешь, – знакомо улыбнулся Слесаренко.

– Меня вместо Иванова назначили курировать юбилей, так что… сам понимаешь… Я тут, кстати, почитал твое… Неплохо. Талант не пропьешь, а, Владимир?

– Да заслабо, – сказал Лузгин.

– Я слышал, ты бросил?

– Ну все-то вы знаете…

– Это хорошо.

– Послушайте, Виктор Саныч, – голосом раскаявшегося шпиона проговорил Лузгин, – а может, все-таки получится с Ломакиным? Я слышал, сейчас многое пересматривается. Да, вроде, и немцы не против. Вот если бы еще американцы… Ну, что им эти жалкие сто тысяч? Даванут на немцев – те признают, готовы признать… И всего-то нужна бумага от компании, подтверждающая легальность сделки. Компания же ничего не теряет! Она в свое время деньги от Кафтанюка уже получила.

– Вот именно, – взмахнул бровями Слесаренко. – У кого Ломакин нефть купил? У Кафтанюка.

– Но это же ваша нефть, и Кафтанюк – ваш человек!

– Последнее – неправда. Он просто нефть купил на тендере.

– А тендер кто подстроил так, чтобы его именно Кафтанюк и выиграл? Не Харитонов ли?

– Много ты знаешь, Владимир Васильевич… Я же сказал…

– Вот только пугать меня не надо. Я в зоне был, меня теперь так просто не испугаешь.

– Там действительно страшно?

– Там страшно. – Лузгин помолчал. – Страшно не то, что я там видел, страшно другое: что люди даже к этому страху могут привыкнуть. И получается, что страха нет, нет страны, нет закона, нет власти, нет работы, нет защиты…

– Власть есть всегда.

– Смотря чья. А так – власть сама по себе, люди тоже.

– Говорят, ты стрелял?

– Это кто такое говорит? – встревожился Лузгин.

– Да вроде бы ты сам рассказывал. Легенды ходят… Вот и запрос из Тюмени пришел… Да ты не бледней: пока жив старик, никто его зятя не тронет, я так полагаю. А мы со стариком встречались, и не раз. Так что привет от меня передай, пусть заглянет при случае. Я бы и сам к нему в гости зашел, а то сижу в гостинице как сыч.

– Что, одиноко?

– Опять дерзишь начальству…

– Так ко мне приходите. Что, не тот уровень? Я по такому поводу, глядишь, и развяжу.

– Вот именно, – печально усмехнулся Слесаренко.

– Ладно, – сказал Лузгин, – пойду, однако. Только я так и не понял: почему другим помочь можно, а Ломакину нельзя? Скажите.

– А ты у самого Ломакина спроси, – ответил Слесаренко. – Вот ты мне не веришь, а я рад тебя видеть!

– Я вас помню другим. Извините.

– Я тоже.

Еще в те далекие годы, когда Слесаренко служил, как принято говорить, на городском уровне, была в нем врожденная начальственная жесткость, без которой настоящему руководителю не обойтись, иначе подсидят снизу или затопчут сверху. Но эта жесткость, хотя применять ее приходилось ежедневно, не перерастала у него в жестокость и сопровождалась какой-то неловкостью – так тяжело и грубо вкалывающий человек чувствует себя неловко оттого, что пахнет рабочим потом. Это чувство Слесаренко, будучи хорошим профессионалом, умело прятал от посторонних глаз, но Лузгин быстро разобрался, что к чему. Тем и близок был ему этот человек, что не упивался, а тяготился властью над людьми – просто существует такая работа, и кто-то должен ее делать. Потом на смену Слесаренкам пришли другие, которым было совершенно все равно, чем руководить – хоть городом, хоть рынком. И эти, другие, уже пахли только деньгами и властью как средством производства денег. Лузгин не очень-то любил и уважал и прежних, в тех тоже было много всякого намешано, однако у большинства из них была одна, понятная Лузгину и потому ценимая им очень, человеческая слабость: они любили, чтобы их любили. Новым на такие вещи было наплевать: они ни в чьей любви не нуждались, слабина отсутствовала начисто. Но странным образом устроен мир – их, новых, возлюбили пуще прежних, и причиной такой сокрушительной любви стал воротившийся сладостный страх перед непостижимостью власти. Прежде с усталой усмешкой терпеливой брезгливости власть гнала год за годом людские стада к загоризонтным высям, а нынче сбросила ненужную усмешку, беззастенчиво обнажив под ней свою безликость, заурядность и полнейшее равнодушие к стаду, по скотской природе своей недостойному даже презрения. Если бы власть могла обходиться без так называемых простых людей, она давно бы сделала так, чтобы простых людей не стало. Трезвым умом анализируя происходящее, Лузгин не раз ловил себя на мысли, что нынче власть в этом плане уже кое-что придумала – власть новая, утратившая вчера еще привычную географическую и национальную принадлежность.

Дожили, усмехнулся Лузгин: не знаем даже, куда на штурм пойти… А вот старый знакомец Виктор Александрович, превратившийся отчасти в пожилого холеного незнакомца, вписался в новое, не ободрав локтей. Лузгин раскланялся с ним, выдавив улыбку, и долгое время, пока спускался под уклон по коридору, испытывал неприятные ощущения в плече, по которому Слесаренко на прощание его похлопал. Из кабинета он позвонил Ломакину и решительно потребовал встречи. Ему назначили на завтра, и завтра наступило. И вот он едет в «уазике» с Валькой и хмурым Земновым неизвестно куда и зачем, и за окном машины – жидкий свет фонарей и темные провалы меж домами, и скоро Новый год с его пустой суетой и долгим ожиданием полуночи, когда в телевизоре бьют часы, играет духовой оркестр и ничего потом не происходит, а нынче это ничего усугубится еще скукой вынужденной трезвости.

Водитель переждал встречные машины, свернул налево и въехал на расчищенную от снега автостоянку. Как по команде, все закурили; сквозь наполнивший салон слоистый дым Лузгин разглядел в боковое стекло увалы снега вдоль набережной, искрящуюся огнями входную арку ледяного коридора и массивный куб «Империала» на том берегу. Половина заглавной неоновой буквы не горела, а потому вывеска ночного клуба читалась по-веселому хохляцки.

– Кого мы ждем? – спросил Лузгин.

– Давай, я отвезу его, – сказал Ломакин.

– Нет, – с переднего сиденья, не оборачиваясь, произнес Земнов, – пусть видит.

– Что видит? – не понял Лузгин.

– Ты помолчи, – сказал ему Ломакин.

Стоявший напротив серый джип два раза коротко мигнул большими фарами. Земнов натянул на голову лыжную шапочку и вышел из машины.

– Куда это он? – поинтересовался Лузгин, и сидевший рядом Ломакин послал его по матери. Земнов тем временем приблизился к джипу, сутулясь и раскачиваясь на ходу. В джипе открылась левая задняя дверца, и оттуда на пятнистый отскобленный асфальт спустился человек в длинном черном пальто и мохнатой шапке, блеснувшей в свете фонаря серебряным отливом дорогого меха. Земнов поздоровался с ним; минуты три или больше они стояли, переминаясь на морозе, и, судя по движениям голов, Земнов говорил, а человек слушал. Потом они обнялись накрест и так замерли. Земнов сказал что-то на ухо человеку, тот кивнул, подержал Земнова за плечи двумя руками, развернулся и пошел к дороге. Земнов смотрел вслед, как тот перебегает проезжую часть, легко взлетает на снежный увал, раскрылив полы длинного пальто, прыгает вниз и скрывается в ледяном коридоре.

Вернувшись в машину, Земнов принес с собой запах бензинового выхлопа и неясное предчувствие тревоги. Ломакин поерзал на своем сиденье и спросил:

– Мы едем?

– Ждем, – сказал Земнов.

Лузгин от неуюта снова закурил и тут припомнил, что так и не спросил у Слесаренко: правда это или нет (но так рассказывали в коридорах), что якобы вчера за обедом в «генеральской» столовке Гера Иванов при людях кричал на Харитонова, что тот козел и он его «закажет». О склоке между ними давно уж говорили все и называли ее очевидную причину: после истории с неудачной покупкой румынского нефтезавода Харитонов втерся к Агамалову, стучал на Геру с усердием дятла и достучался-таки: Иванова окончательно убрали с импорта и переработки, и у него, как опять же говорили в коридорах, остались неотоваренными хорошо проавансированные обещания весьма серьезным людям. Теперь на тендерах распоряжался Харитонов. По должности своей он по-прежнему был непосредственно подчинен Иванову, но в делах нефтеторговли замыкался ныне прямо на Хозяина. Говорили также, что имел место некий долгий разговор, после которого Гера пересек приемную нетвердым шагом и вусмерть напился в своем кабинете – так, что пришлось выносить. И еще говорили, что Геру планируют спровадить в Москву, в тамошний офис компании, а то и депутатом Совета Конфедерации от Объединенной территории Сибирь. Однако серьезные люди, коим Гера задолжал, тоже имели влияние и связи, просто так сдаваться и терять свои позиции в компании упрямо не желали и, по слухам, активно рыли землю вокруг Хозяина и строили мосты к американцам. К тому же продолжали крепнуть аппаратные слухи, будто бы Хозяин после юбилея все-таки намерен оставить свой пост, но так и не ясно – кому, а появление на игровом поле фигуры Слесаренко и вовсе смешало позиции уже почти развернутых для битвы тихих армий. А почему бы и нет, подумал Лузгин, проталкивая в щель окна окурок. Никто не знает до конца, с каких высот и для какой задачи спустился к нам новый и почти никому здесь не знакомый вице-президент господин Виктор Александрович. А вот я его знаю, продолжил интриганскую мысль Лузгин, и в голове само собой стало выстраиваться нечто интересное.

– Ты до весны продержишься? – спросил он у Ломакина. – Или до лета? Вообще-то, честно говоря, до осени…

– Молчите, – сказал Земнов, – и смотрите туда. – Он показал пальцем за окно на яркий куб «Империала».

Лузгин пожал плечами и стал смотреть. Окно на дверце запотело от дыхания, и он протер его шапкой – хорошо, что не видит жена. Лузгин еще раз прочитал название клуба и усмехнулся, и тут крыша «Империала» как бы немного подпрыгнула, из-под нее прыснули коричневые струи не то пыли, не то дыма, вывеска погасла, зеркально сверкавший стеклянный фасад быстро и мелко расчертился черным и лопнул, разлетелся брызгами, обнажив глубокую и темную пустоту, и лишь потом в окна машины ударила плотная и гулкая волна. Из пустоты «Империала» дыхнуло мощным дымом, потом все скрылось в вихре поднятого снега.

– Боже мой, – без выдоха, губами произнес Лузгин. Он понял, что случилось.

– Всем сидеть и не двигаться, – приказал Земнов.

Под аркой ледяного коридора, без света походившего на длинную пещеру, показались первые тени. Люди бежали и шли, шатались и падали, карабкались через придорожные сугробы под слепящие фары машин. Лучи заметались. Лузгин услышал первый металлический удар, вопли клаксонов, и снова удар, и еще, и вот уже бугры автомобильных крыш заполнили дорогу, и в свете фар мелькали фигуры людей, рвущихся сквозь железный затор прямо к нему, Лузгину, но он же ничего не знал, не мог и думать, в кошмарном сне такое не представишь, где же менты и «скорые», и где же тот, в длинном пальто и шапке, лица которого он даже не увидел…

– Вот так, – сказал Земнов. – Вот так.

– Вы сумасшедшие, – с трудом проговорил Лузгин. Боже мой, и это все, что мы умеем: убивать и умирать – в ответ на любой вопрос, который нам не по уму и не по силам… – Давайте уедем отсюда!..

– Куда уедем? – закричал Ломакин, тыча ладонью в сторону дороги.

– Здесь есть выезд дворами, – доложил водитель, повернув голову к Земнову.

– Рано. Ждем.

Лузгин посмотрел на Ломакина. Тот сидел, вжавшись в спинку сиденья, засунув ладони в рукава дубленки. В его помертвевшем лице, как в зеркале, Лузгин увидел свою собственную, непоправимую смертельную тоску и ужас рубежа, который они только что все вместе перешли; и было еще хуже, чем в зоне, на блокпосту и в деревушке Казанлык, хотя Лузгин и понимал, что все это взаимосвязано, всего лишь разные страницы единого и страшного сценария.

Автостоянку заполнили люди. Хлопали дверцы, вопила сигнализация, взревывали моторы. Двое мужчин под руки тащили третьего, неумело толкали его в заднюю дверь легковушки…

– Теперь пора, – сказал Земнов водителю. – Сначала джип пропустим. Не бойся, посигналь… Вот так, и не иначе.

На центральном проспекте, все таком же нарядном, холодном и чистом, они с Ломакиным пересели в поджидавший их джип, на свету из серого снова ставший знакомо серебристым. По встречной полосе с ненужным воем пролетели две машины «скорой помощи» и красивый фургон телевидения.

– Тебя куда?

– Домой, – сказал Лузгин.

Прощались без рукопожатия. Ломакин лишь кивнул и от вернулся, но в последний момент повалился боком на сиденье и ухватил за рукав сползавшего наружу Лузгина.

– И не смей больше нам говорить, что мы ничего не делаем! Понял? Не смей!

Ломакин отшвырнул лузгинскую руку и сам захлопнул дверцу. Джип газанул и плавно пошел к повороту. Из ночного киоска вывалилась компания хорошо упакованных пьяных подростков. Шедшая к остановке молодая женщина непроизвольно взяла ближе к Лузгину, но все обошлось. Лузгин ей улыбнулся и опустил глаза. У его левого ботинка лежала черная, матово блестевшая перчатка. «Наверное, выпала», – решил Лузгин. Он поднял ее, не без хруста в коленях, поднес к лицу, потом огляделся и бросил перчатку в бетонную урну для мусора.

12

Еще ни разу к Лузгину не приходили гости. Прежде всего, он и сам понимал, что живет, выражаясь по-старому, на хлебах в семействе Плеткиных, а потому и не звал никого. Вторая же – и более обидная – причина заключалась в том, что он не мог придумать, чем заняться с гостями без выпивки. Во времена не столь сухие сама бутылка была и поводом для встречи, и суфлером всех разговоров и действий – за исключением, пожалуй, бильярда, на котором Лузгин старался играть трезвым, ибо, крепко выпивши, проигрывал по большей части, а проигрывать он не любил. Все остальное – карты, флирт, болтовня (этим список исчерпывался) – без допинга тут же делалось скучным и быстро заканчивалось. За добрым же стаканом Лузгин, бывало, по пять часов мог говорить и спорить, и любить усталые глаза всех без исключения рядом сидящих. Наутро, когда объяснялся с хмурой женой, на пересказ хватало и трех минут, однако же внутри еще теплилось вечернее ощущение полноты: как здорово поговорили, посидели… Потом, к обеду, льдинами из тумана выплывали обрывки фраз, стоп-кадры разных положений, и тотчас накатывал сводящий зубы стыд: зачем сказал такому-то такое? Но если удавалось выпить пива, и лучше с маленьким прицепом, то внутренний голос, одумавшись и смягчившись, в конце концов возвращался на привычное: ну и сказал, ну и хрен с ним, подумаешь, сам напросился! С женщинами было хуже, чем с мужчинами, и отнюдь не из-за явных домогательств, которые, кстати, редко приводили Лузгина к успеху, – просто он им обширнее плел, а ради красного словца, коту понятно, не пожалеешь и конца, о чем потом еще как пожалеешь.

И вот явился первый гость, пусть не совсем к Лузгину, однако же – с его подачи. На заседании оргкомитета, проходившем традиционно во вторник, которое вместо отставленного Иванова вел новый «вице» Слесаренко, – вел уверенно, тактично, без надоевшего всем ивановского сплошного недовольства, – старик и Слесаренко сидели рядом, тихо переговаривались, склоняя головы друг к другу, после заседания оба отошли в угол комнаты и там продолжили, приятельски улыбаясь. Лузгин собрал свои бумаги; они со стариком должны были еще пересмотреть варианты юбилейной эмблемы и главного слогана мероприятия, предложенные нефтепромовским дизайнером, и тут Слесаренко сделал рукой приглашающий жест. Лузгин приблизился под слегка вопросительным взглядом тестя, Слесаренко все той же приглашающе отставленной рукой подвинул его ближе и сказал, что вот-де встретил старого знакомого, когда-то работали вместе, и хорошо работали, есть что вспомнить, так что хотелось бы и в гостях побывать, но вот не знает, как Иван Степанович к этому отнесется. Старик сказал, что – хорошо, он и сам приглашает, можно в воскресенье, как раз на католическое Рождество, и спросил, усмехаясь, не заделался ли Виктор Александрович в своей Америке католиком, а хуже – протестантом. «Нет, не заделался», – тоже улыбаясь, ответил Слесаренко.

По такому случаю накрыли стол в гостиной, с водкой и виски «Джек Дэниеле» – для «иностранца». Лузгин смотался в магазин и прикупил себе два фанфырика безалкогольного пива: он не хотел кивать по-ослиному, когда другие будут чокаться, а чокаться томатным соком представлялось ему непристойным.

Открыв дверь на бляканье звонка, Лузгин увидел улыбающегося начальника с цветами; коробку торта и тяжелый с виду полиэтиленовый пакет держали за его спиной два охранника, третий маячил ниже на лестничной площадке. Слесаренко едва не протянул машинально цветы Лузгину, но тот вовремя распахнул дверь пошире и отступил в сторону, пропуская Слесаренко к старику, уже входившему из комнаты в широкий коридор, как бы в приятном удивлении разводя ладони.

Старик вышел к гостю в белой рубашке без галстука и синем тонком джемпере, весьма к его лицу и седине, и даже в туфлях. Лузгин был в джинсах, но приличных, и тоже надел белую рубашку. Нина Никитична, накрыв стол, пошла к себе наверх: старик сказал, что дальше сам управится, а если что, позовет. На повороте лестницы, привычно в этом месте переведя дух, теща еще раз косо прошлась взглядом по двум большим бутылкам на столе.

Гость церемонно осматривался, оценивающе кивал головой, затем потупил взор и скромно произнес: «Неплохо, знаете ли, неплохо», – и старик довольно сморщился. На боковой стене в работающем плоском телевизоре мелькали кадры и долдонил звук, старик поднял было из кресла пульт, но гость сказал: «Не надо, подождите».

Передавали новости про взрыв. Собственно, новостей как таковых не было, жевали всем уже известное: двадцать два года, бывший студент, отчисленный за неуспеваемость, из семьи нефтяника, получающего ныне пособие по безработице. Неудачная любовь, больная психика, в детстве убегал из дома, взорвал себя рядом с любимой… Настоящая новость была лишь одна: после старого Нового года «Империал» опять откроет двери, там полным ходом шел ремонт.

– Ну, вот и мы дожили, – произнес гость и посмотрел на стол.

Из своих собственных источников (коих был один, и звался он Сорокин) Лузгин знал, что парень учился хорошо, отчислен был за неуплату, работал в «Империале» разносчиком напитков, – вот почему не обыскали, прошел через «служебку», – и с девушкой все было хорошо, предполагали пожениться в марте. И не было ее в тот вечер в казино, она вообще никогда туда не ходила. Но об этом по телевизору не говорили. Как и о том, что той же ночью неведомые (даже Сорокину) вооруженные бандиты на машине промчались по цыганскому поселку на окраине, стреляя в обе стороны из автоматов, убив троих и ранив одного. И что на двух квартирах, известных по нарконаводке, одновременно произошли поджоги, но там никто не пострадал, даже соседнее жилье – быстро потушили, потому что звонки на «911» странным образом поступили с упреждением. Ничего этого не было в городской прессе, подписавшей недавно, вместе с прессой центральной, знаменитую медиаконцепцию Золмана-Бейкера «Не навреди!».

Старик выключил телевизор.

– Не так, как в Бостоне, конечно, – проговорил он, приглашающе кивнув на сервированный стол.

– И это очень хорошо, – отвечал гость, садясь и потирая руки.

– А как там, в Бостоне? – спросил Лузгин.

Слесаренко картинным манером выпростал из рукава запястье, нахмурясь посмотрел на циферблат и коротко вздохнул:

– Салат. И будь он проклят.

– Тогда нальем! – сказал старик. – И черт с ним, с Бостоном. Бурбон?

– Водочки, пожалуй. – Слесаренко развернул салфетку. – Хорошо у вас, просторно. У американцев тоже гостиные большие, но как же они любят все загромождать. Как только заметят кусок живого места, так непременно туда что-нибудь воткнут. Или другая крайность: хоть шаром покати, присесть некуда.