Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 32 страниц)
Дышалось легко не только на зачарованной солнцем прогалине, но и в чаще берез и осин. Сухой знойный дух ржаного поля, начинавшегося за дорогой, волнами докатывался и сюда, на опушку беззаботно веселого колка. Над зарослями медуницы и белой кашки гудели тяжелые взъерошенные шмели.
Я не стал искать землянику, а растянулся на траве, подложив под голову руки. И долго-долго, до прихода Наташи, смотрел в бездонную небесную синь, без единого уже облачка, с застывшими в зените ястребками. Смотрел, ни о чем вроде бы не думал, в то же время думая о многом.
Думал и о маме, такой еще молодой и такой несчастной (ждет от меня, эфиопа, письма, а я все не соберусь написать). Думал и об отце – никогда он теперь не увидит ни этого вот празднично ликующего неба, ни этих березок-сестричек, стоявших слева от меня, ни солнышка жаркого. Думал и о Наташе. Что заставило ее, совсем девчонку, пойти замуж за дядю – хмурого, нелюдимого человека? Ведь он, должно быть, в скором времени на пенсию пойдет! Неужели самые лучшие, молодые свои годы Наташе суждено прозябать на этом забытом миром мысу, вдали от людей, вдали от несущейся на головокружительных скоростях жизни?
Чего бы, мнилось, не хватало еще тут: и река под боком, и лес, и поле просторное, а мне вот начинает наскучивать однообразное это существование.
Думал и о себе. Буду ли я таким, как мой отец? И как сложится моя доля – более ли счастливо, чем у отца, так много страдавшего? Или…
Наташа всегда ходила легко, не приминая травы, – давно это приметил, и я не слышал, как она очутилась рядом со мной, как присела, шаловливо пощекотав по моей щеке сухой былинкой.
Вздрогнув, выдернул из-под головы руку и шлепнул себя по щеке, да так хлестко, что Наташа от души расхохоталась:
– Ну, ну, стрекоза! – вскричал я преувеличенно весело. И, схватив Наташу за локоть, потянул к себе.
От неожиданности Наташа упала. Упала мне на грудь.
– Ой, что ты делаешь? – испуганно ахнула она, тотчас поднимаясь на колени.
– Извини, – смутился и я. – Я… нечаянно.
Поправив чуть растрепавшиеся волосы – густые, соломенно-рыжие, Наташа села рядом со мной. А немного погодя, робко поводя ладошкой по моим жестким вихрам, со вздохом сказала:
– Глупой девчонкой мне хотелось… хотелось братика иметь. Которого я бы любила больше, чем себя. Смешно, наверно?
– Почему же? – спросил я в замешательстве, не смея пошевелиться. Какое, оказывается, несказанное блаженство ощущать на своей голове нежное касание маленькой женской руки!
Еще немного погодя Наташа сказала:
– Все давно собираюсь спросить тебя, Денис… Да все стесняюсь как-то.
– Ну, отчего же? Спрашивай, – поощрительно улыбнулся я, еле сдерживаясь от желания поймать Наташину руку и прижать ее, прижать крепко-крепко к своим губам.
Наташа вздохнула.
– Ну, ладно, спрошу. Сердиться не будешь?
– Нет, – пообещал я.
– Отчего ты щербатый? Я еще в тот – первый день приметила… когда ты приехал.
Отвернувшись от Наташи, я глухо протянул:
– Так… случайно вышло.
– А ты не хмурься. Если не хочешь – не говори. – И Наташа убрала с моей головы руку.
В траве рядом со мной что-то сухо зашуршало. Проворно приподнявшись, я накрыл ладонью юркую ящерицу. Взял ее осторожно пальцами за туловище, сказал:
– Посмотри, Наташ, какого зверя поймал.
И положил ящерку на ладонь. Наверно, с минуту, а то и дольше малюсенькая песочно-коричневая ящерка лежала у меня на ладони не шевелясь. Лишь бока ее ходили ходуном.
– Ты не ворожец? – спросила Наташа, поднимая на меня глаза.
Я помотал головой.
Улыбаясь, Наташа продолжала, склонившись над моей рукой:
– Но она тебя слушается. Скажи ей: «Ящерка, ящерка, беги к себе домой, тебя родители ждут».
Я спросил ящерку:
– Ты слышала?.. Иди и не попадайся на глаза злым.
И опустил на землю руку. В тот же миг ящерка скрылась в траве. А Наташа по-детски восторженно захлопала в ладоши:
– А сам говорил, что не ворожец! Хи-итрущий!
Мы оба засмеялись.
Тут я и брякнул, сам не знаю к чему:
– Передних зубов, Наташа, я лишился зимой. Ходил с удочками на Волгу. День ненастный выдался, чуть метелило. А вскоре и совсем запуржило. Пришлось домой сматываться несолоно хлебавши. Кроме меня, еще двух пацанят нелегкая дернула пойти на рыбалку. Ребятишки эти и ухнулись в полынью. На их счастье, я как раз мимо проходил. Когда вытаскивал второго, поскользнулся. Кроме того что подбородком ударился о ледяной припай, еще и сам в полынью нырнул.
Сорвав травинку, надкусил ее.
– Ну, да ладно… пес с ними, с зубами, главное – и ребят выволок и сам вылез из полыньи. Одно досадно: слег потом. И десятый класс не закончил. А теперь уж решил твердо – в вечерней кончу. Надо работать идти, нахлебником на шее у женщин стыдно сидеть.
И без всякого перехода еще брякнул:
– Поедем, Наташа, со мной? Волгоград не город, а сказка.
Она испуганно отшатнулась:
– Да ты что?
– А ничего. На завод вместе пойдем поступать. Первое время у нас поживешь… у нас народ добрый. А потом в общежитие…
– Перестань! – все так же испуганно проговорила Наташа и встала. – Пойдем. Как бы молоко у нас не скисло.
* * *
Вечером мы сидели с Наташей на краю обрыва, поджидая к ужину дядю.
А за Суровкой – тихой, уже впадающей в дрему, садилось солнце. Обжигающе-алое, оно все испепелило вокруг: и зубчатый лес на горе, за которую заваливалось, и домики рабочего поселка, похожие отсюда на разбросанные по холмам детские кубики.
До самого стрежня багрово рдела Суровка. У нашего же берега вода с каждой минутой густела и густела, наливаясь мазутной чернотой. Посередине реки дымил, бухая плицами колес, трудяга буксир. За его кормой тащились покорно баржи. Буксир, вероятно, направлялся в Междуреченск.
Наташа подняла руку и помахала стоявшим на капитанском мостике буксира молодым ребятам, может, практикантам речного училища. Мальчишки весело загоготали, срывая с голов форменные фуражки.
– Счастливые, – сказала Наташа. И, не сдержавшись, вздохнула. – Сесть бы вот на пароход и, все плыть и плыть… есть же такие люди – разъезжают запросто по разным странам. А тут… я дальше райцентра нигде не была. Даже в нашем областном городе.
Она снова вздохнула.
– Читать надо больше, – сказал я, с любопытством глядя на появившиеся вдали над горой облака, похожие на огненных всадников. – Читаешь иную захватывающую книгу и сам как бы путешествуешь по дальним странам.
– Ты говоришь: читать надо, – сказала Наташа. – В совхозе на ферме от зари до зари пропадала. Наломаешься за день, так еле до дому дотащишься, ног под собой не чуя. И все же для душевной книги всегда бы выкроила часок-другой… Я люблю книги, да их, списывающих жизнь человеческую – какая она доподлинно есть, где тут достанешь? На Крутели случайно наткнулась на сундучок с разной старинной рухлядью. Знаешь, как обрадовалась? Среди прочих прочла и одну книгу про царя Грозного… Несколько ночей подряд кошмары мучили. Наверно, Денис, лютее деспота на свете не было?
– Были. И сейчас встречаются, – сказал я, продолжая безотрывно глядеть на сражение крылатых небесных всадников. – В Ираке – есть такая арабская страна, протекает река Диала. Переправляясь раз через Диалу, персидский царь Кир лишился своего любимца – белого коня. Разгневался царь и приговорил реку к смертной казни.
– Как… к смертной казни? – поразилась Наташа.
– Кир приказал прорыть… не то триста, не то четыреста каналов, чтобы отвести воду из Диалы. И река перестала существовать целую тысячу лет.
Поводя зябко плечами, Наташа вопрошающе глянула мне в глаза:
– Ее, что же, и до сих пор нет, этой реки?
– Со временем знойные пески пустыни высушили каналы, сравняли их с землей, и мученица Диала вернулась в свое русло.
Легонько коснувшись Наташиной руки, лежавшей на колене, я шепнул ей на ушко:
– Глянь-ка на ту сторону. Эвон какая кровавая битва разыгралась на небе.
Наташа подняла голову и, содрогаясь, прижалась плечом к моему плечу.
– Страшно-то как!
Мы молчали до тех пор, пока огненные всадники не превратились в пепельно-сизые, жалкие лохмотья, а на середину реки не упала первая звездочка – острая и холодная.
На Суровку и Крутель опускались влажные сумерки. Вдали четче замигали огоньки бакенов. А немного погодя от переката послышался дробный перестук мотора.
– Едет, – сказала Наташа. – Пойду на стол собирать.
Вскоре к берегу пристала лодка. Грузно спрыгнув на мостки, дядя замотал тяжелую цепь за кол, вбитый в глинистый берег. Я пошел ему навстречу.
– Природой кормишься? – спросил дядя угрюмо. – А Наташа чем занимается?
Не дожидаясь ответа, направился к воротам, шаркая подошвами тяжелых резиновых сапог о закаменевшую землю.
* * *
Весь день небо было загромождено тяжелыми глыбами, грозившими дождем, но он так-таки и не обрушился на истомленную, задыхающуюся от зноя землю.
Вечером, по заведенному уже обычаю, мы с Наташей пришли на свой обрыв.
Солнце садилось за плотной, зловеще-черной кошмой без единого просвета.
Кругом было немотно-тихо, пустынно. Даже крикливые, суматошные чайки притихли, а скучно-серую гладь реки не бороздили лодочки.
Внезапно над еле видимой с этого берега горой на той стороне разверзлась тьма, и в образовавшуюся пропасть хлынула огненная лавина.
Мы переглянулись, улыбаясь. А тяжелая черная кошма в заречье все расползалась и расползалась. И весь притихший было мир, готовящийся ко сну, захлестнула горячая, полыхающая лава.
Откуда-то налетела мошкара. Точно в котле кипя, мошки лезли в глаза, в уши, в нос.
– Что за напасть? – пробурчал я, мотая из стороны в сторону головой.
Отмахиваясь от гнуса платочком, Наташа сказала:
– К дождю. Если мошкара лезет в лицо – непременно быть дождю.
А немного погодя позади нас взошла луна и тотчас упала в Суровку неподалеку от берега. Ленивые волны, всегда ворчливо бившиеся о глинистый осклизлый мыс, пытались унести луну на стрежень, но она, ускользая из их объятий, снова возвращалась на свое место.
* * *
Наутро мы с Наташей отправились на самую дальнюю поляну – Ржавые ложки. Я нес на плече легкие грабли, а Наташа корзиночку с едой.
Цвели липы. Пчелы уже гудели в озаренной солнечными лучами листве празднично-нарядных красавиц.
Шли через лес по еле видимой в траве тропке, то сбегавшей в росные ложбинки, затянутые седыми нитями паутины, то легко взбиравшейся на сухие уже пригорки, пропахшие земляникой. Несколько веточек с алыми крохулями я преподнес Наташе.
– Какой же ты! – сказала Наташа. И обожгла меня взглядом.
Смешанный этот лес был нечастый, просторный, уже весь пронизанный солнечными дымными пиками, наполненный звонким птичьим щебетаньем. А где-то далеко-далеко безотрадно-тоскливо куковала одинокая кукушка. Время от времени подавала голос иволга, и тогда мнилось: все живое в лесу замирало на какой-то миг, прислушиваясь к этому мелодичному, с грустинкой, голосу.
В Ржавые ложки пришли в самый разгар июньского дня – так рано начинавшегося и так поздно угасавшего.
Сгребать сухое, жаркое сено, как бы обрызганное жидким молодым мелком – удовольствие для меня. Работал я в одних трусах. Одолевали, правда, слепни – крупные, нахальные.
Наташа, приспустив до самых бровей белый платочек, что-то напевала негромко, ловко вскидывая грабли.
К обеду взгромоздили четыре стожка.
– Дядя не будет нас журить за самовольство? – спросил я Наташу.
Она сидела под кустом калины, развязывая узелок с пирожками. Они были с яблоками.
– За какое самовольство? – не поняла она.
– За эти самые стожки.
– А если дождь примется? В валках скорее сено промочит… Молока сейчас наливать или потом?
– Сейчас, – кивнул я.
Уминая за обе щеки сладкие сочные пирожки, я все приглядывался к прямоствольным соснам, гордо, особняком стоявшим на горушке, лиловой от иван-чая. Между сосновыми лапами, как мне казалось, что-то белело.
Сказал Наташе:
– Погляди в ту сторону. За соснами тебе ничего не видится?
– А это, наверно, часовенка белеет, – сказала Наташа. – Слышала от тетки: в давнюю пору старообрядцы сюда молиться приходили. Местный помещик тоже старой веры держался.
– Заглянем? – загорелся я.
– Допивай молоко, – сказала Наташа. – Я и сама никогда не была в этой глуши.
Сразу же за соснами, добродушно гудевшими своими маковками, я споткнулся о поросший полынью бугор. Рядом с ним высился другой.
– Могилы, – сказала Наташа. – Тут погост был. А вот и часовня.
Возле приземистой часовенки кое-где серели, кренясь в разные стороны, дубовые кресты. На одном из них, потемневшем от времени, я с трудом прочел такие слова: «Здесь покоится прах…» И чуть пониже – «Да простит ее бог». На другом кресте, под врезанной в дерево медной прозеленевшей иконкой, разобрал два слова: «отрока Гавриила».
Наташа, обходя могилы, бережно опускала на иные из них либо глазастую ромашку, либо сиреневый василек.
– Зачем ты это делаешь? – изумился я.
– А им, забытым всеми, надо же сделать что-то приятное, – сказала она, смущенно улыбаясь.
– Кому? – не понял я.
– Тем людям, которые здесь похоронены. Когда они жили – у каждого была своя душа, свои думы. И кому-то из них не хотелось еще расставаться с жизнью.
– Да ведь и кости их давно сгнили, а ты… – сказал я и осекся.
Вход в часовню зарос дремучим шиповником с крупными пунцовыми цветами.
Едва переступили, церковный придел, как повеяло на нас замогильным холодом, одичалостью. В узкие проемы окон над нашими головами скупо сочился дневной свет, сумрачно освещая голые, местами осыпавшиеся от штукатурки стены с проступавшими смутно суровыми бородатыми старцами в длинных, до пят, одеяниях, крупами безголовых коней, тонкими отроками с нежными девичьими лицами, воинами в кольчугах.
Лишь в одном месте, между оконными проемами, сохранилась целиком стенная роспись.
От гробовой тишины даже в ушах звенело. Сюда, за толстые заплесневелые стены, не доносились никакие звуки: ни таинственные шорохи листвы, ни резвые птичьи голоса. Мнилось, канет в прошлое еще одно столетие, а этот замогильный покой так-таки ничто и не нарушит.
Неожиданно под куполом раздался приглушенно шипящий свист, и тотчас вниз, распустив огромные крылья, ринулось ушастое чудище.
Низко над нами закружила сова, тупо сверкая желтыми очами.
– Бежим, Денис… Бежим отсюда! – испуганно вскрикнула Наташа.
Поднимая облака пыли, сова снова взлетела под купол, взгромоздилась на чугунную перекладину. А мы заспешили к выходу.
Когда вернулись к Ржавым ложкам – на беспечно веселую, щедро залитую солнцем полянку, ненадолго присели перед дальней дорогой.
Я растянулся на колкой траве, а Наташа села, привалившись спиной к молодой березке.
Немного погодя она сказала:
– Тебе неудобно так… положи мне на колени голову.
Я послушался. Лежал не шевелясь, закрыв глаза.
– Какой у тебя чистый ясный лоб, – прошептала Наташа, обдавая мое лицо обжигающим дыханием. И сию же минуту, будто устрашившись чего-то, приподнялась, насторожилась.
– Ты чего? – спросил я, опираясь локтем о землю.
– В кустах… вроде бы кто-то крадется. Пойдем домой, Денис, а вдруг там волк? – Наташа поднялась и заспешила к рыжеющему бруснично кусту бузины по ту сторону поляны, размахивая легкой теперь корзиночкой.
Я лежал до тех пор, пока за березой предостерегающе не затрещала валежина. Вскочив на ноги, чуть ли нос к носу не столкнулся с лесником Васей-блажным.
Подло так ухмыляясь, он прогоготал сипло:
– Помешал вам миловаться?
– Что, что? – опешил я.
– Не приду-уривайся, – процедил сквозь зубы Вася. – Лучше скажи: по вкусу пришлась дядина жинка?
От возмущения, охватившего меня, даже руки вспотели.
– Подлюга ты, – сказал я. Сказал негромко, мне не хотелось, чтобы Наташа слышала наш разговор.
Моргая красными, воспаленными веками без ресниц, Вася чуть ли не вплотную приблизился ко мне.
– Как ты сказал?
– Подлюга ты пакостный, – повторил я. И чуть не упал от удара в правую скулу.
– Кто же я теперь? – усмехнулся злорадно Вася.
Приходя в себя, я сказал, стремясь врасти ногами в землю:
– Вонючий гад! Вот кто ты!
Теперь он ударил меня по левой щеке. Я даже не покачнулся. Глядя сквозь нависшие на ресницы слезы в конопатую рожу с оловянными глазками, я накапливал всю свою ненависть, в то же время лихорадочно припоминая уроки бокса.
И когда Вася в третий раз прокаркал: «А теперь… я тоже гад и подлюга?», я бросился вперед и со страшной силой, на какую был способен, двинул лесника под самый подбородок, двинул налившимся пудовой тяжестью кулаком.
Вася рухнул навзничь.
– Если только еще вякнешь – убью! – пообещал я Васе, не подававшему признаков жизни. И, подхватив с земли грабли, бросился догонять Натащу.
А она уже аукала, остановившись на тропе, за Ржавыми ложками.
– Иду, иду, – прокричал я, стараясь придать голосу веселую беззаботность.
Едва завидев меня, вынырнувшего из-за куста бузины, Наташа встревоженно спросила:
– А что у тебя с лицом, Денис!
– Ничего особенного. Бежал к тебе, ну, и споткнулся о кочку… и растянулся. Думал, нос сверну на сторону.
Морщась дурашливо, я принялся тереть ладонью нос.
* * *
Утром внезапно пошел дождь.
Разненастилось на несколько дней. То дождь, то солнце, то снова ливень – буйный, лихой, разбойничий.
Дядя, не успевший до непогоды сметать в стога сено, сычом сидел на кухне у окна, то кряхтел по-стариковски, ерзая на табурете, то бубнил досадливо себе под нос:
– Надо ж!.. Нечистая сила, пра, нечистая сила! Льет и льет себе без зазрения совести!
После завтрака я бежал под дождем, разбрызгивая теплые лужи и, пугая петуха с опущенным до земли хвостом, к себе на сеновал и до самого обеда валялся. И все думал: не пора ли сматывать удочки? Не пора ли отправляться домой? В гостях, говорят, хорошо, а дома все же лучше. Уж соскучился я и о маме, и о сестрах. Как никогда хотелось затеять веселую возню с племяшами – круглоголовыми бутузами Сашенькой, и Ленечкой. Презабавные мальчишки растут. Любят меня.
Хитрил, старался думать не о том, что бередило душу. Перед глазами же то и дело возникала мерзкая конопатая рожа Васи-блажного, и руки мои сжимались в кулаки.
* * *
Сегодня перед обедом чуть было прояснило, а под вечер сызнова закрапало. Когда дядя, чертыхаясь, напяливал на себя брезентовый плащ, собираясь отправляться зажигать бакены, я сам напросился в поездку с ним. Наташа тотчас притащила мне старую телогрейку и клеенчатую накидку.
Суровка курилась банным парком.
Молчали. Молчали всю дорогу. Даже когда над лодкой низко пронеслись кряквы, свистя тяжело крыльями, дядя не обронил ни слова. И я тоже промолчал, провожая завистливым взглядом грузных, нагулявших жирок уток.
Лишь на обратном пути, перед тем как отчаливать от последнего бакена, дядя сказал:
– Садись за руль… если охота.
Я поспешно встал и направился к корме. Мы поменялись местами, я завел мотор, и наша лодочка понеслась к маячившей вдали Крутели.
И дом, и мыс были освещены нежарким солнцем, вдруг вырвавшимся из вязкого плена туч. Над нами же частил и частил озорной торопыга-косохлест.
Цветастая игривая радуга, родившись в облаках, опоясала полнеба и упала в Суровку, позади Крутели. Я чуть было не сказал: «Ну и радуга» Но, взглянув на дядю, сидевшего с опущенным чуть ли не на глаза капюшоном, промолчал. Подумал лишь: «Видит ли Наташа эту радостную радугу?»
Около километра оставалось до Крутели, когда дядя попросил высадить его на пологой травянистой косе.
– Куда это вы? – удивился я, поворачивая моторку к берегу. – Позади туча ползет. Вот-вот нас накроет ливень.
– Васю надо наведать, – сказал дядя. – Поставишь лодку на прикол, мотор брезентом накрой. А бак с бензином в будку снеси.
Спрыгнув на косу, он крупно зашагал в сторону полого поднимавшегося в гору берега.
«Неужели этот слизняк Вася-блажной… неужели он выложит дяде свой подлый домысел?» – с тревогой думал я, беспокоясь, конечно, не за себя, беспокоясь за Наташу. Сам же я ничего не боялся.
* * *
Ужинали мы с Наташей одни. Дядя объявился на Крутели лишь утром после дикой, с громом и молниями, грозы, бушевавшей над землей всю ночь.
А днем, когда я колол в сарае дрова, в калитку набатно застучали.
– Кого принесло? – скрипуче прокричал дядя, выйдя из коровника.
В калитку заботали еще настойчивее, еще требовательнее.
Зачем-то набросив на плечи дегтярно-черный, промокший насквозь плащ, промокший, видимо, ночью, дядя ни шатко, ни валко зашагал к воротам, обходя лужи.
Нокс рвался с цепи, то и дело поднимаясь на дыбы. Ошейник, врезаясь ему в горло, душил его, и кобель, злобно хрипя, пускал слюну.
– Цыц! Цыц, сучье вымя! – заорал дядя и, схватив с земли палку, огрел Нокса по спине.
Обиженно скуля, кобель скрылся в своей конуре. Дядя закрыл за ним дверку на вертушок и лишь после этого отпер калитку.
Во двор вошел широкоплечий детина с курчавой русой бородкой. Не здороваясь, строго сказал:
– Что же вы, Сычков, дружка своего бросили на верную гибель?
И посмотрел дяде в глаза. Посмотрел жестко, презрительно.
– Какого дружка? – не сразу проговорил дядя, оглядываясь на расхлестнувшуюся с визгом сенную дверь. На крыльце замерла настороженно Наташа.
– Василия Анчарова, – продолжал устало инспектор. – Вынимал поутру запретную снасть, зацепился за крючок. Ну, и вместе с пойманным осетром ушел на дно.
Заметно бледнея, дядя пробормотал:
– А я… при чем тут я?
– Вы вместе с Анчаровым занимались браконьерством. И снасть эту ставили вдвоем… одному с ней не управиться.
Приходя постепенно в себя, дядя вскинул голову, точно норовистый мерин, готовый вот-вот взвиться на дыбы. И вызывающе громко сказал:
– А ты поймал меня? У тебя есть доказательства?
Бородач пожал плечами.
– К сожалению, не удалось ни разу накрыть вас с Анчаровым.
– Анчаров, может, и баловался недозволенным ловом… с него и спрашивай. И в друзья мне его не суй.
– Д-да, жестокий вы человек, Сычков, – инспектор покачал головой. – Думал: хоть похороны возьмете на себя. – Кашлянув в кулак, прибавил: – Предупреждаю, попадетесь – милости не ждите!
И направился к воротам.
Заперев на засов калитку, дядя обернулся к нам с Наташей. Пробубнил ядовито:
– Носит всяких! Я ведь в суд могу подать. За оскорбление невинной личности!
Покрутил головой и с досадой добавил себе под нос:
– Чего жаль, так это сети… Сети-то мои были у губошлепа Васьки. Новые совсем!
* * *
На другой день, когда Прохор Силантьич зачем-то ушел в Дворики, я собрался уезжать домой. Да только Наташа, завидев рюкзак, вцепилась в него и с силой вырвала из моих рук.
– Не оставляй сейчас меня, братик! – взмолилась Наташа, нежно поводя рукой по моему плечу. – Как я тут без тебя?.. Я с ума сойду.
Наташа заплакала.
– Ну, поедем со мной, Наташа! – горячо заговорил я. – Поедем! Уверяю, не пропадешь! У нас дома тебе будет хорошо. А на работу… на работу пара пустяков…
Улыбаясь сквозь слезы, Наташа прикрыла ладошкой мои губы.
– Помолчи.
И поцеловала меня в щеку.
* * *
Нынче мне не давала покоя мышь. Она скребла и скребла где-то неподалеку от моей постели. Запустил в нее ботинком. Не помогло. Запустил вторым, а мышке хоть бы что! Знай себе шуршит сеном. Разыскивая ботинки, я случайно обнаружил под пластом сена маленькую книжечку в черном переплете.
Книженция оказалась весьма и весьма старой, выпущенной в свет в 1827 году. Это был сборник шарад. Собиратель шарад писал:
«Известно, что загадки всегда составляли приятное и вместе полезное препровождение времени, в особенности для детей; потому что оне, занимая умственныя способности, изощряют их разум, укрепляют память и в отгадывании приносят удовольствие. А как большая часть Шарад, Анаграмм, Логографов и Омонимов помещены у нас в разных периодических изданиях, большею частью уже истребившихся или забытых, то, желая по возможности доставить пользу и удовольствие Почтеннейшей Публике, я решился употребить свободное от должности время на собирание сих разбросанных загадок и издать оныя в совокупности. Если сей труд мой принят будет с благосклонностию, то я почту себя тем совершенно уже вознагражденным».
Прочитав это старомодно-витиеватое предисловие, я полистал шероховато-жесткие страницы. Прочел с десяток виршей и, к стыду своему, ничего не понял. Неужели я тупица? Причем еще в квадрате? Раздосадовав, хотел было сунуть книженцию на прежнее место, да вдруг, случайно раскрыв ее на самой середине, увидел карандашные записи, сделанные на вклеенных между страничками листиках.
«Почитаем, – сказал себе. – Авось что-то историческое таят в себе эти торопливые записи?»
Укрывшись до подбородка одеялом (по крыше нудно крапало) я пробежал вначале быстренько несколько строчек на первой страничке, потом на второй, потом на третьей и… ахнул. Оказывается, все эти вклеенные в книгу листики, исписанные косым неровным почерком, – не прадедовская летопись о седой старине, а Наташины записки. Ее сокровенные мысли…
