Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)
В подтопке азартно стреляли сучки.
Проворная Степа, такая рукастая, такая легкая на ногу, успевала в одно и то же время справляться с добрым десятком всяческих дел. Пока разгорались в подтопке дрова, она принесла из сеней еще пару охапок звонких полешек, откидала лопатой снег с крыльца, расчистила тропку к сараю, дала курам корму.
Готовясь пить чай, Степа вспомнила про письмо от Маргариты Сидориной. Это внушительное послание в потертом конверте вручила вчера Степе тетка Агаша перед самым ее уходом от Силантьевых.
«Выпью горячего чайку и за письмо Крошки Марго возьмусь, – сказала себе Степа, присаживаясь к столу. – Есть что-то не хочу, а чаем побалуюсь».
Она стала переписываться с трактористкой Сидориной, ученицей Артема, вскоре после обрушившейся на Старый кордон беды. К тому времени Крошка Марго, оказалось, вышла замуж за Ватрушкина – Артемова целинного друга. Будто бы – об этом как-то писала Маргарита – сосватал ее с Ватрушкиным не кто-нибудь, а сам Артем Иванович!
Опорожнив чашку, нетерпеливая Степа достала из рюкзака помявшийся конверт, снова пристроилась к столу и погрузилась в чтение письма.
«Привет тебе сердечный, Степонька, из далекого-далекого «Марса»! Ты, должно быть, решила, что напрочь забыли тебя друзья Артема Ивановича покойного (никак не могу привыкнуть к страшному тому слову). Нет, Степа, не забыли! Сама знаешь, каким капризным было прошедшее лето. С весны лили дожди без всякого расписания, потом навалилась сушь, подули-понесли горячие азиатские ветры. Ну, да чего об этом теперь плакаться? Опишу все в кратком изложении: тяжело пришлось нам, работягам, ох как тяжело! Хлебнули горюшка. Ни днем, ни ночью не знали покоя, зато урожай весь собрали, не дали погибнуть ни одному колоску.
До первого места по сдаче зерна наш совхоз чуть-чуть не дотянул, но второе занял на полном законном основании. Второе место, Степа, в области!
Смеркается. За окнами поземка гонит по улице вихри снега, качаются электрические фонари на столбах (у нас в поселке теперь все улочки электрифицированы), а на столе у меня уютно светится под лиловым абажуром лампа. Я только-только кончила заниматься. Готовлюсь к сдаче экзаменов. Учусь на третьем курсе заочного техникума.
В комнате тихо. Мой Грига спит, отвернувшись к стене. Поспать, когда нечего делать, он мастер. С ним по осени, перед самым концом уборки, представь себе, приключилась история. Областная газета даже о Ватрушкине писала. Безответный, скажу тебе, мужик, во все дыры суют моего Григу.
Ну, так вот, возил он хлеб на элеватор. Возвращается раз ночью на полевой стан порожняком, а на дороге – столб огня. Горел ЗИЛ-151 с хлебом. Люди пытались сбить пламя брезентом, а оно все разгоралось и разгоралось. Занялась уже сухая трава возле тока, искры летели в сторону бензобака.
Но Грига мой не растерялся. Выскочил из кабины своего грузовика и – к охваченному пламенем ЗИЛу. Включил зажигание, завел мотор. И повел его к котловану с водой.
Спас машину с хлебом, а сам здорово обжегся. Лицо почти не пострадало, а плечи и руки… лишь месяц назад: выписался из больницы. Еще там, в больнице, когда ему стало легче, стихи принялся сочинять. Половину общей тетради исцарапал. Честно! Пока похрапывает, перепишу тебе хоть один стишок.
За рекою зарево.
Небо медом залито.
Все притихло,
Присмирело,
В ожиданье замерло.
Только иволга поет,
Солнце красное зовет!..
Ну, как? Может, и выйдет со временем что-то из человека? Правда, а вдруг станет мой Грига поэтом?
Ты, Степа, наверное, хочешь спросить, а довольна ли я замужеством? Живем, скажу тебе, положа руку на сердце, нормально. Об одном грущу… ты, похоже, догадываешься? Да, хочется мне, Степонька, ребеночка. Дочку или сынка. Но, может, еще будут и у нас с Григой дети? Кажется, в старики нас рано записывать.
Подробненько – слышишь? – напиши о своем житье-бытье. А когда будешь на кладбище, поклонись от нас с Ватрушкиным могилке дорогого нашего Артема Ивановича.
С пламенным приветом Маргарита Сидорина-Ватрушкина.
Чуть не забыла! Чуть не забыла похвастаться: недавно меня избрали депутатом райсовета. Бригада – дружные у нас все – вроде банкета мне устроила. А вот кое-кто из совхозного начальства косо смотрит. «Нам от этой Сидориной и так покоя не было, а сейчас, при такой-то власти, замучает совсем!» А я ведь, Степонька, всегда только за правду стою! Меня этому учил Артем Иванович!»
Степа еще раз бегло пробежала глазами послание Крошки Марго, несколько дольше задержалась на последних строчках – размашисто крупных, с витиевато смешными закорючками.
Поморщив вздернутый седловинкой нос, так рано в этом году расцветший просяными веснушками, в задумчивости прикусила верхнюю губу.
«Ой, про чай-то и забыла! – спохватилась вдруг Степа. И только наполнила вторую чашку, как у сторожки залаял громко Барс. – Изнежился за ночь, обормот эдакий! Бреши, бреши себе, прочищай горло!»
Но пес не унимался. Взбежал на крыльцо, принялся запальчиво царапать когтями дверь.
– Посидеть на даст, экий неслушник, – сказала отходчивая сердцем Степа, нехотя поднимаясь с табурета.
Едва Степа распахнула дверь на крыльцо, как облепленный снежными хлопьями Барс бросил к ее ногам замусоленную перчатку, обдавая хозяйку жарким своим дыханием.
– Барс, где ты взял перчатку?
Гавкая нетерпеливо, пес прыгнул с крыльца, потрусил было через поляну в сторону ручья за березами, секундами совсем исчезая в косматых вихрях, да снова вернулся к хозяйке.
Повелительно крикнув: «Подожди, Барс, я мигом!», Степа опрометью бросилась в избу.
Не помнила она, как впопыхах надевала лыжные брюки, как совала ноги в просохшие за ночь валенки. А нахлобучив до бровей шапку, уже в сенях, на ходу, облачилась в телогрейку.
Глава пятаяОн лежал на спине, незнакомый этот парень с редкой колючей щетиной над верхней губой – крупной, слегка вывернутой.
Светлый лоб, острые скулы в знойных пятнах то и дело покрывались липкой испариной, отчего лицо его казалось еще моложе.
Ох и повозилась же, ох и надорвалась же Степа, волоча на себе от самого ручья беспомощного незнакомца. Видно, еще вчера сбился он с дороги, а ночью, плутая по лесу, набрел на овраг поблизости от Старого кордона, выкупался по пояс в ручье, не замерзающем даже в лютые морозы. Когда же выполз на крутой, со стороны сторожки, берег, силы покинули его.
Если б не Барс, обнаруживший под снегом замерзающего парня, кто знает, долго ли бы еще теплилась в нем душа?
Припоминая, как она решительно срывала, с него одежду, как растирала снегом одеревеневшие ноги, Степа заливалась жгучим стыдливым румянцем. Напоив малиновым чаем с медом, она потом укутала парня одеялами и шубняками Артема и Антипыча, заботясь о нем с трогательной нежностью матери.
«Только бы выжил! Только бы выжил!» – шептала Степа. Срываясь с табуретки, она опускалась на колени, осторожно просовывала руку под одеяло и ощупывала ступни ног незнакомца, впавшего в полуобморочный сон.
«Отошли вроде бы… вон как по жилкам токает кровь! А поутру… поутру, когда растирала снегом ноги, боялась, ужас как боялась!» – думала она с облегчением и бежала к подтопку, подбрасывала в его прожорливое нутро пару-тройку полешек, поправляя шинель, брюки, развешанные на бельевом шнуре, и снова возвращалась на свое место.
Мерк короткий неспокойный день. По-прежнему колобродила всюду в Жигулях неуемная пурга. В шестом часу Степа зажгла семилинейную лампу, поставив ее на этажерку, в изголовье кровати. Вспомнила вдруг, что весь день ничего не ела, и тотчас забыла об этом.
На коленях лежала раскрытая книга, но что-то не читалось. В голову лезло всякое. Думала о неожиданном «постояльце»: «Кто он? Откуда? Куда направлялся?»
Приходило на ум свое детство – трудное, неласковое. Вставала перед глазами мать. Она запомнилась Степе в белом помятом халате, пропахшем лекарствами. Видела мать редко – та целыми днями то пропадала на здравпункте, то разъезжала на двуколке по своему большому кусту, навещая больных. Нередко фельдшерицу вызывали по неотложному делу и ночью. И какая бы ни стояла на дворе погода – дождило ли, метелило ли, мать безропотно собиралась в дорогу, сама больная, еще на фронте потерявшая здоровье.
На восьмом году Степа осталась с бабушкой. Мать поехала на курсы усовершенствования в Чебоксары. Была зима, буранило изо дня в день. Рязанка, как все деревни и села на Самарской луке, тонула в снежных завалах, и телеграмму о скоропостижной кончине матери принесли лишь на четвертый день. Похоронили мать в чужих ей Чебоксарах чужие люди.
Отца Степа никогда не видела. О нем не говорили ни мать, ни бабушка. Отцом Степе стал Иван Маркелыч. Еще до ухода Артема в армию Иван Маркелыч, доводившийся бабушке кумом, частенько наведывался к ним в Рязанку, привозя когда свежей, когда соленой рыбы, когда полмешка муки, когда песку сахарного пудовичок.
Поймав за руку Степу, девчонку до дикости застенчивую, он зажимал ее между коленями, чтобы, не вырвалась, и боязливо и смущенно гладя по голове, приговаривал тихо: «Крупятка ты моя, крупятка полевая». После смерти бабушки, заколотив обветшалую вконец избенку, дядя Ваня увез Степу к себе на кордон.
И так как-то случилось: Степа сразу прижилась на Старом кордоне, словно бы здесь, в сторожке лесника, и родилась. С детских лет приучаемая бабушкой к нехитрым хозяйственным заботам, она чуть ли не на второй день по приезде на кордон принялась наводить порядок и чистоту в избе дяди Вани, давненько жившего вдовцом.
Его, человека в летах, поражала порой Степа своей расчетливостью, своей домовитостью. И все делала легко, с улыбочкой: мыла ли полы, стирала ли белье, готовила ли обед.
Даже в ту пору, когда Степа ходила в поселковую школу, она все с той же старательностью занималась домашними делами, хотя дядя Иван частенько и журил ее за излишнюю хлопотливость.
Оба они, и Степа, и дядя Иван, любили субботние вечера. Покончив с уроками, Степа начинала хлопотать возле плиты, готовя что-то вроде праздничного ужина. Пекла пирожки или сдобные лепешки, доставала из подпола баночку варенья. И чаевничали они обычно до позднего часа.
У Степы всегда были в запасе разные новости – школьные, поселковые, нередко забавные, вызывающие улыбку на лице дяди Ивана. Чаще всего она читала вслух то, что они «проходили» в классе по литературе.
Если произведение было о минувшей войне, дядя Иван слушал особенно внимательно, наматывая на палец колечки сивой своей бороды. Случалось, правда редко, когда он, малоречивый, стеснительный до крайности человек, рассказывал Степе один-другой случай из своей солдатской жизни.
Иван Маркелыч прошел всю войну рядовым. В Белоруссии попал в плен, бежал с тремя другими земляками из пересылочного лагеря к партизанам. Сражался с фашистами в партизанском отряде. Когда же наши войска погнали врага на запад, Иван Маркелыч – не часто выпадают человеку такие удачи – встретился со своим ротным командиром, после ранения возвращающимся в часть. Он-то и взял с собой хлебнувшего горя солдата. День Победы застал Ивана Маркелыча в Берлине.
Однажды Степа прочитала рассказ Михаила Шолохова «Судьба человека». Дядя Иван сидел молча и все хмурился. Степа уже начала убирать со стола посуду – перевалило за полночь, когда дядя Иван сказал:
– Можно подумать, уж не сам ли писатель все, это пережил? До того у него с жизненной правдивостью все описано.
Помолчав, прибавил:
– Не выжил бы я, похоже… Холод, дождь, грязь. Раз в день миску баланды, что тебе телячье пойло, выдавали фрицы. А гнали стемна дотемна без передыху.
Дядя Иван поднял на Степу смирные, серые с засинью глаза, – точь-в-точь такие же были и у Артема, – и совестливо улыбнулся.
– Про плен говорю. Тех мужиков, что падали от слабости, фашисты прикладами добивали. Меня ждала, та же участь. Да смекалка русская выручила. Стали мы подбирать картошку, когда полями шли. Сырую есть… не всякому в горло полезет. Ну, и придумали. Был среди нас кузнец из Ширяева. Он надоумил. Подобрали где-то пару ведерок бросовых. В одно из них картоху складывали, малость водой заливая, а в другое – с дырками – щепки и прутики. Разводили костерок. И то ведро с картошкой в него опускали. И по очереди несли. Непременно в середке колонны человек с ведрами находился. Чтобы охранникам в глаза не бросалась наша кухня.
– И не замечали? – вырвалось у Степы, с затаенным дыханием слушавшей разговорившегося неожиданно дядю Ивана.
Тот пожал плечами.
– Вроде бы нет… А может, иные когда и замечали, да виду не показывали. Им ведь радости не было, когда кто-нибудь из нас окочуривался. Как-никак – рабочую силу в неметчину гнали. А картоха эта здорово нас поддержала. Ровно бы потом вкуснее той, сиротской, и не едал.
Степа сейчас уже не помнила, в тот ли раз или в другой рассказал дядя Иван, так же застенчиво, запинаясь и тушуясь, о первой, неудачной своей попытке бежать из плена. Гнали колонну через хмурый, диковатый лес. Он шел крайним, и когда фриц, шагавший сбоку чуть впереди Ивана Маркелыча, на минуту зазевался, юркнул поспешно в кусты. А чуть переждав, пал на землю и пополз осторожно в глубь чащобы, уже надеясь на спасение… Немец вырос перед ним внезапно, громко, лающе что-то крича. И уж занес было над Иваном Маркелычем винтовку со штыком, когда тот – без страха глядя фрицу в глаза – сказал:
– У тебя, душегубец, дома жена и дети есть?
Немец не выдержал взгляда русского солдата. Опустил винтовку. И жестом приказал возвращаться в колонну.
– Вы немецкий знали? – спросила Степа дядю Ивана, едва он замолчал.
– Нет.
– А как… как же он, фриц этот, вас понял? – удивилась Степа.
Густо краснея, дядя Иван потянулся рукой к бороде.
– И сам спрашивал себя не раз о том же…
Хрипловатые покашливания парня вернули Степу к действительности.
– Испить, – чуть пошевелил он пересохшими губами.
А напившись, выпростал из-под одеяла горячую короткопалую руку и сжал Степину руку у запястья – не сильно, слегка так, но Степу это прикосновение будто огнем обожгло.
– Ты… меня… разыскала? – спросил парень, устремляя на нее светло-ореховые глаза с большими белками.
– Нет, Барс… собака моя, – сказала Степа, не отнимая руки. – Тебя как звать? Ты откуда? – помолчав, прибавила она.
Парень слабо пошевелил губами:
– Климом. Из Жигульцов я. От Быковки пешком… в Тайнинку шел, да с дороги сбился. Далеко?
– До Тайнинки?.. Близко.
– Дай еще испить. Внутри у меня горит. – И тут он отпустил Степину руку, Улыбнулся, возвращая стакан. – Вкусно!
Потупясь, Степа сказала:
– Малина с медком… здоровье тебе принесут.
– Спасибо. А тебя как звать? – парень снова посмотрел на Степу. Этот взгляд – и грустный, и серьезный, и в то же время по-детски доверчиво-ласковый – поразил и растрогал Степу. Стараясь справиться с охватившим ее волнением, она с запинкой ответила:
– Степой… Степанидой.
– Да? – оживился он. – У меня старшая сестра тоже Степанида. Уехала учиться в Ульяновск да там и осталась.
На лбу и щеках Клима проступил пот – крупными горошинами. Степа взяла рушник, чуть смоленный холодной водой, и отерла ему лицо. Он ничего не сказал, лишь пошевелил губами.
– Постарайся заснуть, Клим, – попросила Степа. – Надо тебе отдохнуть как следует.
Он молча спрятал под одеяло горячую свою руку, устало смежил ресницы.
«Ну, Игошка-глупыш, да и только! – подивилась Степа, – вспоминая малыша Кати, еще при Артеме раза три у них на кордоне ночевавшего. – Мне тогда до чего же отрадно было, я так любила с ним, малым, возиться!»
Уснул Клим, безмятежно посапывая, и осмелевшая внезапно Степа провела рукой по его перепутанным волосам.
«А мы с ним, похоже, погодки», – краснея и супясь, подумала она.
Эту ночь Степа спала неспокойно, часто вставала проведать Клима. А вернувшись к себе за ширму, подолгу не засыпала. Снова и снова одолевали воспоминания.
После дяди Ивана, скончавшегося для всех неожиданно, Степу не забывал Антипыч. Заготовлял дрова впрок, на всю зиму, по весне помогал управляться с огородом. А если требовался ремонт, пусть даже пустяшный: осевшую ли дверь в сенях поднять, стекло ли в раму вставить – Антипыч охотно брался за молоток, топор или стамеску. Он, Антипыч, и в столовую нефтяников пристроил Степу официанткой. Тут она и сдружилась к Зинкой-чудинкой. Вернувшегося на Старый кордон Артема долго дичилась. Да и сам Артем первое время стеснялся Степы. А потом к Степе пришла любовь…
Вдруг Клим застонал, бормоча скороговоркой, что-то бессвязное. А чуть погодя закричал, оторопело: «Нет, это не я… Ты, ты первый стрелял! Ты убийца!»
Охваченная смятением, Степа вскочила, бросилась к постели Клима. Короткопалая рука его, закинутая за голову, судорожно сжималась в кулак.
«Что с ним? Какие кошмары мучают парня?» – думала Степа.
Прежде чем снова лечь, она постояла у окна, чутко прислушиваясь к тишине. За стенами сторожки не бушевала, не ярилась уже метель, еще совсем недавно гулявшая по Жигулям полновластной хозяйкой. В природе наступил долгожданный покой. Лишь в душе у Степы не было покоя.
Глава шестаяСтепа встала рано. Еще де восхода солнца, азартно махая широкой деревянной лопатой, она пробила в сугробах тропинки-траншеи и к сарайчику, и к колодцу. Припасла курам корм, не забыла насыпать в лоток под окном семян лесным пичугам. Несколько вязанок дров принесла в сени.
«Подтопок чуть позднее затоплю. Пусть Клим поспит спокойно», – подумала она, выходя на крыльцо с пустыми ведрами.
Из-за сизых от инея макушек сосен поднималось солнце.
Какое-то время Степа стояла не шелохнувшись, как стояли не шелохнувшись и вековые сосны по ту сторону поляны, как стоял не шелохнувшись и весь Жигулевский лес, осыпанный сверху донизу невесомыми пушинками.
А солнце – такое непомерно большее – поднималось все выше и выше к наливавшемуся прозрачной бирюзой небу.
Спускаясь с крыльца, Степа опять подумала о Климе, о его ночных жалобах на усиливающуюся боль в правой ноге. Озабоченно хмурясь, она спрашивала себя: как доставить Клима в поселковую больницу?
Топором сколов лед с бортов творила – он разлетался во все стороны янтарными слитками, Степа подняла тяжелую, мохнато-белую изнутри крышку. Теплый молочный пар столбом потянулся к небу, будто там, в глубине колодца, дымил костер.
– Домовой баню затопил! – усмехаясь, сказала Степа вертевшемуся под ногами Барсу.
Несколько дней ненастья скрывало от людского взора Жигулевские горы. Зато нынче, освещенные солнечными лучами, они показались Степе еще более неприступными, чем всегда, дерзко вознесясь к высокому чистому небу своими сверкающими нестерпимым блеском утесами.
Вдруг Барс замер, навострив уши.
– Чего ты? – спросила Степа, продолжая оглядывать громоздящиеся справа и слева могучие горные отроги.
Скалясь, Барс вильнул хвостом. А потом фыркнул, морща смешно нос, и понесся через поляну, поднимая сильными лапами легкий, не осевший пока снежок.
– Вернись, Барс! – приказала Степа повелительно.
Но пес, не слушаясь хозяйки, весело гавкая, уже прыгал, заигрывая с появившимся из-за сосенок Серегой.
Степа несказанно обрадовалась приходу Сереги.
– Как вы тут, островитяне? – спрашивал, посмеиваясь добродушно, Серега, с мальчишеской лихостью подкатывая на легких своих лыжах к колодцу. – По самую крышу небось занесло?
Любуясь статным молодцем, разрумянившимся от быстрой ходьбы, Степа сказала:
– Живем!
– Я из конторы, – продолжал возбужденно Серега. – В Тайнинке новость: в прошлую ночь промтоварный нефтяников пытались ограбить. Слышь, те самые ловкачи, что в Зелененьком шалили. А жили они в Дунькином курмыше, чуть ли не бок о бок с вашей приятельницей Зиной. Двоих задержали, а третий, тяжело ранив старшину Пуговкина, бежал.
У Степы екнуло сердце.
«Час от часу не легче! – подумала она в смятении, приседая на край творила. – Неужели он наврал? Неужели… нет, нет!. У него глаза… правдивые-правдивые. Честные и правдивые. Нет, не мог обмануть меня Клим».
Серега снял заплечный мешок и, опустившись на корточки, достал из него буханку хлеба.
– Хватит, Степанида Ивановна, или еще подбросить? – спросил он. – Мне Нина приказала сначала к вам зайти, а я…
Тут Серега поднял на Степу глаза и споткнулся.
– Что с вами?
Пытаясь улыбнуться, Степа смущенно проговорила:
– Видать, Сереженька, большая я трусиха. А все гордилась в душе: «Я храбрая! Я храбрая!» А сказал ты про бежавшего бандита, у меня и сердце ухнулось в пятки.
– Ничего не понимаю, – пожал плечами Серега, все еще держа в руке свежую, поджаристую с одного бока буханку. – Вы что-то туманно начали изъясняться.
Все так же растерянно улыбаясь, Степа рассказала сбивчиво о неизвестном парне, ее неожиданном «постояльце».
– Говорите, Климом его звать? Из Жигульцов? – внимательно выслушав Степу, переспросил Серега. – А фамилия?
Подумав, Степа развела руками:
– Не помню. Нынче ночью бредил… я даже проснулась от его крика: «Нет, это не я… Ты убийца!» Сережа, честное комсомольское, он, Клим этот, никакого отношения не имеет к шайке воров!
– А его слова про убийство?
– Во сне это… к тому же больной человек. Думала, отлежится, а у него нога опухает. Я компрессы делаю. Помогут ли? Боюсь, без больницы не обойдется дело.
– Может, браконьер? Ружья с ним не было?.. В Жигульцах у меня есть один «приятель». Трижды уже задерживал. То за незаконную порубку, то… – не договорив, Серега положил на колени Степы хлеб и принялся собираться в дорогу.
– Ты куда? – спросила удивленно Степа.
– Надо в милицию сообщить.
– В милицию?
– Непременно, – кивнул Серега. – Ведь если он и не наврал вам, его уж ищут родные. Могут подумать: замерз.
– Подожди, чаем напою. Да и его, Клима, разбужу. Ты сам с ним поговоришь.
– Нет, нет. Вы ему пока обо мне – ни слова. – Серега посмотрел Степе в глаза. – Ни слова, договорились?
Снова успокаиваясь, Степа добродушно воскликнула:
– Ой, Сереженька, я тебя таким строгим никогда не видела!
Не слушая Степу, Серега надел на ноги лыжи, поправил малахай. И прежде чем отправляться в обратный путь, сказал:
– Под вечер еще наведаюсь к вам. И в больницу на минуту заскочу. Но машине «скорой помощи» по такому снегу не пробиться.
Серега давно уже скрылся за белыми от инея сосенками, вернулся Барс, провожавший его до конца поляны, а Степа все сидела и сидела на твориле колодца, сжимая в руках затвердевшую на морозе буханку хлеба.
Она не заметила даже бойкой синицы, смело опустившейся на край ведра, чтобы напиться прозрачной студеной воды.
