Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)
И вот снова не спеша побрели они к Старому кордону – чуть сутулый, плечистый Артем, как-то особенно заметно припадавший сейчас на больную, натруженную ногу, и маленький Игошка, часто-часто семенивший тонкими ножонками.
Глава четырнадцатаяПервый выстрел прогремел до жути хлестко. Не успел еще отзвук его заглохнуть в густущей хвое, как снова бабахнуло.
Артем остановился, прислушался. Стреляли где-то на вырубке.
– Это тоже дятел? – спросил Игошка, поднимая на Артема глаза, по-прежнему чистые, васильковые.
– Побудь здесь. А я сейчас, – отводя в сторону взгляд, отрывисто проговорил Артем. Хотел прибавить что-то еще, но там – позади – раздались новые выстрелы, и он, взмахнув палкой, побежал. Бежал Артем как-то неуклюже, на каждом шагу слегка заваливаясь на левый бок.
Игошка потоптался-потоптался на одном месте, околдованно глядя на окружавшие его со всех сторон сосны, снизу будто бы вымазанные дегтем, и ему стало как-то не по себе.
А тут еще, откуда ни возьмись, пролетела низко над головой, всхлипывая и рыдая, серая птица.
Сжался Игошка, похолодел весь. А вдруг да не птица это, а страшная Баба-Яга? Повернет сейчас обратно, ударится о землю – и на тебе! – явится из огня и дыма горбатая злая старуха с крючковатым носом! Что ему, Игошке, тогда делать? А у Бабы-Яги – он это доподлинно знал – железные когти. Ежели она тебя схватит, то уж все – не вырвешься!
И, как бы предупреждая Игошку о грозившей ему опасности, на землю упали одна за другой две крупные тяжелые шишки.
Задрал Игошка вверх голову, а стройные сосенки вершинами своими не спеша покачивают, будто солнышку в вышине кланяются. Наверно, и они, высокие эти сосны, Бабы-Яги боялись: а вдруг она догадается кто шишки вниз сбросил, Игошку предостерегая о неминуемой беде?
Бежать! Бежать с этого гиблого места! Но куда? Игошка теперь уж не помнил ни дороги на кордон, ни тропинки к «морю».
Внезапно, на его счастье, снова раздались раскатистые хлесткие: «б-бах! б-бах!» Игошка встрепенулся и опрометью бросился в ту сторону, откуда, казалось, до летали все еще непонятные ему звуки.
Игошка бежал, спотыкался, падал. Один раз он больно ушиб коленку. Хотелось заплакать, но до слез ли сейчас было? Вскочив, опять помчался вперед. Там, впереди, между деревьями, уже проглядывало небо, налившееся золотой истомой.
«Куда он делся? – думал Игошка об Артеме, прибавляя шагу. – Зачем он меня одного насовсем бросил?»
Сосны шумели уже басовитее, тревожнее. И понизу нет-нет да и пронесется прохватывающий сквознячок.
Но вот наконец-то и опушка. Взбежал Игошка на холмик, вздохнул полной грудью. И только собрался закричать во все горло: «Эй, где ты?» – как из низинки, от потемневшего почему-то «моря» донесся сердитый властный голос:
– Бросай, гад, ружье!
Посмотрел Игошка в низину, а рядом с корявой осиной, стоявшей у самой воды, плескавшейся о берег пенными гребешками, по земле катаются в обнимку два человека.
«Сами большие, а озорничают, как маленькие», – подивился Игошка.
Вдруг он узнал Артема. Без шапки, в распахнутом полушубке, Артем приподнялся с земли, но от удара кулаком в подбородок тотчас повалился навзничь. И в ту же минуту на Артема сел верхом его обидчик.
И хотя Игошке стало еще страшнее, чем в лесу, он пересилил свой страх и, стиснув кулаки, ринулся с горки вниз, не чуя под собой ног.
До прибрежной осины оставалось совсем недалеко, когда Игошка увидел тощего бородатого старика.
Старик подбегал к дереву с другой стороны.
«Разбойник! – пронеслось в голове у Игошки. – Только какой разбойник: добрый или недобрый?»
Но раздумывать не было времени, и он закричал:
– Дедушка! Спаси моего Артема!.. Пожалуйста, прошу тебя!
И тут, споткнувшись о кочку, Игошка упал вниз лицом в колючую сухую траву. Когда же он поднялся на колени, то чуть не закричал от радости.
Теперь уж Артем сидел верхом на своем обидчике, опрокинутом навзничь. Держа его за руки, Артем говорил жарко, прерывисто:
– Антипыч, дай-ка мне поясный ремень… Я… я руки свяжу змеенышу!
Тощий старик с черной бородищей, оказавшийся совсем и не разбойником, а просто-напросто каким-то Антипычем, подал Артему перекрученный ремешок.
– Зайцев стрелял? – спросил старик, нагибаясь над лежащим на земле парнем с тоненькой ниточкой усов над верхней искусанной губой.
Артем тяжело поднялся на ноги.
– Вон на том островке… рядом с корягой… спасались от разлива не то три, не то четыре зайца. Всех ухлопал!
– Сто чертей в пятку! – сплюнул старик. Носком сапога он легонько поворошил бездыханную птицу с окровавленной грудкой. – Тоже его работа?
– А от этого красавчика никому пощады нет. Летел дятел, он и дятла смазал, – все так же с одышкой проговорил Артем.
– Надо же этакому шустрому герою на наши головы свалиться! – не унимался старик. – Чай, с нефтепромысла?
И он осторожно взял с земли новую двустволку.
Артем тоже нагнулся, поднял вмятую в суглинок шапку. Отряхнул ее о коленку и, нахлобучивая на голову, с усмешкой сказал:
– Мой знакомый… в поселке виделись. Еще, добрая душа, справочкой меня снабдил: где в Тайнинке магазины.
Игошка стоял в сторонке. Его как будто бы никто не замечал. Потому-то несмело так и подошел он к пропахшему порохом Артему. И так же несмело прижался щекой к его руке.
Глянул вниз Артем, ахнул.
– Игоша!
– Я… тебя хотел спасать, – тоненько пропищал Игошка, морща исцарапанный нос.
Глава пятнадцатаяПрежде чем браться за утюг, Степка опрыскивала белье, набрав в рот воды – холодной, колодезной. И тут розовато-смуглые, тугие щеки ее полнели, раздувались, делаясь похожими на только что вынутые из печки поджаристые колобки.
Расправив Артемову рубашку, Степка, не глядя, брала с кирпича, положенного на табурет справа, пышущий зноем утюг.
Под утюгом смоченная водой ткань шипела. И в избе вкусно пахло чисто простиранным горячим бельем и смолкими угольками.
Сидя у теплого подтопка с раскрытой книгой на коленях, Артем любил украдкой посматривать на Степку. Так ловко, так легко двигала она по столу тяжелый этот утюг!
Не замечая Артемовых взглядов, Степка с каждой кинутой все хорошела и хорошела, словно нарочно дразнила парня. Пронзительно-зеленые, быстрые, насмешливые глаза ее нет-нет да и сверкали из-под полуопущенных ресниц, а вздернутый седловинкой нос весело морщился, точь-в-точь как у Игошки.
Ну, а раз у Степки насмешливо сверкали глаза, морщился нос, то на щеках непременно появлялись пухлые ямочки. И Артем уже догадывался: о чем-то смешном думает бедовая Степка. Теперь с минуты на минуту жди потешного рассказца.
Так было и в этот светлый апрельский вечер.
Степка гладила белье, что-то мурлыча себе под нос. Артем блаженствовал у подтопка, прилаживая рукоятку к игрушечной тачке на двух колесиках.
Когда днями придет к ним в гости Игошка, тачка уже будет ждать мальца. Земля на поляне перед избой кое-где просохла, и лучшего места для стройки плотины или рытья котлована не найти. Тут-то Игошке и пригодится Артемова тачка.
Вдруг Степка оборвала свою бесконечную песенку. Подбросив в утюг угольков, продула его и оставила на время в покое. Отдыхая, она сцепила на затылке руки. Сцепила всего на какую-то минутку. Тонкое муравчатое платьице натянулось, плотно облегая грудь.
Бросив на Степку в этот миг быстрый обжигающий взгляд, Артем со сдержанным вздохом подумал про себя: «А Степка-то… смотри ж ты, совсем разневестилась! Как бутон расцвела. Не зря ребята шалеют от ее взгляда».
Уставясь в окно тревожно ждущими чего-то глазами, Степка все же уловила на себе этот вороватый Артемов взгляд. Проворно опуская руки, она до слез застыдилась. И чтобы скрыть это мучительно-радостное свое смущение, весело рассмеялась, прихлопнув ладонями о стол.
– Ба! Чуть не затмило! – воскликнула она. – Такая потеха… И знаешь, Артем, кто из наших девчонок отчудил? Знаешь кто?
– Откуда ж мне знать? Разве я ворожей? – сказал Артем, и добрые губы его, сейчас такие мальчишеские, целомудренные, запрыгали в улыбке. – У вас их сколько в столовой? Базар!
– Ну как же тут не угадать! Яснее ясного – с Зинкой-чудинкой приключилось происшествие! С той самой, Артем, которая позавчера приходила ко мне за выкройкой. – Степка выпрямилась, одернула платье. – Это она, Зинка, всем закамуристые вопросики задает. Особенно на комсомольских собраниях.
Степка перевела дух, облизала губы.
– И с этой-то вот нашей Зинкой-чудинкой и стряслось прямо-таки кляузное дельце! – начала она снова, расстилая по столу мохнатое полотенце. – Приходит вчера к нашему директору милицейский чин. Все сразу уши навострили. А у повара Василь Исаича даже поясница отнялась. Как стоял, так и сел тут же. Сидит ни жив ни мертв, только буркалами этак странно вращает… Какое-то недолгое время спустя вызывают к директору Зинаиду. Тут уж все девчонки от любопытства чуть не перебесились. Забыли про посетителей и по очереди в щелку директорской двери поглядывают. А немного спустя и меня туда же, в директорский закуток, приглашают. Захожу, не робею. Потому что вины за собой никакой не чую. Захожу и вижу такую картину: Зинка горемычная стоит у косяка, за столом директор восседает. Сбоку, у окошка, милиция. Директор обласкал меня ужасть каким строгим взглядом… прямо-таки рублем одарил. «Ты, говорит, Степанида Бородулина; в нашей точке нарпита есть не кто-нибудь, между прочим, а комсомольский секретарь». Тут он изобразил на физиономии разлюбезную улыбочку и к милицейскому чину с полупоклоном: «Она у нас, премного уважаемый товарищ, недавно избрана комсоргом и пока еще не в курсе всей сложности текущей жизни». Он, этот сержант милиции, в общем и целом сочувственным оказался человеком. Рассказывает про Зинкину историю, а сам от смущения на нее глаз поднять не может. А история вот какая: оказывается, наша Зинаида летом познакомилась с одним морячком… кажись, с Балтики приезжал в отпуск к сестре. И, ясное дело, врезалась по уши в матросика. После его отъезда завязалась пылкая переписка. Но о чем писать? «У него там походы, вечера в разных клубах, а у меня? – это со мной потом уж делилась Зинка-чудинка. – А у меня серая, однообразная жизнь, скучная, как лысина у Василь Исаича. О чем морячку писать? Как хожу на старые фильмы? Или про танцульки все в том же промерзшем клубе? Тут и взбрело мне раз… Взяла и выдумала для пикантности интереса всю эту стыдную теперь для себя историю».
Опустив на пол игрушечную тачку, Артем покатал ее туда-сюда. Спросил:
– И что же преступного натворила ваша Зинаида?
Некоторое время Степка сосредоточенно гладила.
– Ничего вроде особенного, а все же, – сказала как-то неохотно, поскучневшим голосом. – Взяла и написала мальчику: «Нашла я, милый Женя, пакет на улице. В пакете оказались документы и деньги. Сто целковых. Все честь по чести отнесла в милицию. Милиция разыскала владельца пакета, а тот заявляет: «В пакете была не одна сотня, а целых две». Ну, и меня, как преступницу, в суд. А суд присудил: плати недостающие денежки, которые я сном-духом не видела». Женя, само собой, возмутился несправедливостью. Возмутился и в милицию сюда написал: за что и про что вместо благодарности гражданку Силантьеву Зинаиду так несправедливо и жестоко наказали?»
Степка отбросила со лба прядку. Эти густые, непокорные волосы доставляли Степке много беспокойства. Особенно на работе. Они никогда не хотели лежать спокойно под жесткой льдисто-снежной косынкой.
Артем снова взялся за Игошкину тачку, снова, не вставая, покатал ее возле себя. Вдруг правая бровь у Артема сломалась и полезла вверх. Сломалась как раз в том месте, где ее пересекал шрам.
– И были оргвыводы? – не поворачиваясь к Степке, спросил Артем.
– Директор настаивал. – Степка с маху опустила на табурет тяжелый утюг. Из утюга даже искры посыпались. – Нынче наша Зинка-чудинка своему флотскому мальчику объяснительное письмецо отправила… С нее и этого хватит.
– «Чего только на этом развеселом шарике не случается по дороге к небытию смерти!» – изрек бы один смешливый парень со смешной фамилией Ватрушкин, – без улыбки сказал Артем. Помолчал, добавил: – Ко мне тут без тебя гость нежданный пожаловал. Битых часа четыре сидел. И про погоду изъяснялся, и про то, как будет вольготно на Волге, когда лед пройдет. Не забыл красочно описать и предстоящий весенний бал в поселковом клубе.
Улыбнулась сострадательно Степка.
– Догадываюсь: Димка Курочкин осчастливил тебя своим посещением.
– Смекалистая ты, Степа.
– Бываю… изредка. С чем же он пожаловал, безунывный воздыхатель и обожатель… как у нас про него говорят: «девчачий угодник»?
– Я же сказал: битых четыре часа волчком вертелся вокруг одного вопросца. У меня даже голова разболелась.
Степка решительно отрубила:
– Ты что же, Артем, и меня намерен четыре часа морочить? По примеру Димки?
Артем конфузливо и виновато глянул на отчаянную Степку. И, кумачово зардевшись, отвернулся.
– Понимаешь… Сватать тебя приходил. Будто бы ты ему сказала: «Как Артем рассудит, так тому и быть».
– Ну, а ты?
– А я… При чем я? Я тебе не отец. Да теперь и отцов не спрашивают…
– Ах, Дима! Ах, душенька влюбчивая! – Степка покачала головой. – Не пойму одного: зачем он зряшное насочинял: будто я ему что-то обещала? – чуть помешкав, прибавила она. – Пусть они все… все эти женишки в тартарары провалятся!
Артем встал и пошел к вешалке.
– Артем, подожди! – сказала вдруг Степка.
Артем взялся за скобу, но отворить дверь не успел: сзади подбежала Степка. Крепко сжимая пальцами его руку, она отрывисто проговорила:
– Артем… скажи, Артем, ты не раскаиваешься?.. Ну, что после армии поехал на целину? Не раскаиваешься?
Как-то неловко, через плечо, глянул Артем на Степку. Сказал не сразу:
– Нет. Не раскаиваюсь.
Взгляды их встретились. С затененного Степкиного лица на Артема уставились темные, непомерно огромные глаза.
– А если бы… а если бы, Артем, ты завтра… встал бы утром и вдруг почувствовал себя таким же здоровым и сильным, как раньше? Что бы ты тогда? – жарко прошептала, все еще не унимаясь, Степка.
Не задумываясь, ответил Артем:
– Я бы, Степа, снова куда-нибудь махнул.
И, будто вдруг засмущавшись, отвернулся, толкнул ногой дверь. Дверь распахнулась широко – до отказа, и он твердо шагнул в сумрачные сенцы, дохнувшие в лицо хмельной апрельской свежестью.
Глава шестнадцатаяНе спалось ни тому, ни другому. Артем слышал, как за ширмочкой, у противоположной стены, затаенно вздыхала Степка.
В окна нет-нет да и застучит нахально сырой ветер. А на коньке крыши поскрипывал удручающе тоскливо заржавелый флюгер. Можно было подумать: там, на неприютной крыше, спрятавшись от простудных сквозняков за печной трубой, раскашлялся престарелый, пенсионного возраста, никому-то теперь не нужный домовой.
И вдруг по крыше запрыгали увесистые, каленые дробины. А еще через миг-другой все вокруг загудело, застонало. Прислушался Артем. Покачал головой: такого ошалелого ливня в начале апреля он не помнил! Обычно в июне с яростным ожесточением обрушиваются на Жигули окатные дожди.
«Вчера видел первого зяблика, а в ночь – смотри ты! – дождище, – подумал Артем, осторожно переворачиваясь. – Ух, и торопится нынче весна! После эдакого косохлеста совсем тронется снег».
Хотелось встать, подойти к окну и просидеть, не шелохнувшись, до самого рассвета. Но Артем побоялся вставать: заохают половицы, проснется чуткая Степка. Кажется, она наконец-то задремала под гулливый пляс дождя.
Опершись локтями в скомканную подушку, Артем уставился в окошко – расплывчатое фиолетовое пятно. Но отсюда, с кровати, он так и не увидел свинцово-тяжелых дождинок, вдребезги разбивавшихся о стонущие стекла.
«А не зря ли я старался, возясь с этой смешной игрушечной тачкой? – внезапно спросил себя Артем. – Вряд ли придет теперь Катя, даже с Игошкой… после всего э т о г о».
Артем уткнулся лицом в горячую подушку. Лежал так долго, будто в забытьи.
«Ломая руки, она сказала… какие слова она сказала? – Чуть приподняв от подушки лицо, он жадно глотнул раскрытым ртом воздух. – Вот какие слова она сказала: «У тебя в груди вместо сердца пустая банка… ржавая консервная банка. И по жилам течет не кровь… не кровь течет по жилам, а болотная вода!» А что я? Я и словечка не вымолвил. Стоял, прислонившись к шаткой этажерке… О, какая ж это была мука! Смотрел на нее – и не верилось мне: неужели все это происходит наяву? Вдруг Катя закрыла лицо ладонями. «От меня еще никогда… ты слышишь?.. никогда ни один мужчина не отворачивался! – говорила она, рыдая. – Подумайте, какой честный дурак нашелся! Разве для этого надо обязательно жениться? Да я в жизни не пошла бы за тебя замуж!»
И, ничего уж больше не соображая, Артем снова уткнулся лицом в подушку.
– Ты не спишь, Артем? – вдруг негромко спросила Степка.
За окнами все еще шумел дождь. Он то ослабевал, и тогда капли касались стекла как-то мягко, шелестяще, то барабанил с прежней исступленной злостью.
Степка повторила уже настойчивее:
– Артем… я-то знаю – ты не спишь!
И, помедлив чуть, прибавила:
– Ты на меня не сердишься?
– Что ты сказала? – переспросил Артем, поднимая голову.
– Я сказала: ты на меня не сердишься?
– А за что? За что я на тебя должен сердиться, Степа?
– Не знаю… ты какой-то… сам не свой был эти дни. И я подумала…
– Тебе… просто показалось, – как можно спокойнее проговорил Артем. Минуту спустя, повернувшись на спину, он прибавил: – Говорят, под дождь сладко спится… а вот мы с тобой, полуночники, мы…
Перебивая Артема, Степка сказала:
– Можешь ответить мне еще на один вопрос… только тоже по-честному? Слышь, Артем, только по-честному!
Вдруг на краю поляны глухо, по-таежному, зароптали сосны. А еще через мгновение в стену избы будто с размаху долбанули бревном. От этого оглушающего удара жалобно тенькнули стаканы в посудном шкафчике за подтопком.
– Ой! – вскрикнула переполошенно Степка. – Артем, кто там?
– Ветер… лед на Волге ломает.
– Так рано?
«Ударит или не ударит еще? – думал в это время Артем, напряженно прислушиваясь к замирающему где-то вдали гулу, точно там, вдали, обрушилась в пропасть снежная лавина. – Нет, не ударит. В горах теперь гуляет, буян».
Утихомирился дождь, умчался в Жигулевские отроги злобствующий ветер, и Старый кордон уже окутывала ненадежная тишина – липкая, вязкая.
– Все говорят – а сколько книг про то написано! – первая любовь… первая любовь! – торопливо как-то заговорила Степка, словно боялась и этой ненадежной тишины, и еще чего-то более страшного. – А что это такое: первая любовь? Самая что ни на есть первая?
Показалось Артему: Степка, сбросив с себя одеяло, сидит на тахте, сиротливо поджав к подбородку колени.
А она, переведя дух, все так же скороговоркой сыпала:
– Скажи, Артем, у тебя она была, это первая любовь? Только по-честному: была или не была?.. Ну, что же ты молчишь, Артем?
Артем рассмеялся, сам не зная, что с ним.
– Она у всех бывает, Степа, эта первая… самая первая любовь. По-разному, но у всех. – Артем помешкал. – Да, у всех, наверно… К тебе, Степа, она еще не приходила? А?
Скрытная Степка вдруг усмехнулась.
– Ишь, какой хитрый! Так я тебе и скажу!
– Зачем же ты меня выспрашиваешь?
– Не хочешь – не рассказывай.
– Нет уж, теперь я назло тебе расскажу, – невесело проворчал Артем, взбивая подушку. – И если б речист был, до утра тебя мучил: все говорил и говорил бы!
– А когда это пришло к тебе, Артем? – не выдерживая характера, с дрожью в голосе проговорила Степка. – Ты еще тогда учился?
– Да. В девятом классе. – Артем долго молчал. – Был первый день занятий. Вхожу в класс, а она навстречу: «Скажи, мальчик, кто у вас староста?» Кургузая, толстая такая… ни дать ни взять – воробьиха раскурунилась. «А тебе чего? – сердито отвечаю. – Я староста!» Она опять: «Меня директор в ваш класс прислал. Я новенькая». В то утро я был не в духе – дома отец за какое-то баловство нотацию ремнем прочитал. Да и вообще я с девчонками сквозь зубы всегда разговаривал. Ну, и ей, этой большеглазой толстушке, тоже… «Садись, – говорю. – Мне-то что! У нас три парты пустуют». И прошел к окну. Даже не спросил, как ее зовут. До самых зимних каникул и словом с ней не перекинулся. А вот на зимние каникулы… и началось это.
– А что – э т о? – вырвалось у Степки как-то помимо воли, хотя она и давала себе слово молчать и молчать, пока говорит Артем.
– Ну, ясно что… любовь, – позевывая, через силу, как бы с ленцой, сказал Артем. – Давай-ка спать, Степа. А то скоро светать начнет…
– Нет, нет и нет! До конца рассказывай!
– Да что там рассказывать?.. Ну, поехали мы на каникулы в соседний колхоз с концертом. И так как-то случилось, что мы с Липой… ее, толстушку ту, Липой звали. Ну, говорю, так как-то случилось, мы с ней вместе в одни розвальни сели. Наш меринок последним трусил. А уж вечер, луна выкатилась, когда в лесок заехали. Тихо, морозно. Ребят полно, друг к другу жмемся. Девчонки, по обыкновению, визжат, будто бы от страха. Волков будто бы боятся. А лошадки бодро так трусят себе. Трусят и трусят. Под гладкими полозьями снег скрипит, луна морозная в глаза заглядывает… не отстает от подводы, несется вприскочку что есть духу по-над самыми сосенками. Хорошо! И вдруг на первой подводе кучер – молодой, цыганского обличья парень – как засвистит по-разбойничьи: «А ну, милая, выноси!» Тут и наш дедок бородатый вскочил проворно на ноги, кнутом что есть силы огрел мерина. «Берегись! – кричит. – Волки!» Мерин рванул, а волки… Выскочили на дорогу и за нами. Я в самом задке сидел. Гляжу, а они так и машут, так и машут. Тут меня кто-то за плечи схватил и к себе прижимает. А это она была – Липа. «Артемушка, – шепчет горячо в самое ухо. – Держись крепче за оглобли, не ровен час свалишься». Волки все ближе и ближе. Сдернул я с головы шапку да и кинул ее подальше от дороги в снег. Волки… остервенелые такие… обгоняя друг друга, как махнут в сугробище! Кто-то из девчонок набросил мне на голову шаль. Я закутался, упал на сено. Не помню, когда рядом со мной Липа очутилась. Обняла что есть силы за шею и поцелуем… в самые губы обожгла. Даже теперь, когда припоминается эта поездка, у меня непременно губы начинают гореть… словно от того самого поцелуя.
– Она тебе люба была? – спросила Степка.
– Не знаю. Только с того раза мы с ней все вместе да вместе. И в школу вместе, и из школы. Жила она в Дунькином курмыше. Отец дом купил с садом. Они откуда-то с Суры к нам свалились. Он, отец-то, продавцом в лавке устроился. А Липа… Опутала меня, ровно вожжами. И что хотела, то и вытворяла надо мной. Я за нее и задачки решал, и сочинения писал, и воду скотине из колодца таскал. Липины родители столько всякой живности завели… Иной раз я говорил себе: «Баста! Не желаю быть посмешищем для всего класса. Надо мной, олухом, потешаются… телком послушным прозвали. Баста!» А она, жестокая, подкараулит меня… в безлюдном месте где-нибудь, повиснет на шее, зацелует. И опять – пиши пропал парнишечка! Только весной, после одного происшествия, отрезвел я… И всю мою первую любовь как ножом обрезало. А теперь спать, Степа, спать!
* * *
Все утро Артем просидел сутулясь за столом – писал Маргарите Сидориной в далекий целинный совхоз «Марс».
«Твое письмо, Маргарита, все-то насквозь солнечное, пришло в то время, когда я малость прихворнул. И оно оказалось целительнее всяких лекарств. Читал и перечитывал. И что ты думаешь? Пообдуло меня свежим степным ветерком – бодрящим, забористым. Так пообдуло, что от меня и прилипчивая хворь отступилась. И встал я снова на ноги и теперь хожу вот понемногу с палкой.
А вчера получил еще одно письмо – и тоже с целины. Не догадываешься от кого? От Ватрушкина, окрестившего когда-то тебя Крошкой Марго. Но этот зубоскал и шут гороховый – наш, свойский парень, старательный и толковый тракторист-комбайнер – прямо-таки растревожил меня.
Вначале думал переслать тебе его письмишко, да вот не решаюсь… уж очень оно пересыпано все страсть какими солеными словечками. Лучше я тебе вкратце опишу про то, что меня так обеспокоило в письме Ватрушкина.
Совхоз, в котором началось наше боевое целинное крещение, так и стоит перед глазами. Тучные земли без конца и края. Да и сама местность для души приятная: березовые колки по буграм, заливные луга, Тобол-речка с плескучей волной… По весне эти бегучие волны нашептывают что-то ласковое прибрежной загрустившей иве. Не замечала? А на том берегу – опять веселые белоствольные березки и зовущие синие дали.
Короче: земля там такая – живи да радуйся! И название-то у совхоза какое – «Восход»! Но… не ладится у них что-то. То ли потому, что хозяйственного директора никак не заполучат, то ли сами парни как-то поостыли. А может, то и другое? Пишет Ватрушкин, что надоело ему бобылем жить и за других «ишачить». Оказывается, он все еще по-прежнему ютится в общежитии для холостяков.
Дальше он сообщает, что в позапрошлом году по осени женился. А уж к весне сбежал от молодой жены. Видишь ли, она, его Валентина, оказалась чересчур хозяйственной бабенкой: подай ей на двор и корову, и хряка восьмипудового, и стадо курочек-несушек. И Ватрушкин наш не вытерпел, сбежал. Сбежал и от «персональных» щей, и от кровати с никелированными шишками. Пришлось молодцу снова возвращаться в прокуренное, удручающе неприютное общежитие.
Рассказывает и о таком еще случае. Как-то январским утром ушли на станцию машины за грузами. А к вечеру завернул буран, да такой ералашный, что свету вольного не видно. А машины из рейса еще не вернулись. И в совхозе все стали беспокоиться: вдруг шоферов в степи застала непогода? Решили на выручку послать трактор. «Самого смелого, самого опытного хлопца надо снарядить», – сказал комсомольский секретарь. Выбор пал на Семена Абраменского. Ты, Марго, помнишь его? Высокий, лобастый такой парень был в нашей бригаде. Песни украинские здорово пел… Вот Семена и решили послать в степь. А он теперь уж женой, детьми, домом, всякой живностью обзавелся. Пошли к Семену, а жена: «Ушел куда-то». Искали, искали мужика, так и не нашли. А время идет, медлить нельзя. И послали тогда Ватрушкина. Этот и вызволил шоферов из беды. Ну, а Семен, где он пропадал, по-твоему? Потом дознались: под кроватью прятался. Когда приперли ребята, он так сказал: «Охота была жизнью своей рисковать! Я не такой простак, как тот… не помню уж его фамилии… Был у нас такой хлопец с Волги. Жив ли он сейчас, не знаю. Знаю одно: калекой с целины уехал». Ну, стыдить стали Семена. «Ты, говорят, у нас передовик, на доске Почета твоя личность красуется, тебе зазорно эдакое молоть!» А он им свое: «Надоело мне быть передовиком и сознательным! Хочу быть просто человеком. У меня вон тройка пацанят растет, им и то давай, и это. А главное, вынь да выложь молоко! А где его тут возьмешь, если своей коровы не завел?.. Думаете, мне охота за коровой навоз чистить, корм ей доставать и прочее такое?»
Но неужели так легко можно затащить в частнособственническое болото активного комсомольца, старательного производственника, компанейского парня? Только ли его жена во всем виновата? А где были его друзья, когда парень свернул с широкой дороги?
Хорошо, конечно, что Ватрушкин не прельстился увесистым кусищем свиного сала и жаркими пуховиками и вовремя разглядел за соблазнительно-умильными улыбочками своей Валентины ее стяжательное нутро. Хотя прямо скажу: жить так, как он сейчас живет, – тоже не счастье.
И беда наша в том, по-моему, что мы слишком много мечтаем о грядущем, когда на целине всласть заживут наши потомки в эдаких воздушно-розовых дворцах, нажатием разных там блестящих кнопок приводя в движение послушные машины. А уж машины эти сами будут и пахать, и сеять, и хлеб убирать. За такими-то вот рассуждениями о нашей любви к человечеству, к людям будущего мы частенько забываем о любви к человеку нашего – ей-ей! – героического настоящего. Это ведь не какие-нибудь сверхчеловеки, а простые наши люди повседневными своими делами прокладывают сейчас в трудных условиях дороги в будущее!
И разве не заслужил Ватрушкин, разве не заслужили другие ребята и девчата, осваивающие этот богатый край, нормальных условий жизни? Или квартиры с удобствами, легковые машины, театры, музеи и все прочие блага жизни в первую очередь должны предоставляться разным там краснобаям, призывающим других строить, пахать, рубать уголек? Ведь сколько раз партия била по рукам таких краснобаев-ловкачей, страсть как падких до легкой житухи! А они плодятся и лезут изо всех щелей, как тараканы. Ватрушкин с горечью пишет: новый их директор, вместо того чтобы ускорить строительство домов для целинников, занялся возведением собственного особняка. Ну разве это не удар по нашей целинной традиции: перед трудностями все равны?
Вчера же послал ответное письмо Ватрушкину. Очень уж он меня разозлил. Прямо-таки кулаки сжимаются, и драться хочется! Ну, посуди сама: что они там – маленькие дети? Их целый коллектив! А коллектив, если он дружный, горы может сдвинуть! Я ему, Ватрушкину, таи и рубанул: «Не моргайте зря, а вызовите-ка своего ретивого директора на комсомольское собрание да с перчиком его проработайте! И порекомендуйте на первых порах пожить в одной из землянок, в одной из тех самых, в которых селились первые целинники».
Посылаю, Марго, тебе адресок этого славного чудака. Напиши ему. Идет? А может, как-нибудь и навестишь? Ведь двести тридцать километров, разделяющих «Марс» и «Восход», не такое уж большое расстояние.
В заключение несколько строк о себе. Похоже, мне уж больше не видать целинных просторов. Еще осенью в Пятигорске врач сказал: «И не мечтайте!» Всю зиму думал: что же мне, горемычному, делать? Возможно, со временем и улучшится мое здоровье. Но сейчас вот… сейчас рад и тому, что стал понемногу ходить. С осени в поселке Тайнинка откроется средняя школа (раньше, когда я был мальчишкой, средней школы у нас своей не было – ходили в соседнее село). Наверно, пойду в школьную производственную мастерскую. Как-то так получилось – я теперь крепко связан с ребятами, с их добрыми делами по охране природы. У нас когда-то в Жигулях был заповедник. И тогда соблюдался порядок: не сруби дерева, не убей зверя. А сейчас под шумок стройки иные ловкачи до чужого здорово распоясались.
Два года назад здесь под корень порешили Наподборенский бор. У старых лесников не хватило силенок отстоять вековой бор – красу Жигулей. А куда только они не писали! Отцов приятель Антипыч сказывал мне: вернулся раз с порубки отец, сел на крылечке, достал из кармана кисетик с махрой, да и отошел. И «ох» не промолвил.
Но и сейчас, Марго, у нас здесь все еще изумительная природа. Бери осенью отпуск и приезжай. Я и Ватрушкина пригласил. А не прикатить ли вам с ним вместе? А? Так обрадуюсь!
Пиши хоть изредка. Не забывай. Артем.
P. S. А вот о главном-то и забыл! Как-то я послал Ватрушкину две свои технические придумки (даже не решаюсь назвать их рацпредложениями). Но он – Ватрушкин – представь себе, даже и словечком не обмолвился в письме о моем «творчестве». Может, там им недосуг такой мелочишкой заниматься? Тебе я тоже посылаю эти схемки. И описания – что к чему. Ты девушка толковая, разберешься. И еще вырезку из газеты посылаю: статью о целинном совхозе «Космонавт». Как сейчас помню теперешнего директора совхоза Мишку Горянкина (он у нас тогда механиком работал). Прочти внимательно статейку. Этот Горянкин – такой хват! – большую, видать, заботу проявляет о своих ребятах, Есть чему у него поучиться!»
