Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 32 страниц)
Ни свет ни заря ускакал папка на шустром Серко в лесничество. Собралась в питомник мамка.
– Не ходи, – заскулил Артемка, вцепившись рукой в подол мамкиного огнистого сарафана. – Мамк, не ходи. Меня тут одного бирюк съест!
– Эко выдумал, – засмеялась мамка. – Никакому бирюку сопливый Артемка не нужен!
Сдернула с головы косынку, вытерла Артемке шелушившийся нос, а потом как схватит его сильными руками да как подкинет к самому небушку.
«В лепешку расшибусь!» – подумал Артемка и зажмурился. Но те же добрые сильные руки поймали его, поставили на землю. Все так же рассыпчато посмеиваясь, мамка чмокнула Артемку в одну щеку, потом в другую.
– Не балуйся тут без меня, Артемушка! Будь умником-разумником! А мне пора… Там, в питомнике-то, сосенки ждут… такие же малые, как и ты. Их тоже напоить-накормить надо.
– Мамк, – прокричал Артемка вслед матери – такой легкой и спорой на ногу. – Поищи мне сестричку! Не забудь!
– Поищу, поищу, касатик! – пропела та от опушки и сразу пропала, растворилась в зеленовато-дымной лесной тишине.
И вот на всем кордоне Артемка один-одинешенек. Когда теперь они вернутся – папка и мамка? Не скоро! Наверно, когда усталое солнышко начнет потихоньку, чтобы не ушибиться, сползать с неба во-он к той белоногой березке. И то ли оттого, что позади нее в ряд выстроились степенные темноликие сосны, то ли еще отчего – по непонятной пока Артемке тайности – березка эта всегда казалась ему такой же светлой и веселой, как и его мамка. Но до того желанного часа, когда солнышко, притомившись гулять в вышине над Артемкиной головой, покатится вниз к лохматой березке, до желанного того часа ой-ей как еще далеко!
И чтобы не пропадать от скуки, Артемка придумывает разные игры.
Сперва пускает в корытце с теплой сонной водой кораблики. Их из толстущей сосновой коры вырезал Артемке отец. Но кораблики почему-то сегодня не хотели играть с Артемкой: они не плавали, а все тыкались острыми носами в шероховатые стенки корыта, будто слепые котята. Наверно, они, сонные тетери, не отоспались за ночь. Помучился Артемка с корабликами и пошел другое занятие искать. Тут ему на глаза попался петух. Грудь у петуха – пламя огненное, спина – золото жаркое, а крылья и пышный хвостище – радуга небесная. Ходит он вокруг тихих рябых курочек гоголем, вприскочку.
– Петька, ты дурак! – принимается Артемка дразнить петуха. – Петька дурак!
Петух конфузится, сгорает от стыда перед рябыми курочками. Они ведь тоже слышат возводимую на него хулу.
А упрямый Артемка не отстает и знай себе кричит как заводной:
– Петька дурак!
– К-ко! К-ко! – Выходя из себя, петух задирает голову с алым, просвечивающим на солнце стоячим гребнем и дерзко вопрошает Артемку: – Кто ты? Кто ты?
Артемка заливается звонким, победным смешком.
– Что, выкусил?
И петух отступает.
– Ко-ко-кко, ко-ко-кко, – говорит он послушным рябым курочкам. – Пойдемте отсюда куда глаза глядят, а то мое сердце разорвется на части.
И уводит свое многочисленное семейство к протекавшему по ту сторону солнечной поляны журчащему ключу.
После этого Артемка придумывает новую забаву.
Молодцевато вскочив на удалого Серко – гибкий таловый прут, – бросается он в атаку на лютого врага. Вместо вострой звонкой сабли в руке у Артемки просто-напросто длинная смоляная лучинка для растопки. Но это только так кажется со стороны, будто в твердой Артемкиной руке мамкина лучина. На самом же деле это грозная кавалерийская сабля. Точь-в-точь такая же, как у папкиного дружка Антипыча. Свою сабельку Антипыч бережет пуще глаза. Она досталась ему в наследство от брата – красного командира. Увивался, увивался Артемка однажды вокруг Антипыча, прося дать ему хоть подержать в руках бесстрашную ту саблю, но ничего не вышло. Не дал строгий Антипыч подержать Артемке саблю. Ну да пусть! Теперь у Артемки своя бесстрашная сабля! От нее тоже не жди, вражина, пощады!
Но во время самого жаркого-разжаркого боя, когда Артемка сплеча рубанул по железной башке наиглавнейшего беляка, закопавшегося в землю по плечи и для отвода глаз прикинувшегося старым дубовым пенечком, в щепки разлетается вострая боевая сабля.
Бросает Артемка обломок лучины, вытирает рукавом ситцевой рубашонки горячий пот со лба.
– Прискачет папка, скажу ему: сделай мне настоящую саблю, – сипло говорит Артемка, еле шевеля пересохшим языком. И осоловело бредет к завалившемуся набок сарайчику. Босые, в цыпках ноги то и дело спотыкаются.
– А вы идите, не ленитесь, окаянные! – сердится Артемка. И ноги слушаются. Вот и травушка-муравушка шелковая. Навзничь бросается Артемка на мягкую, упругую, что мамкина перина, траву.
Блаженствует Артемка. С боку на бок переваливается по духовитой траве, будто озорной жеребенок. А повалявшись всласть, долго смотрит из-под руки на небо.
Ох уж и далеко от Артемки синее-рассинее небо! Оно сине́е мамкиной синьки. И по этой не запятнанной ничем сини плывут слоистые, что твои сдобные коржики, облака.
От долгого гляденья на небо начинает Артемке мерещиться, будто не облака несутся в ликующей выси, а он, Артемка, вместе с покосившимся от старости сараишком несется в неведомые края.
Иное облако наплывало на горячее солнышко. И то сразу бледнело, делаясь похожим на круг смерзшегося молока. Тогда-то Артемке чудилось другое: солнышко пускалось вскачь, чтобы как можно скорее вырваться на вольный простор не только для своего удовольствия. Солнышко знало, что Артемке без него не прожить, и все бежало и бежало по облачным ухабам, пока не вырвалось из кисейного плена.
– Другой раз не попадайся! Смотри другой раз в оба! – говорит Артемка солнышку.
А солнышко, снова улыбчивое, снова жаркое, глядит Артемке прямо в глаза из своей завораживающей, даже чуть пугающей выси.
Теперь уж Артемка закрывается от него обеими руками. Веки сами собой начинают слипаться, одолевает зевота.
«Эх, мамка, – думает с ленцой Артемка, – ну что бы тебе нынче посчастливилось найти мне сестричку! А то я один тут со скуки зачахну. Поищи, постарайся! Нашла же ты меня в лесу, когда грибы собирала».
Разморенный полдневной духотищей, засыпает неугомонный Артемка. А во сне – точно наяву – Артемка видит мамку. Выходит мамка из лесу, а на руках у нее маленькая девочка. «Артемка! – весело кричит мамка. – Беги-ка скоренько ко мне! Глянь, какую пригожую я тебе сестричку принесла!»
Артем всегда помнил эту пригожую сестричку из его детского сна. Но если бы его спросили: «А какая ж она была, эта пригожая сестричка?» – он не смог бы ответить. О ней нельзя рассказать. Ее надо было видеть… Каждый видел в детстве сны, которые не мог потом никому поведать.
Еще зримо стояла перед глазами Артема радужная картинка из далекого, теперь куда как далекого детства, а лицо, казалось, обожгло полдневным пылким зноем, блаженным зноем того дня. Но дорогую сердцу картину эту уже теснило новое воспоминание.
Тоже звонкий летний денек. Все дальше и дальше от кордона манила Артемку неведомая лесная тропа. Она как бы светлым ручьем струилась то между стволами сосен, снизу исполосованных глубокими морщинами, то круто сворачивала в сторону, огибая серебрившуюся полынком горушку, то ныряла в частый осинник, бьющийся в страшной лихорадке.
Эта одичалая рощица чудилась Артемке злодейским царством Бабы-Яги, кишащим лупоглазыми чудищами. И хотя у Артемки стыла, леденела спина, а волосы на голове вставали дыбом, ноги как-то сами собой несли и несли его к шепеляво лопочущей что-то гиблой чащобе.
Но веселая тропка, которой так бесхитростно доверился Артемка, не выдала его Бабе-Яге… Он не помнил даже, как промчался, словно пролетел на крыльях, через пугающий этот осинник. И вот уже, обомлев от счастья, уставился на белозарную светлынь ромашковой полянки.
Потеряв одну тропку, Артемка находил другую и все брел и брел дальше, на время запамятовав и о доме, и о мамке, собиравшейся накормить семью по случаю воскресенья пирогами.
На краю одного необхватного пня-великана, похожего на круглый обеденный стол, Артемка приметил зеленую ящерку. Дремала ящерка, пригретая солнышком.
Неслышно подкрался Артемка, занес было руку, чтобы схватить ящерку за тонкий стеклянно-чешуйчатый хвостик, да та вовремя очнулась. Очнулась, пошевелила сплющенной головкой, и след ее простыл.
Долго ползал на коленях Артемка вокруг пня, вороша жарко шуршащие стебли жесткой осоки да душистые кустики иван-чая, все еще надеясь отыскать увертливую ящерку.
Вдруг Артемка пригнул к земле голову. И тотчас над самым его ухом стремительно пролетела, зло жужжа, пуля. Прожужжала и шлепнулась в траву шагах в двух от перепуганного насмерть Артемки.
«Откуда эта пуля в лесу нашем взялась? – подумал Артемка, все еще не решаясь поднять головы. – Неужто война пришла и вражище убить меня собирается?»
Посидел, посидел он тихо, подождал чего-то, да и решил пулю ту смертоносную отыскать.
Раздвинул Артемка руками траву и увидел жука. Черный блестящий жук сидел в розовой чашечке цветка и преспокойно так чистил передними лапами хоботок.
– Ах, это ты меня напугал! – сердито проговорил Артемка. – Накажу я тебя сейчас. Возьму вот и убью!
И он недолго думая сорвал цветок и вытряхнул жука из розовой чашечки. Жук упал на пенек кверху лапками.
– Попробуй уйди теперь от меня! – засмеялся Артемка. – Теперь тебе не уйти, не улететь!
А черному жуку погибать не хотелось. Вытянул он передние лапки да и попытался опереться ими о шероховатую поверхность пенька. Но лапы эти были коротки, и как ни силился жук, а пенька ими не достал.
– Выкусил? – ликовал Артемка. – Барахтайся не барахтайся, а все равно ничего-то у тебя не выйдет!
Тут жук вытянул средние и задние лапы. Коснулся пенька и чуть сдвинулся с места. А через какую-то минуту черный жук крутился по пеньку, точно волчок. Крутился и крутился все в одну сторону, а перевернуться вверх спиной так-таки не мог.
Забыв о своем мщении, Артемка с любопытством склонился над пеньком и увидел: одна задняя лапка у жука совсем не двигалась. Потому-то он и крутился в одну сторону, потому-то он не мог перевернуться вверх спиной.
– Я думал, ты страшный, а ты просто хромой, инвалид, – разочарованно протянул Артемка. – Живи уж, чего с тобой делать!
Сухой былинкой Артемка помог жуку перевернуться вниз брюшком.
– Лети теперь куда глаза глядят! Да смотри, никого больше не пугай.
Жук обрадовался и поспешно заковылял прочь от Артемки, волоча за собой мертвую лапу. Он так торопился, так боялся, как бы его снова не сцапали. До края пня было еще не близко, когда жук внезапно загудел и взвился вверх.
В тот день Артемка заблудился в лесу. Домой он вернулся под вечер.
«Только бы мамке не попадаться на глаза, а то пришибет! – думал голодный Артемка, спрятавшись в пахучем коноплянике у сарайчика. – Подожду, когда папка выйдет на крыльцо… он заступится».
Но папка все не шел и не шел. А когда на крыльце показалась заплаканная мамка, Артемка не усидел в коноплянике.
– Мамка! – закричал он и, сам не зная, что с ним, вдруг заревел.
Мать обняла его, заголосила. Тычась ей в подол поцарапанным в кровь лицом, Артемка тоже содрогался от плача. И так они долго еще стояли на высоком том крылечке – мать и сын, беззащитные, беспомощные, пришибленные свалившейся на их разнесчастные головушки непомерной бедой.
Глава третья«До жути странно, – сказал про себя, вздыхая, Артем. – Помню все как сейчас… мать еще и словом не обмолвилась, а я, шестилетний глупыш, уже знал: на войну взяли отца. И почему-то долго-долго после этого дня мне все казалось, будто черный жук, напугавший меня в лесу, – смешно, не правда ли? – будто это не просто жук, а коварный враг был, из низкой хитрости прикинувшийся безобидным жуком, как я тогда жалел, что не раздавил его!»
Вдруг Артем решительно приподнялся. Опираясь рукой о подушку, он повернулся лицом к окну. И тотчас зажмурился. Ненадолго, всего на какой-то миг.
– И денек же нынче… по всему видно – красный будет! – вырвалось у Артема, и он опять, улыбаясь, слегка смежил ресницы.
Прямо перед ним, за окном, искрилась крупными, зернистыми чешуйками молодого снежка поляна – такая сейчас просторная. И если бы не одинокие следы, засиненной цепочкой пересекавшие наискосок это безмолвно ликующее пространство, можно было бы подумать: уж не попал ли он, Артем, на необитаемую планету? Вот какой первобытно дикой, слепящей белизной похвалялась этим утром уютная полянка, знаемая Артемом с детства до последней кочки.
Все еще глядя на цепочку следов – легких, как бы едва скользящих по нерукотворному этому покрову, Артем прищелкнул языком: «Ну и Степка, ну и бес-девка! И по земле-то ровно не ходит, а летает, как ТУ-104… И еще вот что, приятель: не пора ли тебе принимать вертикальное положение? Надо же и совесть знать – солнце с минуты на минуту в окошко заглянет, стыдить примется. Да и к чему, человече, обманывать самого себя? Проснулся ни свет ни заря, а все валяешься, чисто кот на масленицу. Перед Степкой, пока не убежала на работу, притворялся соней, даже для вящей убедительности похрапывал. Остался один – принялся ворошить разные там допотопной поры историйки… К чему? К чему это притворство? Вставай, и точка! Без палки или с палкой – а ходи! Упорствуй! А не то… не то в бараний рог скрутит тебя болезнь, на четвереньки поставит».
Крупный, резко очерченный рот его искривился в жесткой упрямой усмешке.
Одеваясь, Артем старался не глядеть на свои ноги, А когда и синие лыжные брюки были натянуты и просторные, подшитые кожей валенки обуты, он заметил на табурете, заменявшем ему ночной столик, смешного, ершистого чертенка.
– Новая Степкина придумка! – вздохнул Артем. Вздохнул и тут же рассмеялся. Ей-ей, глядя на веселого малого из потустороннего мира, наверно, прыснул бы смешком даже самый скучный, самый желчный человек на грешной нашей земле.
Длинными, исхудалыми пальцами с лиловатыми ногтями Артем осторожно взял игрушку. Поставил на ладонь. Подумал: «И надо же… из еловой шишки, сморщенного желудя и каких-то скрюченных прутиков… и надо же! У него, рогатого шельмеца, и глазенки живые, плутоватые. Так вот и чудится, сверлят тебя, вопрошают: «Какова, браток, житуха-то? Не наскучило тебе на белом свете?»
И Артем стал прикидывать: куда бы прописать на постоянное местожительство рогатого бесенка? На этажерку с книгами? Но там еще с осени уютно расположилась дородная тряпичная Матрена, собравшаяся за водой, да пара брыкливых глиняных козлят – тоже Степкино творчество. Может, за ширмочкой, на Степкиной половине, притулить чертенка?
– Ну не-ет! Я с ним теперь не расстанусь! – сказал Артем вслух. Потер ладонью лоб с нависшими над ним спутанными волосами – светлыми-светлыми, мягкими-мягкими – и добавил: – Придется поискать в сарае дощечку. Сделаю полочку и над кроватью пристрою. Проснусь поутру и подмигну ему, бесенку хитрущему: «Приветик, малыш! Какие новости в преисподней?»
Так же бережно Артем поставил игрушку на прежнее место. Встал. Не сделал еще и шага, как в раму настойчиво застучала клювом синица – юркая, кургузая – самая смелая из всей птичьей ватажки, поселившейся на время зимней бескормицы на Старом кордоне.
– Мать честная, ну и разиня же я! Забыл… забыл вечор корму птахам подбросить, – покачал головой Артем и заспешил к небольшому кухонному столику, втиснутому в простенок между подтопком и дверью в сени.
Бережливая Степка запрещала Артему изводить на лесных пичуг пшено. Птиц кормили крошками со стола, подсолнечными и арбузными семечками. Но в этот вот миг Артем забыл строгие Степкины наказы. Зачерпнув из холстяного пудовичка полную чашку лимонно-светлых, как бы прозрачных, крупинок, опрокинул ее над большой эмалированной кружкой. А на пшено – до краев кружки – насыпал подсолнечных семечек. И тем же поспешным шагом, припадая на левую ногу, направился к окну.
Бойкая синица с коротким, общипанным хвостиком звонко цвинькнула и слетела на нижнюю веточку рябины, стоявшей под окном.
Открывая форточку, врезанную в нижнюю половину рамы, чтобы высыпать пшено в кормушку – длинное корытце с невысокими бортами, Артем глянул на голую рябинку и весело присвистнул:
– Одной кружкой нынче не обойдешься!
Чуть ли не все деревцо было унизано пушистыми живыми комками. На самой маковке сидели, нахохлившись, сторожкие заиндевелые воробьи. Ниже прыгали с ветки на ветку непоседливые белощекие синицы. А в стороне, на рогатом суку, крупными спелыми яблоками висели снегири. Пройдет еще неделя, от силы полторы – и уж до следующей зимы-зимушки не увидишь в наших местах снегирей: улетят, красногрудые, на север, в свои излюбленные места гнездований.
Стоило Артему просунуть руку с кружкой в узкую форточку, как вся птичья братия отчаянно загомонила. И такое тут началось! Не только сторожкие воробушки, но и красавцы снегири захлопали крылышками, запищали, наперегонки перепархивая на ближние к окну ветви. Самые же смелые птахи облепили даже завалинку. Но всех перещеголяла Артемова любимица – кургузая синица с общипанным хвостом.
Едва на гулкую доску посыпались чернобрюхие семечки, как эта доверчивая простушка цвинькнула подряд раза три, точно бросала клич: «Не зевай, птичий люд!» И первой вспорхнула на край кормушки.
Прикрыв форточку, Артем еще долго стоял у окна, глядя та шумливую, проголодавшуюся стайку. Его смирное продолговатое лицо с глубоко запавшими глазами – такими грустными и такими застенчивыми – светилось кроткой, тихой улыбкой. Думал ли о чем-нибудь Артем? Мечтал ли? Спроси его сейчас об этом, и он, пожалуй, смутится да заалеет.
И тут Артема потянуло на волю. Во что бы то ни стало, сейчас же, сию же минуту должен пройтись он по запорошенной снегом поляне, прикоснуться руками к стройной елочке, с детской доверчивостью растопырившей во все стороны свои хрупкие колючие лапки…
И Артем, сорвавшись с места, стал суетливо одеваться, будто торопился на пожар. Как-то вкось нахлобучил на голову лохматую шапку, небрежно обмотал шарфом шею и уж совсем на ходу накинул на плечи овчинный, черной дубки, полушубок.
А когда оставалось всего лишь толкнуть ногой дверь, он круто повернул назад. Поравнявшись с кроватью, достал из-под матраса пухлый самодельный конверт. Адрес был написан давненько. Оставалась самая малость: заклеить конверт, опустить письмо в почтовый ящик. Но Артем все что-то медлил, колебался. А вот сейчас… Придирчиво прочитал порыжелые фиолетовые строчки на конверте, словно впервые в жизни попал ему в руки этот увесистый пакет. Прочитал, присел к столу и на первом попавшемся под руки клочке бумаги четко и твердо написал карандашом:
«Здравствуй, Ватрушкин! Посылаю тебе чертежи своей придумки. Тут и схема приспособления к лафету (с этим пустяковым приспособленьицем полотна всегда будут оставаться целехонькими), и чертежик скребков. Даже в дождливую погоду теперь можно смело пахать: скребки предохранят диски от забивания черноземом. Покажи чертежи Семену Абраменскому – хлопец он башковитый по части техники. Сразу поймет пользу от этих придумок. Смастерить же скребки и все прочее – дело не сложное. Отвечай поскорее! Всем привет. Артем».
Запечатав конверт, Артем сунул письмо в карман полушубка.
«Если встречу кого на поляне – попрошу занести на почту, – сказал он себе, направляясь к порогу. – А то и сам махну в поселок…»
Взявшись за дверную скобу, увидел он приставленную к сучкастому косяку крепкую, надежную свою палку.
– Не обессудь… отдыхай себе… Может, я и без тебя обойдусь, – бросил он задорно, выходя в сени.
А сойдя с крыльца, запыхавшийся Артем остановился, глотнул раскрытым ртом ядреного воздуха. Казалось, еще ничто не напоминало вокруг о близкой весне: ни сугробистая поляна, ни сизо-дегтярные сосны на опушке с пригнутыми к земле широкими ветвями, а вот весь это прохваченный бодрящим колючим морозцем мир отдавал уже запахом живой – талой – водицы.
Повернулся назад Артем, а с пудовой жемчужной сосульки, приклеившейся к карнизу крыши, вкось летели и летели обжигающе огнистые капли.
– Вот те на – сосулища! – пробормотал себе под нос обескураженно Артем и ребром руки сбил на затылок заячью шапку. – Когда ж она тут появилась? Вроде бы вчера и не было.
И тут он увидел еще и другой след – глубокий, звериный, слегка припорошенный снегом.
«Ночной, – подумал Артем, огибая крыльцо. – А вот и помет. Не иначе как лось около дома топтался. – Поднял голову. У глаз собрались лучистые морщинки. – Волки гнались… А он, стало быть, у людей искал защиты».
Радуясь на диво ясному, пристальному солнцу, прямо-таки прохватывающему жарком лопатки, он зашмыгал, не поднимая ног, по молодому снежку, метавшему во все стороны мириады пронзительно-синих искр. Так, бывало, мальчишкой любил Артем пахать снежную целину носами валенок, ровно лемехами плуга.
На краю поляны, у разлапистой елки, как раз в это утро впервые приголубевшей, Артем остановился. Постоял, зорко, вприщур, что-то высматривая, а потом вынул из глубокого кармана два каленых орешка.
«Я тебя знаю, хитрущая, – улыбнулся Артем в пшеничные свои усы. – Притаилась где-то совсем рядом, ждешь не дождешься гостинца».
Постучал орешком об орешек. Потом еще, еще раз. С приземисто-кряжистой сосны внезапно ни с того ни с сего посыпалась игольчатая радужная пыльца. А вот и мохнатая лапа качнулась, роняя в сугроб рафинадную голову. Снова все замерло. Не шелохнет на дереве иголка, не сыплется лениво сверху снежная пудра. Но замерло все вокруг ненадолго – на какой-то чутко настороженный миг. А потом вздрогнула присыпанная ночной порошей нежная веточка елки, и на высокий крутогрудый сугроб вынырнула белка. Распустив по снегу дымчато-пушистый хвостище, она навострила ушки с потешными кисточками, повертела головой, глядя на Артема круглыми, поразительно внимательными бусинами.
– Ну, что же ты? – сказал весело Артем и снова постучал орешками.
И белка, не раздумывая долго, махнула с сугроба вниз. Скачками подбежала к Артему. Слегка наклонившись, он протянул ей горсточкой сложенную руку. И на эту большую добрую руку со старыми, зарубцевавшимися шрамами юркий зверек безбоязненно положил свои холодные лапки. А на ладони, в ямке, сверкали глянцевито-коричневые орешки. Таких сейчас в лесу днем с огнем не сыщешь!
Схватив гостинец, белка стремглав бросилась на елку, с елки на сосну. Усевшись на голом суку над головой Артема, все так же весело ухмылявшегося, принялась она за орехи.
– Вы случайно не волшебник? – сказал кто-то за спиной Артема чуть насмешливо и чуть задиристо.
Артем вздрогнул – ох уж эти нервы! А когда взял себя в руки, умышленно не спеша повернулся назад.
В нескольких шагах от него стояла лыжница в ярко-желтой, в обтяжку, куртке и таких же брюках, запорошенных снегом.
«Поразительно, – подумал Артем, в упор разглядывая полыхающее румянцем лицо девушки, точно с неба свалившейся на залитую солнцем поляну. – Ей-ей, поразительно: глаза у нее… такие же круглые и такие же изжелта-карие, как у моей белки».
И ему стало смешно.
– Нет, я не волшебник, – сказал он. И, помолчав, добавил: – А вот вы, похоже, большая грешница?
– Я? – переспросила лыжница, устойчивее опираясь на палки. На ее гладкий, излишне высокий лоб набежали две тонкие морщинки. – Почему вы так решили?
Артем снова посмотрел ей в глаза и снова поразился. Глаза у девушки не темнели, когда она сердилась, как у всех, а светлели, приобретая янтарный блеск.
– А вот почему я подумал, что вы грешница: вас земля не держит. Вы больше падали, чем бегали на лыжах, – уже открыто заулыбался Артем.
И то ли оттого, что эта славная, незлобивая улыбка обезоруживала, то ли оттого, что Артему как-то не шли его густые ефрейторские усы, смешно топорщившиеся во время разговора, только незнакомка заметно поостыла.
– Это правда: я столько раз падала! – сказала она. Сказала и рассмеялась. – Совсем разучилась ходить на лыжах. А когда-то, представьте, разрядницей была.
– Да неужто?
– Нет, серьезно… Приехала сюда в октябре, огляделась и думаю: в этих Жигулях – как в Швейцарии. Уж похожу зимой на лыжах! А вот… – Девушка помолчала, снова морща лоб. – Зима уж на исходе, а я всего четвертый… ну, может, пятый раз выбралась в лес.
Она подняла руку в белой пуховой варежке и слегка надвинула на лоб точь-в-точь такую же белую пуховою шапочку.
От Артема не ускользнул и этот ее жест. Он подумал: «Так ей больше идет. Не странно ли, правда: когда у мужчины лоб высокий, кажется, это нормально. А у женщины…» Тут его спросили:
– Скажите, эта белка – она у вас ручная?
– Нет. Совсем не ручная. – Артем глянул на сосну. – Обратите внимание на ту ветку… Левее, левее. Видите теперь? Уже вторая прискакала. Стоял бы я тут сейчас один, белки сами в карман полезли бы за орехами.
– Это уж вы… сочиняете?
– Ничуть. Та, которую вы видели, как она из рук брала орехи, даже, на плечо садится. Взберется по валенку до кармана, вытащит орешек – и на плечо. Сгрызет – и опять в карман.
Девушка снова поправила на голове шапочку и улыбнулась.
– А все-таки вы, должно быть, волшебник. Только скрываете!
Артему вдруг показалось, что ему кто-то заткнул ватой уши: так неясно, приглушенно донесся до него ее голос.
«Приступ начинается? – с тревогой подумал он. – Только бы не упасть, только бы не упасть! – повторял Артем, превозмогая боль. – Главное, чтобы она ничего не заметила. А для этого надо минуту-другую не шевелиться. И тогда все пройдет. Так ведь не раз бывало».
Он зажмурил глаза. Сосчитав до двадцати, посмотрел на небо.
– Вы снова колдуете? – спросила девушка.
– Да, – немного помедлив, сказал Артем. – Уже наколдовал… можете посмотреть.
– А что там? – еще более оживляясь, проговорила она, приставляя руку козырьком к темным бровям с капризным изломом посередине. – Неужели ангелы появились?
– Ангелы теперь на земле не появляются. Они боятся радиоактивных осадков… Этим избалованным привередникам чудится, будто с нашего шарика на райские их небеса доносится запах ада. – Артему стало лучше. – Я вам предлагаю зрелище попроще. Но тоже занятное: кувыркание воронов. У них сейчас самый разгар игрищ.
И верно, за поляной над зубчатыми вершинами старых сосен играли в голубой стынущей лазури два черных ворона.
Вот один ворон стремительно налетел на другого, сшиб его и так же стремительно взмыл ввысь. Но сшибленный не остается в долгу: он настигает верхнего, настигает и тоже камнем бросается на него. Теперь уж верхний, кувыркаясь и каркая, падает вниз… Сильные эти птицы, то падая, то взмывая, поднимались все выше, выше и выше…
И так, наверно, не заметно для себя оба ворона вознеслись над вершинами Жигулей. Этот хаос застывших громад и Артем и незнакомка увидели как будто лишь сейчас, когда над горами в недосягаемой вышине кувыркались черные вороны.
«Для меня мои Жигули ничуть не хуже, чем Кавказские или какие-то там другие знаменитые горы… Они ближе, дороже моему сердцу», – сказал сам себе Артем, в какой-то миг охватывая жадным взглядом громоздившиеся перед ним горы: позлащенные, нестерпимо сверкающие шапки, мягкой, сиреневой окраски пологие склоны, местами запятнанные зеленью ощетинившегося сосняка… И снова снежные – то серебристые, то ядовито-купоросные – камилавки, пунцовеющие гранитные утесы, нависшие над пропастями, сизые, в смутной дали, как загадочные видения, курганы…
– Ой, а где же вороны? Я что-то их не вижу! – с прерывистым вздохом проговорила девушка.
Артем промолчал. Уж и ему застила глаза прозрачная, бегучая слеза и вместо двух черных точек в лазурной, как бы оплывающей, выси мерещились четыре точки, а все не хотелось опускать вниз взгляда.
Вытирая варежкой повлажневшие ресницы, девушка сказала:
– А мне уж пора…
Потупившись, добавила:
– С вами так интересно. Вы лесник?
– Вроде этого.
– А если я еще как-нибудь забреду… сюда, на вашу колдовскую поляну? Можно?
Артем кивнул. И вынул из кармана чуть помятый конверт.
– Не откажите, пожалуйста, опустите… Вам так и так мимо почты идти.
– Давайте! – охотно согласилась девушка. Артемов пакет она сунула за пазуху. Взмахнула палками, поднимая невесомые искры, сейчас уже не пронзительно-синие, а необыкновенно светлые, налившиеся живительной теплотой, и легко понеслась вниз под горку. Немного погодя оглянулась, прокричала:
– До свидания, волшебник!
«Экая резвая!» – отметил про себя Артем. Он и сам любил лыжи: мальчишкой, бывало, каждую зиму с завидной неустрашимостью штурмовал все окрестные взгорья. Вздохнув, он поднял над головой руку. И еще подумал: «Ну как же ты, калека, без своего подожка до избы теперь дотопаешь?»
