Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)
Артем и Катя сидели на крылечке. По бестравной пока еще поляне бегал Игошка, разбрызгивая лужи. Мальчонка был в восторге и от Артемовой тачки, и от лобастого чернявого щенка с рыжими надбровьями.
Это для него, Игошки, жалостливая Степка подобрала на улице кутенка. Дома Степка вымыла щенка в теплой воде с мылом. А напоив молоком, завернула в старый платок, прижала к груди. И пестовала блаженно посапывающего глупыша, точно младенца, до тех пор, пока тот не заснул. Уходя утром на работу, строго-настрого наказала Артему кормить Бутуза через каждые три часа. Прошел день, другой, и кутенок налился, как пузырь. Игошку он встретил нынче веселым звонким лаем.
Даже Катю, равнодушную и к собакам, и к кошкам, Бутуз умилил. Она то и дело кричала сыну:
– Пожалей собачку, Игоша! Ты же ее замучил!
Но Игошка только отмахивался. Точно угорелый носился он по солнечной поляне, катая тачку с тоненько скулившим от страха щенком.
Утреннее апрельское солнце припекало уже так неистово, так жгуче, что нагрело даже ступеньки крыльца. А Катя зябла. И не странно ли: когда шла с Игошкой сюда, на Старый кордон, шла, как сама знала, в последний раз, ее не лихорадило.
С рассеянной задумчивостью взирала, она на чахлый ледок, доживающий последние свои часы-минуты, притаившись в лиловатой тени под самым боком у ящика для рассады, стоявшего неподалеку от крыльца.
Еще вечером мимо старого ящика пробегал, петляя, быстрый увертливый ручеек. Ночной морозец сковал оставшуюся от иссякнувшего ручья водицу. И сейчас это тонкие, узорчатые льдинки умирали, безропотно истекая по капле. Зрелище, надо прямо сказать, не веселящее душу.
Кате подумалось: ну до чего же удручающе тягостная встреча! Словно у гроба нелюбимого родственника собрались. Вздрогнув, она поспешно отвела взгляд от ящика с рыхлым черноземом. Спросила негромко, не поворачивая головы к Артему, сидевшему ступенькой выше:
– Вы на меня все еще сердитесь, Артем?
Он не ответил. Возможно, просто не расслышал этого робкого, стыдливого вопроса? Отважившись, Катя вскинула голову.
Казалось, Артем спал: он сидел с закрытыми глазами. А тяжелые, неловкие с виду руки беспомощно свисали с колен. Сразу было видно: эти большие руки, не привыкшие к безделью, скучали.
И Катя внезапно сникла, опустила плечи. Ей до слез стало жалко – не его, Артема, нет, а себя. Не надо было приходить сюда. Зачем она, ветреная бабенка, тащилась эти три километра по грязи? Да, зачем? Ради Игошки, так привязавшегося к этому чужому, нелюдимому человеку?
– Простите меня… в ваших глазах я гадкая, распутная. И все-таки простите, – торопливо и униженно проговорила Катя. – Сама не знаю почему, но мне не хочется… не хочется, чтобы вы обо мне думали плохое!
Все еще по-прежнему не поднимая задрожавших век, Артем сказал:
– Зачем… эти зряшные слова, Катя?
– Моя тетушка, у которой я воспитывалась, любит повторять одну поговорку: «Нет худа без добра», – заговорила Катя с горечью после долгого, очень долгого молчанья. – Позавчера мне сказали: «Напишите заявление. Ну, что вы просите уволить вас из библиотеки по собственному желанию». – «Но у меня нет такого желания», – сказала я. Хотя признаюсь: давно уж надумала с первым же пароходом… да, с первым же пароходом уехать отсюда! Но этого, само собой, я не сказала. Я только спросила: «А что, разве я плохо работала?» – «Нет, жалоб на вас не было, – поморщилась заведующая. – Просто мне предложили на ваше место взять другого человека… жену нового директора нефтепромысла. Видите, я с вами даже излишне откровенна. И мне, это самое… не хотелось бы вас увольнять». – «Хорошо, – сказала я. – Дайте мне подумать». И ушла. А дома меня ждало письмо.
Подбежал разгоряченно веселый, счастливый Игошка. В охапке он притащил неуклюжего, большелапого Бутуза.
– Знаешь, он меня уже любит! – возбужденно кричал Игошка, нежно и преданно глядя Артему в лицо. – У меня… у меня никогда в жизни такого кобеля не было!
– Игнатий! Ну как ты разговариваешь со старшими? – назидательно проговорила Катя.
Игошка досадливо повел острым плечом. И все так же возбужденно, захлебываясь, протараторил:
– А мы пойдем с тобой куда-нибудь? Я не забыл: ты обещал мне ручей показать. Заветный. Покажешь?
– Покажу, – кивнул Артем. И посмотрел на сияющего Игошку тоже нежно и ласково. – Чуток попозже.
Игошка, круто повернувшись, помчался к своей тачке, брошенной им у снежного прожелтевшего бугорка.
– Он у меня совсем от рук отбился. – Катя покусала губы. – На днях, Артем, мы уезжаем. Вначале в Самарск на недельку, к тетушке. Оставлю у нее Игошку. Она с ним умеет ладить. Это тетушка придумала мальчишке такое несуразное деревенское имя. Да, Артем, давно все собиралась сказать вам… и все забывала: у вас красивое имя. Такое звучное и… и, я бы добавила гордое.
– Красивое, говорите? – не сразу переспросил Артем, следя сощуренными глазами за непоседливым Игошкой, штурмующим рыхлую снежную горку. – С этим именем связана одна семейная история.
Он достал из кармана ватника пачку сигарет. Подержал-подержал на ладони, водя ногтем большого пальца по шафранному табачному листику, нарисованному в нижнем правом углу коробки, да и опять сунул ее в карман. Заговорил с трудом, путано, издалека, с излишними подробностями, желая лишь одного – как бы оттянуть на какое-то время неминуемое прощание с Катей.
– Летом тридцать пятого года, сказывал мне отец, по Волге, с верховья, сплывал на плотовской лодке один московский писатель. У нас в Жигулях, на острове Шалыга, он сделал остановку. Поставил палатку и рыбалил себе, красотой наслаждался, книгу новую обдумывал. Отец и его приятель – Антипыч – как-то в ночь с бредешком на остров пересунулись в лодчонке. Там и познакомились с приезжим. Николаем Ивановичем Кочкуровым звали-величали писателя. Он моему отцу даже книгу свою подарил. С надписью. Только надпись ту теперь не прочтешь… Восемь годков книга пролежала в земле. Ну, и попортилась малость.
– Кучкуров, говорите? – Катя наморщила лоб. – Что-то не слышала про такого писателя.
– А он другим именем подписывал свои книги. Вот так: Артем Веселый. Когда в том же тридцать пятом, ближе к осени, появился на свет я, отец с матерью назвали меня Артемом. «Души большой русской был человек Артем Иванович, – сказал мне отец, с войны вернувшись. – Большой души и таланта большого». Тогда-то вот, в сорок пятом, отец и откопал из потайного местечка жестяную банку, в которой «Гуляй Волга» Артема Веселого от недоброго глаза хоронилась. Его самого-то еще в тридцать седьмом… В тот год не стало. – Артем вздохнул. – Извините, Катя… за скучнейшую эту историйку.
– Нет, что вы… Наоборот, даже очень интересно, – сказала Катя. И поглядела на пролетавшую мимо шалую сороку. – Вы не находите, Артем, что с этой птицей что-то случилось?
Вся какая-то на диво растрепанная, с обвисшим хвостом, радужно горевшим на солнце, сорока пометалась-пометалась над поляной, бестолково махая крыльями, и вдруг нырнула под нижнюю ветку старой сосны, стоявшей у дороги в Тайнинку.
С грустной усмешкой Артем сказал:
– Как-то днями в лесочке видел такую же белобоку. Уселась на суку в самой что ни на есть чащобе, нахохлилась. Одна-одинешенька. И давай на разные голоса… то каркнет, то попищит, то свистеть примется. Видно, песню старалась сложить, да ничего-то у нее ае получилось.
Артем наклонился, вдруг как бы залюбовавшись искусной заплатой на самом носке сапога. Немного погодя спросил:
– Куда же, Катя, вы собираетесь податься из Самарска?
– В Москву… В Москве, я кончила институт… и вообще, я не могу без Москвы. Я так о ней скучаю! Скажите, пожалуйста: почему я, безумно любящая искусство, должна прозябать где-то в провинции? Это в свои-то молодые годы! Почему? – Кате стало жарко, и она расстегнула на пальто верхнюю пуговицу. – Он, к кому я поеду, художник… пусть немолодой, пусть не шибко одаренный. Хотя, замечу, академик. Он понимает – я ему нужна. Как воздух нужна. Когда я была возле него, он написал две весьма и весьма отличные картины. На одной – самой лучшей – изобразил меня. Трактористкой-целинницей, принимающей душ после адской своей работы. На самом переднем плане – на лавочке – это я ему подсказала, лежал скомканный синий комбинезон и алая косынка. И ключ… не то гаечный, не то еще какой-то. А за скамейкой – во весь рост – стояла я с поднятыми над головой руками. Веселая, смеющаяся. Его за эту картину так превозносили!
Еще на одну пуговицу расстегнула Катя пальто. Грудь ее высоко поднималась.
– Но у него в то время была жена… самая заурядная мещанка. Начались дикие сцены ревности, и мне пришлось срочно из Москвы ретироваться. А вот теперь он зовет меня к себе… умоляет и заклинает! Три месяца назад случилось несчастье: его жена, возвращаясь в столицу с дачи, попала в автомобильную катастрофу. – Катя помолчала, собираясь с духом. – Возможно, вы, Артем, и не поверите. Возможно. Но мне, право, жалко несчастную женщину. Не она была виновата… Это он – человек не от мира сего – допустил ошибку, выбрав себе в подруги жизни ничем не примечательную особу, далекую от искусства.
Катя засуетилась, встала.
– Вижу, надоела я вам. Да и пора уж. Нас до Самарска поедет провожать Макс. Умненький такой мальчик. Это его недавно задержали в лесу. Из-за каких-то зайцев. – Катя спустилась с крыльца. – Передайте Степе привет. Приходила она вчера с девчонками в библиотеку… Ну, прямо скажу, прелесть! Расцвела. И пальтецо новое ей так к лицу… которое вы купили. У вас, Артем, тонкий вкус.
Оцепенело, с тоской глядел куда-то в сторону Артем. Сразу как-то обрезалось, потемнело его лицо. И так ясно обозначились на нем морщины – крупные, глубокие.
Вдруг решившись на что-то отчаянное, Катя порывисто шагнула к Артему.
– Извините… я все что-то не то говорю. Шла сюда, думала… Извините меня, Артем. Право же, я ничего худого не хотела вам… Вы такой… такой целомудренный, чистый. Я некогда, никогда вас не забуду!
Промолчал Артем. Он даже не встал. И все так же оцепенело, с тоской глядел куда-то в сторону, мимо Кати.
С опущенной головой отошла от крыльца Катя. Постояла-постояла, сжимая в руках черную лакированную сумочку… А когда взяла себя в руки, позвала сына:
– Игоша! Иди сюда, Игоша!
Сидя на корточках, спиной к избе, мальчишка копал лопаткой тяжелый, налившийся водой снег. А возле него бегал, заливисто тявкая, пушистый Бутуз.
– Я кому сказала? – закричала Катя. – Сию же минуту иди сюда!
В съехавшей на ухо шапке, весь чумазый, Игошка долго шлепал к крыльцу, задевая одной ногой за другую. Когда же мальчишка с опаской остановился в нескольких шагах от матери, та отходчиво проговорила, кривя в запоздалой улыбке губы:
– Попрощайся с дядей Артемом, Игоша. Послезавтра мы отсюда уезжаем.
Испуганно захлопали светлые ресницы. Не сразу вскинул на мать оторопевший Игошка округлившиеся глаза – сейчас такие растерянные, такие беспомощные. Не сразу и прошептал – еле слышно, прерывисто:
– Ты думаешь, я не знаю, кто он. Думаешь, не знаю?.. Он папа мой! Папа!
Увернувшись от Кати, Игошка кинулся к крыльцу. И повис у Артема на шее.
Часть вторая
Глава перваяПрошло почти три года.
На изломе была зима. А приплелась она поздно: лишь после Нового года выпали щедрые снега, надежно прикрыв опостылевший чернотроп.
Февраль же оказался капризным не в меру. То закрутит на сутки-другие свирепая вьюга, обрушивая на землю белую непроглядную сумятицу, то ударит лютень-мороз, и сразу зачерствеют, залубенеют сугробы, вчера еще сыпучие, невесомые, отливая в лучах вздыбившегося над Жигулями солнца льдистой бирюзой. Ощерится крепкими, в руку, сосульками крыша сторожки. А потом задует понизовый ветер, нагоняя на высокое, по-весеннему уже высокое небо уныло-серую отволглую муть, и заплачут ядреные сосульки, потухнут синь-белые сугробы, обрыхлеет дорога.
Собираясь нынче поутру в Тайнинку, Степа решила прихватить с собой и лыжи. Над поляной перед избой кружили лениво пушистые хлопья, точно диковинные бабочки, и кто знает, не разыграется ли под вечер, когда она соберется домой, бесшабашная метель?
Не забыла Степа перебросить через плечо и ружье. Ну, не смешно ли, право, а? Словно отправлялась деваха не в рабочий поселок в каких-то трех километрах от кордона, а в глухомань лесную!
Но ничего не поделаешь: уже больше недели ползли, множились по окрестным Жигулям тревожные слухи. Говорили, будто в Зелененьком ограбили продуктовую лавку, а у Бахиловой поляны отняли у работницы получку. Да и в Тайнинке, слышь-ко, неспокойно: этими днями взломали квартиру главного врача больницы, да утащить ничего не успели – помешал кто-то. А за Курочкиным, клубным начальством, поздним вечером гнались чуть ли не до ворот дома какие-то подвыпившие лохмачи, желая завладеть форсистой Димкиной шубой болгарского производства. Правда, легкомысленному брехуну Димке, за последний год сбежавшему от двух жен, никто, кажется, в Тайнинке и не поверил, но в заволжском сельце Бритовке охочие до сплетен столетние бабки поминали Димку как «убиенного раба божия», павшего костьми в сражении с целой бандой бежавших из тюрьмы каторжан.
Запирая на висячий замок сенную дверь – теперь, сказывали, такие амбарные тяжелые замчищи иные придурки в городах даже коллекционируют, Степа вспомнила вдруг вчерашнюю встречу.
Возвращались они с Серегой, год назад заступившим лесником вместо Антипыча на кордон Черное дубье, из дальнего квартала. К вечеру клонился день: по снегу протянулись тени, наливаясь предвесенней синевой. Вышли на торную дорогу, убегавшую в сторону Сызрани, а навстречу из Тайнинки – милицейский «газик».
Пришлось лезть в сугроб, чтобы пропустить машину, да она вдруг остановилась. Распахнулась легкая дверца, и на снег грузно выпрыгнул оперуполномоченный Пуговкин в нагольном полушубке. Приложив к ушанке руку в кожаной перчатке, Пуговкин спросил бодро:
– Откуда, лесные духи, путь держите?
Серега – он так вымахал за последние два года, так раздался в плечах – в тон милицейскому чину весело отрапортовал:
– Чуть ли не с того света! В Соловьихин квартал шастали, зверью подшефному корм подбросили.
Пуговкин настороженно сощурился.
– Ну, и как? Никто не повстречался?
– Встре-этили, – протянул нарочито не спеша Серега, слегка сдвигая назад малахай. Глаза его, затененные густыми ресницами, плутовато замаслились. – Двух молодых оленей повстречали да сохатого. Правда, сохатый стороной пробежал, не поздоровался с нами.
Упругие, кирпично-бурые щеки Пуговкина совсем потемнели.
– Ну, а без этих самых… шуточек?
– Да кого в такой глуши встретишь? – сказала устало Степа. – Звери да птицы… и те наперечет.
– Ты, Бородулина, случаем, не замуж вышла за данною зубоскала? – спросил Пуговкин, видимо начиная сердиться.
– Замуж? – Степа прыснула в кулак. – Да у него, старшина, уже есть жена. Неужто новый закон вышел: вторую можно заводить?
– Выходит, ты по-прежнему в одном лице кукуешь на Старом кордоне?
Степа пожала плечами. И одарила блюстителя порядка откровенно насмешливым взглядом.
– Что ж делать? Никто не сватается. В перестарки записали меня женихи!
Тяжело сопя, Пуговкин полез в машину. И, уж взявшись за ручку расхлябанной дверки, чтобы ее захлопнуть, обронил напоследок:
– Смела, ничего другого не скажешь! Надоест лесничихой служить, приходи в милицию. Оформим!
И «газик» шустро покатил дальше, обдавая и Серегу и Степу удушливо-смрадным облачком.
– Не зря, похоже, болтают всякое, – не сразу проговорил Серега, съезжая на обкатанную дорогу. – Вы, Степанида Ивановна, поосторожнее будьте. Не очень-то…
Степа махнула беззаботно рукой в шерстяной пестрядинной варежке:
– А кому, Серега, я нужна? В моих хоромах одни голые стены. Ну, а ежели сунется кто… мой Барс, он любому лиходею горло перегрызет. А этот Пуговкин… неужто его не знаешь? Он мастер потрепаться!
Вчерашняя встреча с оперуполномоченным Пуговкиным и вспомнилась сейчас Степе, когда запирала на висячий замчище сенную дверь. Тут она и решила взять с собой Барса за кампанию – засиделся пес на цепи, пусть прогуляется.
А он – сильный, большеголовый зверюга, помесь волка с дворнягой, и в самом деле несказанно обрадовался свободе, когда Степа выпустила его из конуры.
– Ну, ну, ласкун! – с напускной строгостью проворчала Степа, отмахиваясь от Барса, пытавшегося лизнуть в щеку свою хозяйку. – Не балуй, говорю! Подойдем к поселку, на сворку посажу. А пока резвись себе.
Неожиданно Степа выпрямилась, чутко прислушалась. Пронзительно-зеленые глаза ее, к весне всегда такие настороженно-ждущие чего-то, устремились на упиравшуюся вершиной в белесое небо древнюю разлапистую сосну, должно быть, прародительницу этого бора.
– Тр-р-р! Тр-р-р! – пронеслась призывно-тревожная барабанная дробь.
И тут Степа увидела красногрудого дятла. Он сидел высоко на сухом сучке, то и дело ударяя по нему крепким клювом. И сук пел, рассыпая далеко вокруг одну зажигательную трель за другой.
«Дятел токует, подружку кличет, – вздохнула Степа. – Не за горами весна-красна… чем она меня порадует?»
* * *
Она смотрела на покосившийся фанерный обелиск, уже облезший кое-где от сурика, такой жалкий и никчемный, с нахлобучкой из снега на самой макушке, словно бы обернутой чалмой, а видела сквозь нависшие на ресницы тяжелые слезины совсем другое.
Крест маячил перед смутным взором жалостливой Степы. Надежный дубовый крест, по старинному русскому обычаю, следовало бы поставить на могиле многострадального Артема, всего себя, до последней кровинки, отдавшего другим. До конца жизни, какой бы длинной она ни была, до последнего своего смертного часа не суждено будет Степе забыть этого человека.
А каким безудержно веселым был Артем накануне рокового дня!
В ту осень и зиму он заметно окреп, ходил без палки, два раза в неделю вел в Тайнинской средней школе столярное дело. В свободные от занятий дни Артем тоже не сидел без работы: мастерил дуплянки и скворечники, колол дрова, полировал доски для большой книжной полки.
Частенько на кордон наведывались мальчишки из «зеленого патруля». Напоив чаем шумливую ватагу, Артем отправлялся вместе с ней то в один лесной квартал, то в другой. У непоседливых ребят во главе с их «атаманом» всегда находились в бору неотложные дела.
Последний тот вечер в жизни Артема Степа помнила до мельчайших подробностей.
Вернулась она домой в сумеркам, а у него, Артема, будто к празднику великому все подготовлено. Горела ярко висячая лампа, посреди избы – стол, а на столе пыхающий парком самовар, горделиво сверкающий никелем. И тарелки, тарелки со всякими яствами.
В замешательстве остановилась у вешалки Степа: уж не померещилось ли ей? Но, кажется, нет, не померещилось: от переднего угла спешил сияющий, прямо-таки помолодевший лет этак на десять Артем!
– Наконец-то! – сказал он, не скрывая обуревавшей его радости. – Я тебя, Степонька, заждался!
И принялся помогать ей раздеваться.
– Если я не запамятовала, – увертываясь от Артема, улыбнулась Степа, – мы еще в августе отмечали день твоего рождения? А нынче…
– А нынче у нас тоже красное число! Ребята с целины посылкой наградили. Прямо боярской: самоваром, сладостями разными… Будем пировать!
Откуда ей, Степе, было знать, что наутро, когда она убежит в свою столовую, Артем отправится на Кресты с рюкзаком за плечами, наполненным голышами окаменевшей соли, и уж больше не вернется на кордон – никогда больше не вернется?
«Придет лето, непременно займусь могилой, – думала Степа, варежкой смахивая с ресниц слезы. – Вместо фанерной этой тумбы плиту бы гранитную положить во всю длину холмика. Да где ее в наших местах сыщешь? А заказывать в Самарске. – обожжешься. На плите бы слова выбить… чтобы золотом горели: «Покорителю целинных земель Артему… Артему…»
Степа безутешно зарыдала, уткнувшись лицом в ладони. Неизвестно, сколько бы времени простояла она на онемевших от стужи коленях перед могилой Артема, утопая в снежном сугробе, если б не Барс.
Перед входом на кладбище Степа привязала пса у калитки, да он, хитрущий бес, распутал поводок и, махая с завидной легкостью через могильные холмики, разыскал свою хозяйку.
Потоптавшись с недоумением возле окаменевшей в неудобной позе Степы, Барс ткнул ее в бок раз-другой влажным носом. Но та даже не пошевелилась. Тогда Барс схватил зубами за хлястик телогрейки, поседевшей от падающих с неба снежинок, и зарычал.
– Барсик, ты ли это? – спросила Степа, очнувшись от горестного своего забытья. И с трудом поднялась на ноги, не чуя их под собой.
Барс радостно тявкнул, вильнул коротким хвостом и замер, выжидательно уставясь на хозяйку умными глазами.
В последний раз оглянувшись на покосившийся обелиск, сиротливо высившийся над окружавшими его холмиками, так похожими на солидные мраморные гробницы, Степа побрела к выходу, то и дело проваливаясь в рыхлые сугробы.
Барс следовал за хозяйкой, не отставая от нее ни на шаг.
