Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)
Позвонушка
Забросила меня судьба летом на пару дней в далекое от больших дорог сибирское село, где жил поразительного трудолюбия человек, мастер на все руки: тракторист, комбайнер, механик. Вот о нем-то, Иване Лукиче, мне и надо было написать корреспонденцию в центральную газету.
Выйдя из пропыленного газика у полевого стана отделения совхоза, где убирал пшеницу старательный хлебороб, я увидел невдалеке голопузого мальчонку с огненной головой, даже не покосившегося в сторону машины.
Улыбаясь каким-то своим мыслям, малец то и дело подносил к уху незнакомое мне растеньице с мелкими буроватыми листиками и еле приметными цветочками – голубоватенькими пупырышками. Тряхнет стебельком и внимательно прислушивается.
«Чем заворожил мальчишку неказистый этот кустик?» – хотелось спросить мне директора совхоза, но тут из-под навеса от большого дощатого стола направился к нам крупный детина с рыжеватой вьющейся бородкой.
– Везет вам: вот и сам Иван-воин!.. Видать, отобедался, – бросил через плечо директор. – Подброшу сейчас вас обоих на его загонку. И пытайте нашего богатыря сколько душе угодно.
До позднего вечера – на диво сладостно-светлого в эту пору года – пробыл я с Иваном Лукичом на его степном корабле.
А при возвращении на полевой стан ненароком заметил в руке комбайнера только что сорванный с обочины дороги махонький кустик – точь-в-точь такой же, какой видел днем у голопузого мальца с огненно-рыжей головой.
– Что за растение? – спросил я. – Давеча, едва вышел из «газика», увидел малыша с таким же кустиком. Он зачем-то подносил его к уху…
– Да это вы моего шустряка Гришуню повстречали, – устало усмехнулся Иван Лукич – совсем еще молодой мужик, стесняющийся, когда его величали «Лукичом». – Растеньице с виду невзрачное, но имеет свой секретец. Многим равнодушным к природе людям тот секрет и невдомек… Поднесите-ка стебелек к уху и тряхните слегка. Послушайте.
Поднес я к уху жесткий стебелек с жесткими листиками. Тряхнул. И поражен был малиновым перезвоном. Почудилось: в руках у меня не кустик неведомого растения с пуговками-точками непахучих цветочков, а десяток-другой невидимых для глаз серебряных бубенчиков.
– Как называется удивительный цветок? – немного погодя спросил я комбайнера.
– Ласковым именем окрестил народ этот злак: «Позвонушкой», – ответил Иван Лукич, видимо, добродушно улыбаясь. Короткая летняя ночь уже обволакивала землю призрачной мглой, тревожа засыпающий мир далекими глухими зарницами, и я не видел отчетливо лица моего спутника, но душевная улыбка улавливалась в интонациях его грудного голоса. – Много радости приносит наша позвонушка детишкам.
Улетая через день самолетом в Москву, я увозил с собой букетик чудодейной позвонушки.
Живой вентилятор
В июне дружно цветет клевер. Трепетно-алыми бусинами горят его головки, обласканные благодатным солнцем. От клеверного поля в эту пору трудно оторвать взгляд. Густой опьяняюще медвяный воздух распирает грудь.
Отправился как-то перед обедом в соседнюю деревушку. Шагал не спеша через клеверное поле, радуясь погожему деньку с высоким небом неизъяснимо сочной морской синевы.
Над полем как бы нависало ровное приглушенное гудение. Пригляделся повнимательнее и чуть не ахнул. Над головками клевера, рдеющими угольками, увивались тучами шмели. Откуда взялось это гудящее крылатое полчище? Тут встречались и черные шмели с золотыми оплечьями, и седовато-дымчатые, и янтарно-желтые, и полосато-пестрые. Мелькали и шмели с оранжевыми брюшками.
Где-то читал раньше, что шмель – отличный опылитель клевера. Так, видимо, и есть. Подивившись на дружную шмелиную армию, я тронулся дальше по призабытой проселочной дороге с чахлым полынком. Чуть погодя из-под ног моих порскнула зазевавшаяся горлинка, круто взмыв в голубую высь.
В этот миг и привлекло мое внимание басовитое, прямо-таки угрожающе сердитое гудение. Оглядевшись, увидел по ту сторону обочины дороги поросший мхом пень. Под старым пнем оказалось гнездо земляных шмелей.
Присел на корточки. Из гнезда вылетали мохнатые его обитатели. Вскоре возле лаза, расположенного у корневища пенька, остался лишь один большой шмель. Он-то басовито и гудел, быстро-быстро махая крылышками.
«Почему он не улетает? – спросил я себя, недоумевая. А шмель все так же сидел перед лазом в гнездо, беспрерывно махая крыльями. – Быть может, своим сердитым жужжанием он будит нерадивых собратьев? Да нет, пожалуй. Время к обеду приближается, даже лентяи – и те давно поднялись».
Не сразу догадался, каким важным делом занят шмель-трубач. Он выполнял, видимо, обязанности вентилятора. Махая крыльями, шмель гнал в подземное жилище струи свежего воздуха. Погода стояла на редкость теплая после недавнего дождя – тоже теплого, доброго, – и в гнезде было душно и сыро.
«Ну, ты и усерден!» – подумал я весело о шмеле-трубаче и зашагал дальше.
Не раз вспоминал потом трудолюбивого шмеля, махавшего старательно крылышками, точно электрический вентилятор лопастями.
Загадочные браконьеры
В одной деревне на Рязанщине у меня есть знакомый, дед Фома. Он помнил местного помещика, сражался с немцами в четырнадцатом и за один бой, в котором был ранен в ногу, получил «Георгия». Фома видел и первый в их местах трактор «фордзон», купленный у американцев в двадцать пятом году разбогатевшим во время нэпа Хрумкиным. А в годы Отечественной войны этот самый Фома, по причине хромоты не попавший на фронт, возглавлял Редькинский колхоз, состоящий из одних баб и подростков.
В последние годы Фома – а его всю жизнь односельчане по-другому и не звали – жил на пенсии. Пенсия, правда, была до обидного мала, но старика не забывали сыновья, жившие в городе, и он не бедствовал. Летом же Фома сторожил колхозное озеро, в котором разводили для продажи городским жителям зеркального карпа.
В это лето карпа расплодилось в озере тьма-тьмущая, и Фома, обычно каждый год приглашавший меня в гости полакомиться сладкой, наваристой ушицей, сейчас зазывал в свое Редькино с напористой настойчивостью.
И я не устоял перед просьбой добрейшего, сердобольного старика, всю жизнь делавшего ближнему одно лишь добро, и как-то в пятницу махнул на электричке до Рязани. А там пересел на автобус и так часа через полтора уже сидел у дедова шалашика, подбрасывая в костер валежины, и слушал неистребимого временем, плечистого, все еще не горбившегося Фому с огненно-алой бородищей в отсветах беспокойно-тревожного пламени.
– Все, мил-душа, до последнего времени шло как по графику, – зычно гудел Фома, стоя на коленях и очищая ножом головку лука от нежной слюдяной шелухи. – Тут уж я не хвастаю: карп пошел на загляденье – один тяжелее другого, да вот, поясню тебе, ни с того ни с сего напасть приключилась, ядрена ее маковка! Объявились на мою головушку лихие люди, кажинную ночь тягают и тягают из озера рыбу. Иной раз в спешке даже обронят, живоглоты… Последние ночи напролет не сплю. Все гляделки проглядел, а нате – не уловлю, да и только!
Фома потряс над кудлатой головой, тоже огненно-рыжей, деревянным половником.
– У-ух, если б я столкнулся с одним хотя бы басурманам нос к носу… Я бы с ним побазарил!
После наваристой ухи, слегка попахивающей дымком, всегда необычайно вкусной, если ее варишь на костре, и жареных смолисто-черных карпов я забрался в шалаш, благоухающий душистой мятой, и сразу мертвецки заснул.
Неутомимый же Фома, оказалось, снова до утра хромал по ощетинившимся камышом берегам глухого озера и снова, как и в прошлые ночи, не накрыл ни одного из увертливых браконьеров.
Едва на рассвете я вылез из шалаша, как ко мне подошел дед, сильно припадая на левую ногу. Поздравив с добрым утром, он показал тяжелого, словно бронзовый слиток, карпа.
– Глянь, поди… ни единой души за всю ночь не уследил, а рыбу сызнова кто-то обронил на тропе!
Еще не улеглось возмущение на душе у расстроенного Фомы, когда к нам подскакал на бойком Воронке председатель колхоза Кошелкин – молодой человек, года три назад окончивший Рязанский сельхозинститут.
– Ни пуху вам, ни пера, а чтоб одни рыбьи косточки! – шутливо поприветствовал нас председатель. Добродушно-открытое лицо его, казалось, было вытесано из жженого кирпича. – Ну, сказывай, дед, чем потчевать будешь?
– Списывать этого деда в утиль пора, Егорий батькович! – проворчал Фома. – Цельную неделю ктой-то надо мной шутки шуткует, а я дознаться не могу!.. Тягают и тягают, хапуги, из озера карпа. Вроде сам леший наведывается. А лешего разве простой смертный схватит за хвост? – И старик показал найденного им поутру карпа.
Подтянутый, стройный Кошелкин легко спрыгнул с вороного своего меринка, пустил его попастись на росный в низинке луг, а сам присел в тени шалаша: уж с рани начинало печь знойно июньское солнце.
Лукаво щуря желтые, что твой молодой медок, глаза, Кошелкин достал из объемистой полевой сумки две увесистых рыбины.
– В Дунькиной лощине подобрал, – пояснил председатель очумевшему вконец Фоме. – Ну, а в Дунькиной лощине, даже мальцам бесштанным известно, отродясь капли воды не бывало. Разве что в ростополь снежница день-другой поиграет, а потом скатится в овраг.
Мы все трое долго молчали. Но вот Кошелкин, все так же хитровато щурясь, сказал повесившему нос деду:
– Скипятил бы ты чай, что ли… Ни студня, ни жарехи не хочу, а чайком… чайком побалуюсь. У тебя он из брусничного листа, больно с охотой пьется.
Пока угрюмый Фома разжигал кострище, вешал на рогульку прокопченный чайник, председатель и решил наконец-то «разоблачить» неуловимых браконьеров.
– Две лисьи норы обнаружил в Дунькиной лощине. С выводками. Заботливые родители и таскают из нашего озера карпиков. Такие, мать их за ногу, пройдохи!
Фома вначале даже усомнился в справедливости слов Кошелкина. Ну, как, скажите на милость, могли плутовки лисы ловить из озера рыбу? Но председатель привел веские доказательства:
– Вернулся вчера Антошка, мой меньшой, с озера – купаться, пострел, бегал – и рассказывает взахлеб: «Папка, папка! А я чего видел!» – «Чего же, – спрашиваю, – ты, бегунок, увидел?» – «Стою, – сказывает Антошка, – в кустах у самого озера – иволгу выслеживал, а на берегу, в траве, лисища затаилась. Что, думаю, кумушке тут надо? А в это время ветер как дунет, и на воду, у самого берега, бабочка-крапивница упала. Тут, откуда не возьмись, карп. Только прицелился схватить бабочку, а его самого лиса цап-царап! И бежать!»
Богатырша старого бора
Каждое лето, приезжая на родину, я тотчас спешу в сосновый бор – старый, весь пронизанный золотыми солнечными стрелами. Этот бор тянется по-над Волгой чуть ли не до Подстепок – дальнего села в нашем районе.
Я помню этот бор с детских лет. Еще мальцом бегал сюда с приятелями, бегал по ягоды и грибы, бегал и просто так – поваляться на земле, прикрытой пластами пружинисто-сухой хвои, пахнущей скипидаром и земляникой.
Так было и этим летом. На рассвете я сошел с теплохода, следовавшего из Москвы до Ростова, а уже в полдень был в старом бору – будто заявился в гости к закадычному другу.
Родные говорили: до моего приезда чуть ли не две недели шпарили дожди. И лишь с позавчерашнего дня установилось наконец-то вёдро. Мне советовали надеть видавшие виды кирзовые сапоги. Но я только улыбнулся. И отправился в лес в легких сандалиях.
Шел напрямки – с поляны на поляну, из лощинки в лощинку – и нигде не замочил ноги. Кругом было сухо. И воздух был сухой и легкий, насквозь пропитанный солнцем и смолкой.
Прямоствольные вековые сосны, как бы стремясь обогнать друг друга, тянулись до самого неба – у нас на средней Волге особенно высокого-высокого и густо-синего.
Здесь, внизу, не шелохнет былинка, но там – в вышине – зелено-кудлатые недосягаемые вершины зыбко раскачиваются из стороны в сторону, то и дело сталкиваясь друг с другом. И протяжно и глухо – и неумолчно – гудят. Это в поднебесье гуляет ветер, шерстя маковки исполинов, точно вихрастых малышей гладит по головенкам.
Иду все дальше и дальше. Иду к кургану, полюбившемуся еще с детства. На кургане высится, ровно маяк, сказочной высоты сосна-богатырша. Даже в самый тишайший полдень, когда воздух, кажется, совсем улетучился с планеты и все в лесу омертвело, даже тогда басовито гудит сосна-богатырша.
И вот я у заветного кургана. В косых голубовато-дымных лучах склонившегося к западу солнца горит золотым ясным столбцом царица леса.
По небу с ленцой, вперевалочку, плывут, будто сахарные, облака. И мнится – своими лебяжье-пуховыми животами облака задевают за щетинисто игольчатую макушку богатырши.
Закинув голову, я все смотрю и смотрю, не мигая, на раскачивающуюся, подобно маятнику, вершину древнего дерева, на проплывающие над ним облака.
Тут мне начинает казаться, что я уж видел однажды чудо – такое же вот первобытно-мощное и в то же время потрясающе красивое. Но когда, где это было?
И вдруг вспоминаю. Несколько лет назад мне довелось побывать в Стамбула. Вот там-то я и видел другое поразившее меня чудо – чудо византийского зодчества собор Ая-София.
Купол-полушар, венчающий собор, удивляет не только исполинским размером. Он поражает еще до сих пор умы человечества и своей земной, первобытной простотой, и необычайной, нерукотворной воздушностью, как бы паря в поднебесье.
Собор Ая-София и вспомнился мне у подножия величавой волжской красавицы, тоже как бы рвущейся ввысь, в заоблачные дали.
Ванюшка и вежливые кулички
Прошлым летом жил я на Усе. Есть такая речушка у меня на родине в Жигулях. По мне, скажу вам, места эти лучше всякого Крыма.
Вода в Усе тепла и прозрачна. Белые песочки будто просеяны сквозь сито. По обоим берегам лесистые великаны. Гора с горой спорит: кто из нас выше, кто краше? В четверти же километра от моей палатки расхлестнулось волжское море: широкое-широкое, синее-синее.
Под выходной ко мне в гости из Ставрополя приплывал на моторке приятель – инженер-химик. Частенько за приятелем увязывался его десятилетний сынишка – долговязый Ванюшка, у которого, как и у моря, были бездонно синие глаза.
Я всегда радовался приезду Ванюшки. Этот смышленый малец был на все руки мастер.
Надо разжечь костер в непогодицу – попросите Ванюшку. Не успеете пару картофелин очистить для ухи, как горка сырого валежника будет весело потрескивать, охваченная языкастым пламенем. Захотели молочка – Ванюшка мигом сбегает с бидоном в соседнее село. И принесет непременно утреннее, да такое холодное – пьешь, пьешь и еще пить хочется.
И рыбачил Ванюшка всегда удачливее нас, взрослых. За какой-то там час мог натаскать на удочку с блесной килограмма два щурят. Знал малец и ягодные места в горах.
– Дядя Витя, а куда корзиночка у вас запропастилась? – спросит Ванюшка, накупавшись в Усе до гусиных мурашек на спине.
Отыщу я плетушку. Схватит ее Ванюшка, легкую, узорчатую, подкинет раз-другой выше смолянисто-черной головы с залихватским чубом. А потом крикнет отцу, занятому починкой навесного мотора:
– Пап, я по ягоды!
– Смотри не заблудись, – предупредит отец сынишку.
– Чай, я не впервой! – улыбнется Ванюшка во всю свою круглую рожицу, обгоревшую на жарком солнце. И побежит вприпрыжку по песчаной тропке в сторону зарослей ивняка, подступающих к горному отрогу.
А к обеду наш непоседа вернется с полной плетушкой душистой земляники.
– Пап! Дядя Витя! – закричит, не доходя еще до палатки, сияющий Ванюшка. – Эх, чего и видел я в горах! Вы даже поразитесь! – Тут Ванюшка переведет дух, смахнет со лба крапины пота. – Гляжу, а на вершине скалы… ну, совсем неприступной скалы… беркут. Большой и лохматый такой. Сидит и птицу какую-то терзает. Кидал, кидал я в кровожадину камешками, да разве до него докинешь!
И мальчишка долго еще рассказывает нам о разных «чудо-чудесах», которые довелось ему, востроглазому, увидеть в Жигулях.
Однажды в ночь на воскресенье я проснулся от яростного гула. Не сразу догадался, что гудели басовито полотнища палатки под напором ливня.
«Эх ты, и откуда он взялся? – подумал я. – Когда ложились, на небе звезды перемигивались».
Приподнявшись, просунул руку за спину Ванюшки, любившего спать у самой стенки. Нет, вода не подтекала ему под бок. Укрыв мальца понадежнее байковым одеялом, я скоро опять заснул.
А на рассвете меня разбудил Ванюшка.
– Дядя Витя, – шептал он мне в самое ухо, – проснитесь, солнышко восходит.
– Солнышко? – недоверчиво переспросил я, не открывая глаза.
– Ага, солнышко! Да вы поднимитесь-ка… я вам сейчас чего-то покажу.
По настоянию Ванюшки я осторожненько подполз к выходу из палатки. И посмотрел в щелку между тяжелыми, набрякшими сыростью брезентовыми полотнищами.
Небо было чистое, прозрачное, без единого пятнышка. Из-за старого бора медленно поднималось огромное, но такое пока еще заспанное солнце.
В двадцати же шагах от палатки глухо багровела Уса. На стрежне она курилась теплым парком. А по прибитой ночным ливнем береговой полоске проворно бегали, быстро-быстро перебирая тонкими ножками, крупные кулички. Ленивая волна, набегая на берег, думалось, вот-вот их смоет.
– Потешные они! – шептал Ванюшка у меня за спиной. – Видите, как кулички кланяются?
Пригляделся я, и точно: чуть ли не на каждом шагу кулички отвешивали кому-то низкие поклоны.
– До чего же вежливые, верно, дядя Витя, – не унимался Ванюшка. – Это они солнышку кланяются, с ним здоровкаются.
Похоже, правду говорил догадливый Ванюшка. Солнцу кланялись вежливые кулички, его, великое наше светило, поздравляли с добрым утром.
Неблагодарная нахлебница
К нам в сад повадилась летать ворона. Опустится на рябину вблизи летней кухни и с любопытством смотрит на птичью кормушку. А возле деревянного лотка всегда увивались малые птахи. То стайка бесцеремонно-трескучих воробьишек налетит на пшено, то красавец зяблик степенно опустится на край кормушки и долго будет оглядываться по сторонам, прежде чем приняться за корм. Не забывали прилетать и стремительные трясогузки. Лакомки-трясогузки были особенно неравнодушны к творогу.
– У нас новая нахлебница появилась, – сказала как-то жена, глядя с крыльца на ворону. – Надо ее чем-то угостить, – и бросила под рябину корку хлеба.
Ворона тотчас опустилась на землю, схватила угощение и улетела к березам в проулок.
Появилась ворона и на другой день, и на третий. И почти каждый раз наведывалась под обед. Видно, знала, хитрущая, что не обнесут. Угощали ее и кашей, и тюрей с молоком, а когда и кусочком мяса.
Уехала как-то жена в город. Остался я один на даче. Позавтракал, запер кухонную дверь, а ключ на косяк повесил. И ушел к себе в светелку работать. А в обеденный час не обнаружил на косяке ключа.
«Куда же он делся?» – подумал с недоумением. Оглядел завалинку, крылечко, а ключа так и не нашел. Ну будто он к небу взвился!
Что теперь делать? Ломать дверь? И тут я вспомнил, что в сарае для дров стоял у меня прадедовский сундучок с разным садовым инструментом. Не отыщу ли там запасного ключа? В сундуке наткнулся на жестяную банку из-под зубного порошка, а в банке той, на мое счастье, и лежал нужный ключ.
Открыл я кухню, а поржавевший слегка ключ нарочно вынул из двери и повесил на тот же самый гвоздь, на котором висел и первый ключ.
Разогревая на керосинке обед, нет-нет да и поглядывал на дверной косяк. Вдруг подлетела к двери наша нахлебница-ворона, сняла клювом ключ с гвоздя и устремилась к цветущему пунцовыми розами кусту шиповника. Куст этот посреди сада рос.
«Вот тебе и на́!» – ахнул я, осторожно выглядывая из двери.
Ворона тем временем грузно опустилась на землю и, не думая долго, старательно закопала ключ у подножья шиповника. А потом, ликующе каркая, взвилась вверх.
– Ах ты, неблагодарное создание! – придя в себя от изумления, сказал я вслух, направляясь к шиповнику. – Оказывается, не одни сороки, но и вороны воровки!
В ямке под кустом обнаружил вороний клад: медную пуговицу, чайную серебряную ложку, пропавшую неделю назад, и оба кухонных ключа.
Лужи
Этим летом пятилетний Андрейка гостил у бабушки в глухом лесном поселке. А лето выдалось несуразное – мокрое, холодное.
Что ни день, то или мелкий секучий дождишко, или гроза с ливнем. Пугающе-белые молнии рассекали из конца в конец клубившееся черными облаками небо. И тотчас на забытый всем миром несчастный поселок обрушивался грохочущий гром. Андрейке в такие минуты думалось: не видать ему больше ни папки, ни мамки, ни белого света. Черные каменные глыбы разнесут сейчас в щепки бабушкину избу.
Но смолкали страшные раскаты, и землю начинали хлестать мутные струи воды.
Сядет Андрейка у рябого от дождинок окна и горестно вздыхает, поводя пальчиком по холодному подоконнику в морщинках трещин.
«Покажется ли нынче красно солнышко? – думает он. – Пустит ли бабушка на волю кораблики пускать?»
Одна Андрейке отрада – лужи и кораблики. В этом глухоманном поселке, окруженном высокими хмурыми елями, даже товарища не найти.
И когда смолкает брызгун дождь и небо чуть светлеет, он слезает с тяжелого табурета, идет к жарко натопленной печке и тянет бабку за пышную, в мелких складках юбку.
– Ба, а ба, – скулит Андрейка. – Мне можно на улицу, ба?
– На улицу? – переспрашивает ворчливо старуха. – А чего ты не видел на улице? Там мокреть сплошная.
– Я кораблики в луже буду пускать, – все так же плаксиво тянет Андрейка.
– Кораблики?.. Знаю я эти кораблики твои! – снова ворчит старая. – Вчерась вон тоже… отпросился пускать кораблики, а сам по уши выкупался!
Она долго еще ворчит, вздыхает и охает. А потом так же долго обряжает щуплого Андрейку, точно на Северный полюс собирается его отправлять. И мохнатый лыжный костюм напялит, и матросскую курточку с серебряными якорями на рукавах, и кусачие шерстяные чулки, и красные резиновые сапожки. А напоследок не забудет обмотать тонкую гусиную шею внука полосатым шарфом.
Андрейка мужественно переносит бабкину опеку: сопит да молчит, плотно сжав губы.
А едва бабка выпустит его из своих терпеливых ласковых рук, как он проворно хватает с лавки у двери заветные свои кораблики с парусами и птахой выпархивает на крыльцо. И бежит к самой большой в поселке луже. Андрейка даже не слышит бабкины напутствия:
– Смотри у меня! Только попробуй выкупайся, я тогда ремнем исполосую!
В субботу из города приезжают отец с матерью. Они привозят много всяких гостинцев: и колбасу, и баранки, и любимые Андрейкой конфеты «му-му».
– Ну, сынище, рассказывай, как у вас тут жизнь протекает? – спрашивает отец Андрейку, посадив сына к себе на колени. – Бабушку слушаешься?
Андрейка сопит, жует конфетку.
– Как же, как же, он у меня сговорчивый малый, – поет весело бабушка, хлопоча с матерью вокруг хлебосольного стола. – Только что-то ночами беспокойный шибко стал. Все вертится, ворочается да вскрикивает так, будто его режут.
Отец заглядывает Андрейке в глаза, добродушно, с ленцой улыбаясь.
– Тебе, Андрей, может, сны страшные снятся? А?
Опять молчит Андрейка. Он уж другую конфету засунул за щеку.
– Я кого спрашиваю?
– Сны, – кивает Андрейка.
– И что же тебе снится? – допытывается отец.
Прижимаясь щекой к широкой теплой отцовой груди, Андрейка со вздохом говорит:
– Лужи. Ба-альшие-разбальшие. Как море!
Отец и мать смеются. Не смеется лишь бабушка.
– Лужи, – ворчит она себе под нос. – От этих луж одно сплошное наказанье!
