Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)
Из столовой Степка заявилась нежданно-негаданно. Заявилась она засветло, когда уходившее за горы солнце опалило последним – самым огнистым – лучом стоявшие по ту сторону поляны сосенки. И настроение, видно, у Степки было что ни на есть радужное. Неслась сенями, топоча коваными каблучками ботинок, точно резвая козочка копытцами.
В первую минуту, едва заслышав скорые Степкины шаги, Артем захотел смахнуть с табурета безобразную кучу замусоленных, перекрученных папиросных окурков, смахнуть под кровать, что ли, а самому подняться с постели, сбросить с плеч полушубок. Но, обведя тяжелым взглядом продымленную избу, махнул на все рукой. Разве ее, востроглазую, обманешь?
А Степка – вот она – уже на пороге. Уставясь на Артема широко распахнутыми глазищами – тревожными, поразительно зелеными, – она поморщила вздернутый кверху носик, уже осыпанный небрежно, будто впопыхах, мелкими просяными веснушками. А потом чихнула, да как захохочет.
– Ты что… смешинку проглотила? – покосился Артем.
– Ой, Артемушка! – воскликнула проказливая эта девчонка, снова заливаясь звонким смешком. – А я-то – ровно в воду глядела… Дай, думаю, сигарет куплю. После двухмесячного поста Артему непременно взбредет в голову… непременно курить вздумает. Скажешь, не угадала?
И Степка – ну, не поразительно ли? – вытащила из хозяйственной сумки оранжевую пачку сигарет.
Все так же мрачно, еле разжимая губы, Артем спросил:
– Чему же ты возрадовалась?
– Ничему. Просто вспомнила, как ты клятвенно божился, обещаясь не брать в руки курева… В жизни больше не брать! – Тут Степка снова чихнула. Отгоняя от себя рукой слоистые, изжелта-серые космы табачного дыма, потянувшиеся к неплотно прихлопнутой двери, она вздохнула. – Только ты зря не кручинься… Что с тебя, со слабого человека, возьмешь? Все вы, мужики, наверно, такие! Мы вон у себя сколько мучились с Димкой, прежде чем отбили у него охоту от этой лиходейной привычки. Год с хвостиком! Бывало, от Димки за километр самосадом несет. Пойдет какая дура танцевать с ним, головушка разболится… Так что же мы придумали? Стали каждый божий день записочки подбрасывать Димке: «Если, Дима, не бросишь категорически курить, не стану с тобой гулять». И ни одна – ни на танцы с ним, ни в кино. Представь: подействовало! В данный момент наш Дима самый ярый враг курильщиков. Теперь стоит только задымить в клубе какому-нибудь парню… немедля Димка его за дверь выставит!
Степка прошла к плите, пристроенной к подтопку, и загромыхала кастрюльками (Артем даже не заметил, когда девчонка успела сбросить с плеч шубку).
Ах да зажигала Любушка да сальную свечу,
Ах да шила рубашоночку да милому свому… —
запела она, беззаботная, запела чуть протяжно и чуть игриво.
Невмоготу стало лежать Артему, в жар ударило. Пыхтя и отдуваясь, опустил он ноги в стоявшие у кровати валенки, надел на голову русачью шапку. Встал, тяжело опираясь на палку.
– Иди, иди, проветрись перед обедом, – сказала миролюбиво Степка, точно и не было между ними неприятного для Артема разговора. И тотчас опять завела:
Не дошила да Любушка, ложилася спать…
Сойдя с крыльца, Артем первым делом посмотрел на запад. Не дождалось его солнышко. И опустилось-то за снежный горный кряж, похоже, всего несколько минут назад. Еще беспокойно пламенело небо, пламенело ядовито-пунцовым сполохом, щедро подрумянивая бочок одинокой тучки, невесть откуда приплутавшей в эти края.
Долго стоял Артем, глядя и не глядя на горы, тускнеющие в лиловой, чуть присыпанной пеплом дымке. И не приметил, когда рука – по своей воле – залезла в карман полушубка, нащупала тощую пачку с папиросами.
«Хватит баловать! – вдруг одернул себя Артем. Не сдержался, вздохнул: – До чего ж ты докатился, голова садовая… слову своему не стал хозяином. Девчонка вон – и та зубы над тобой скалит!»
Смял в кулаке папиросы, вынул из кармана руку, да как размахнулся со всего плеча… Где-то за дровяным сараем упал бумажный комок. Порадовался даже Артем: есть еще в нем силенка, не надо только нос вешать из-за всякого пустяка.
И сразу будто полегчало на душе. Взял он в правую руку палку, проткнул концом оплывшую ледком кочку. Потоптался-потоптался на одном месте, да и свернул на бугристую тропку.
«А что, если к Черному дубью проковылять? Дотяну? – спросил себя Артем. – Вот уж обрадовался бы Антипыч!»
Тут как раз и вышел на поляну сам старый лесник. Легок же на помине! Завидев Артема, шагу прибавил, руками длинными замахал:
– Гей, Артем, сто леших в пятку!
– Го-го-го! – прокричал Артем, поднимая над головой палку.
– Держит земля, якар-мар? – продолжал нетерпеливо старый, разглаживая дремучую – туда-сюда – бородищу. Любил Антипыч ввертывать в разговор разные стародавние словечки, при случае похваляясь своим родством – неизвестно в каком колене – с волжской разбойной вольницей.
Пожимая старику руку – твердую и, казалось, бесчувственную, ровно железо, – Артем с затаенным волнением глянул Антипычу в исхлестанное беспощадными морщинами лицо, притерпевшееся за долгую жизнь к разным невзгодам. Оно, это стариково усохшее лицо, теперь даже не розовело от долгого пребывания на холоде.
– Забыл ты нас, Антипыч! Сколько дней глаз не казал? – упрекнул Артем лесника, все крепче и крепче стискивая его жилистую руку.
– Сарынь на кичку! – сплюнул Антипыч в сторону. – Разбойники волки, паря, опять залютовали. На Крестах вчерась оленя задрали. Ну, и хлопот по самые ноздри. То путлял по горам-долам, логово злыдней отыскивал, то охотников подбивал… Поутру облаву зачнем.
– То-то к нам гость ночью наведывался… от волков, видно, хоронился, – сказал Артем. – Гляжу давеча, вся поляна в лосиных следах.
– А я его своими глазыньками видела! У моего окна, шальной, терся! – весело прокричала Степка, стоя на крылечке с мусорным ведром.
Ни Артем, ни Антипыч не заметили, когда появилась тут девчонка – вся-то розовая, жаркая, с оголенными до локтей смуглыми руками.
– Думаете, брешу? Истинный бог! Знаете, какой лосище? У-у! Большой такой, мордастый… фыркает себе, копытом землю бьет, а загривок… а загривок так и дыбится, и дрожь по нему пробегает. Даром что полночное время было, а я как на картинке в упор его разглядела… Артемушка, а не этот ли лось вечор меня и напугал? Когда из поселка я припозднилась?
– Поставь ведро и беги в избу. Простынешь! – приказал Артем.
– Ну еще… я сама! – своевольно мотнула головой Степка. И, сбежав по ступенькам вниз, помчалась к сараю.
Старик опять поворошил буйную бородищу, любуясь проворной, легкой на ногу Степкой. Когда она пробегала мимо с порожним тренькающим ведерком, он сказал:
– Угадай, коза, загадку: по высокой дороге идет бычок круторогий.
Приостановилась на миг Степка, сбросила со лба назад челку.
– А вон – месяц. Смотрите, какой он… – И понеслась дальше. С крыльца крикнула: – Вы, Антипыч, в другой раз задавайте задачки помудренее!
Притопнула левой, потом правой ногой, сбивая с галош снег, и еще прибавила:
– Курите, и за стол. Живо!
Хотя рано потух закат и небо подернула вечерняя засинь, а на полянке все еще было светло. И виной всему был месяц, только что вынырнувший из-за долговязой, принахмурившейся к ночи сосны – весь-то, весь сияющей, звонкий, с одним-разъединственным изъянцем: махонькой красниночкой у нижнего зазубренного острия.
– Добрый скакунок, – щурясь на молодой месяц, сказал Антипыч. Достал кисет с самосадом из кармана душегрейки – короткого, но теплого пиджачишки на собачьем меху. – Весь март продержится стужа. Бывало, все так говаривали: он, март-то, на нос садится! Жди, значит, и в марте забористых морозов. А нынешней ночью в особенности крутой тяпнет: дым-то из трубы… вона чего – дыбом стоит!
Скрутил «козью ножку», закурил и протянул кисет Артему:
– Зыбани разок, пока прокурорша глазастая не видит!
Артем мотнул головой. Поглядел на белесо-молочный кучерявый столб над крутой заснеженной крышей, тянувшийся в пустую, тоже белесо-молочную высь, к далекой колючей звездочке. Сказал:
– Днем целую пачку издымил. А ведь зарок давал, язви меня в душу! Степка заявилась… сам себе стал противен.
– Н-да-а, – раздумчиво протянул Антипыч. – Степанида, скажу тебе напрямки, как есть ко двору вашему пришлась. А я ведь поначалу отцу твоему поперечил… это когда думку свою он высказал насчет сиротинки: собираюсь, дескать, на воспитание девчурочку безродную заместо дочери взять. В коем годе история эта приключилась, дай бог памяти? Пожалуй, на второй год твоей действительной службы. «Надоело, слышь, Антипыч, бобылем-то жить. Артемка – чует сердце – отрезанный ломоть», – это он все мне и прочее такое. «Теперь, отвечаю, от кровных дитятей горючими слезами плачут иные родители, а ты выдумал – чужую брать!» А он, родитель-то твой, и не послушал меня…
Из сеней выглянула Степка.
– Вы, мужики, что – особого поклона ждете?
– Не жури, Степа, бежим! – засуетился Антипыч, бросая под ноги окурок. – Чего-чего, а ложкой поработать я всегда мастак!
Подтолкнул Артема в спину, хихикнул по-стариковски:
– За обедом мы – соловьи, а после хлебова – воробьи!
Степка выдвинула стол на самую середину избы. Зажгла висячую лампу. На чистые, только что притертые половицы разбросила полосатую дорожку. И Артему, замешкавшемуся в дверях, вдруг показалось, будто какая-то властная сила перенесла его на миг – всего лишь на мимолетный миг – в невозвратимо милое детство. Вот он, неслух, до сумерек прокатавшись на лыжах с горки, крадется домой, то и дело вытирая одеревеневшим кулаком посиневший нос… Завтра всего-навсего воскресенье, но заботливая мамка, мастерица на все руки, до того старательно вылизала в избе все углы, что Артемке чудится: а не праздник ли ждет его поутру – с пирогами, ватрушками и веселыми, разудалыми песнями?
Будто сквозь сон слышал Артем беспечную стариковскую болтовню Антипыча: «Что ж ты мне теперь прикажешь делать, Степа? Снимать с ног чуни али как? По такому полу – стекло, да и только! – грешно на пяточках пройтись!» А довольная похвалой Степа лишь застенчиво улыбалась: «Экий же вы, Антипыч, насмешник! Я просто-напросто для свежести протерла… проходите, проходите! Это вон Артему придется снимать свои дредноуты… Правда, потешные у него валенки? Я ему домашние коты припасла… Проходите, Антипыч!»
И Артем покорно снял тяжелые валенки, сунул ноги в легкие, из бараньей шерстки, коты. Она, Степка, сказывала: эти коты отец Артема, последнее время страдавший ревматизмом, за какие-то три месяца до смерти заказывал знакомому валяльщику. Так и не походил он в них.
Завидев на столе тарелку с пупырчатыми огурчиками, Антипыч крякнул.
– Эх, Степа, и закусочку боярскую ты, милая душа, выставила! А по чекушечке… ну, хоть по самой махонькой у тебя не найдется к такой райской благодати?
– Нет уж, не подговаривайтесь! – твердо отрезала Степка. – Эти ваши «чекушечки» – баловство одно! Мне опротивело в нашей столовке на пьяных любоваться.
– Да разве мы, Степа, до окосения намерены нарезаться? Нам бы только по одной пропустить, для поднятия духа! – продолжал Антипыч, усаживаясь за стол. – И что это я, старый хрыч, сплошал? Понимаешь, Артемка, свет ты мой в окошке, какие соблазнительные поллитровочки с белой головкой перед самым моим носом сегодня стояли! Целых две… парочка – гусь да гагарочка! А жидкость в них – что тебе святая водица! Якар-мар!
– И как же ты, Антипыч, промашку допустил? – улыбнулся Артем. – Неужто святая водица по усам текла, а в рот не попала?
– Не попала, Артемушка, не попала! – с еще большей комичностью завздыхал речистый старик. – Обратно в карман сунул соблазнительные поллитровочки змий-искуситель в облике одного солидного туза. Не поладили мы с ним. И требовала от меня эта личность местного значения пустячок малый… всего-навсего несколько сосенок. Несколько бревешков не хватает тузу-королевичу для возведения персонального терема. Вот он и заявился ко мне поутру на кордон с деловым предложением. «Если б ты, говорит, дед, еловая твоя голова, с умом жил, век бы не тужил. У тебя тут что ни дуб, то тулуп, что ни сосенка, то избенка».
– Какой же был твой ответ? – спросил Артем, садясь за стол напротив лесника.
– Мой ответ был короток: распахнул я пошире дверь на волю и показал ему, где бог, а где порог! Сто леших в пятку!
– Антипыч, неужели вы стерпите? Неужели к ответу жулика того не притянете? – сказала Степка. И поставила перед стариком тарелку с горячими щами. – Сейчас за взятки и прочие махинации…
– Э-э, наивная душа! – крякнул Антипыч. Подхватив на вилку маленький огурчик, старик отправил его целиком в рот. А потом долго, аппетитно похрустывал, сладко жмуря блекло-голубые, в дымке, глаза. – Вот ты напрямки режешь: к ответу подлюгу! – снова заговорил он, управившись с огурцом. – А каким манером докажешь, что хлюст этот взятку совал? Он ведь не придурок, без свидетелей любит обтяпывать темные делишки. То-то и оно! – И старик стряхнул с разбойничьей смоляной бородищи хлебные крошки. – А спрашивается, что человеку не хватало? Квартира в поселке казенная, со всеми удобствами. Это когда другие по общежитиям и углам разным маются… Так нет, свои личные хоромы надумал возвести. Чтобы в лесочке, у крутого волжского бережка. И – само собой – за государственный счет. Ну, а потом легковая машина потребуется и кобель цепной… Спрашивается, откуда гнилая, вредная бактерия к нам лезет, людей заражает? Ведь до колхозов папаша этого прыща, как сейчас помню, самым горемычным хлебопашцем в Александровке считался. Хлеба своего едва до рождества хватало. На семерых ребят одни худые валенки… А вот сынок этого бобыля, гляньте-ка, в удельные князья лезет! Откуда проникла в его крестьянский организм худая зараза?
Степка вдруг насупилась.
– Антипыч, а у вас в тарелке скоро закрайницы появятся! Беритесь-ка за ложку, хватит сокрушаться!
– И верно, Степа, зарапортовался! – смутился Антипыч. – Цельными днями, касатка, все один да один мерю шагами кварталы. Из сосняка в березнячок забредешь, из березнячка в буерак спустишься. А из буерака, само собой, в гору карабкаешься. И все один и один. С лесными духами да со старухой своей, глухой тетерей, много не набалакаешься!
Но вот прошла добрая минута, а может, даже и две, и приумолкнувший было старик, только что усердно работавший ложкой, снова с прежним азартом заговорил:
– И-и, ласковые мои, чуть не запамятовал… чуть не запамятовал про Серегу вам доложить!
– А что с ним, Антипыч? – спросил Артем. – Уж который день мальчишка не кажет носа на кордон. С той недели… после бурана ни разу не заглядывал.
Антипыч ладонью расправил бороду. И, посмеявшись, окинул Степку и Артема веселым, с лукавинкой, взглядом.
– Вот-вот, в самый этот лютый буранище и отличился наш Серега. Да как еще отличился, неразумный! Помните, по зиме, в бескормицу, приручил Серега олениху? Сенцом, овсецом подкармливал ослабевшую животину. Закинет за плечи рюкзак, встанет на лыжи – и пошел! В самый ведь дальний – Соловьихин – квартал шатался малый. И так каждый божий день. И олениха попривыкла к парню. На голос бежала. А закуролесила метель… ведь четверо суток, якар-мар, бесилась! И потерял Серега покой: «Как там моя Олька?» Ну, и не выдержал. Тайком из дома сбежал поутру на третий день. Сами догадываетесь – куда.
Тут Антипыч крякнул.
– Теперь уж отошел Сергунька. Поди, на днях и к вам завернет.
– А что с ним было, Антипыч? – ахнула Степка.
– Дело прошлое теперь, – неохотно промямлил Антипыч. – Заблудился, вот что. Если б часом-другим позже отыскал Серегу… худо бы пришлось неразумному.
Артем покачал головой.
– Вот вам и председатель «зеленого патруля»! Ну, разве можно было одному в метель? Уж шестнадцать парню стукнуло, пора и шариками работать!
– А ты больно шибко не жури его, Артемушка, – с душевной мягкостью проговорил старик. – Аль запамятовал, какие сам в его лета коленца откалывал? Прочесть нотацию, само собой, след. Придет – отчитай! А только по мне – молодчина Сергунька! Такой вот с малолетства к нашим Жигулям всем сердцем прикипает. И толковый из него вырастет хозяин природы!
Подавая на второе жаровню с лапшевником, Степка внезапно вся так и просияла. Ее всегда насмешливо-предерзкие мальчишеские глаза сейчас засветились на удивление тихой, неумеренно детской добротой. Артем, нечаянно взглянувший в этот миг на девчонку, невольно залюбовался ее круглой подрумяненной рожицей.
«Какая муха ее укусила? – подумал с сочувствием Артем, и острая, щемящая жалость, непрошеная жалость и к себе, и к Степке, пронзила его сердце. – О чем она подумала? Что вспомнила?»
А Степка возьми да и заговори:
– Помните, Антипыч, забавного того олешка… которого вы мне принесли года два назад из леса? Помните? – Она все еще улыбалась, положив на стол свои натруженные маленькие руки, такие проворные и такие беспокойные. – Шерстка у него была коричневатая, с темными пятнышками вдоль спины. А вот на лбу… Можешь представить себе, Артем, на лбу у него, как по заказу, большое белое пятно светилось. Снежком я его назвала. И так ко мне олешек привязался, ну так привязался: куда я, туда и он. Совсем ручным, глупышка, стал… Ой, ну что это на меня, на сумасшедшую, завихрение словно нашло?
Степка опустилась на табурет, зажала ладонями пуще прежнего разгоревшееся лицо.
– А дальше-то что было? – спросил растроганно Артем.
– Ну тебя! – глухо пробурчала девчонка. Между тонкими ее пальчиками проступила ясная, как майская росинка, слеза. – Вам, мужикам бесчувственным, только бы посмеяться!
И, не владея больше собой, Степка, всхлипывая, бросилась в сени.
Побледневший Артем тоже было порывисто встал, но Антипыч взмахом руки приказал ему сесть.
– Ты, паря, и виду никакого не показывай. Поплачет – и пройдет. Сердце-то девичье отходчиво… а понять его – не то что богу, черту не дано! Так-то вот!
В самый этот миг Артему и вспомнилась бойкая лыжница в желтом, так неожиданно появившаяся поутру на солнечной поляне. Целый день он ни разу о ней не вспомнил, честное слово, ни разу! А вот сейчас… К чему бы это?
«Одни ли девичьи сердца трудны для понимания? – спросил себя Артем, и кончики губ, опушенных усами, слегка покривились в усмешке. – Тут в своем сердце… и то как в темном лесу. Заблудиться можно».
Глава пятаяСветило солнце. Пушистые снежные хлопья опускались на землю лениво и тихо. Казалось, если до предела напрячь слух, то непременно подслушаешь шепот снежинок. Мальчишкой Артем не раз слышал их таинственные перешептывания. Только он никому об этом не рассказывал. Попробуй – засмеют! Нелюдимого, молчаливого Артемку товарищи по школе и так сторонились.
Возможно, Артем и сейчас подслушал бы разговор скрытных снежинок, да мешал звонкий бегучий ручей, неподвластный даже здешним трескучим морозам. Незнакомому человеку могло показаться, что где-то вблизи, вон за теми елочками, поет жаворонок, славя и это задумчивое утро, и бледное – «слепое» солнце, на которое можно было смотреть, как на луну, и принарядившийся в негнущиеся серебряные ризы лес.
Журчал, булькал, точно слегка заикался, ручеек-ниточка, торопясь по дну глубокого оврага к Волге. У певучего ручья, случалось, Артем сиживал подолгу. И никогда не скучал – ни летом, ни осенью, ни зимой. Самым удивительным было то, что прыткий, живучий ручеек каждый раз открывал тебе, близкому человеку, какие-то новые тайнинки.
Еще в феврале, едва ему полегчало и он стал передвигаться с палочкой, Артем решил каждодневно топтать поляну. Надо было снова учиться ходить! А однажды, отважившись, он заковылял к голосистому ручейку – давнишнему своему другу. И с тех пор уже не было дня, чтобы Артем не засматривался в тихие, незамерзающие заводи.
Вот и сейчас Артема так и подмывало отправиться к ручью. Сердце подсказывало: навести ручеек и сегодня, ведь такого другого дня уже больше не будет в твоей жизни.
«Схожу, – сказал себе Артем. – Управлюсь вот с делом и схожу».
Он стоял у колодца – позади дома. Боковинка надежного дубового сруба, обогретая солнышком, курилась еле приметным дрожащим парком. И хотя по ночам все еще трещат от забористых морозов деревья, по утрам колючий ветришко пощипывает щеки, а вот покажется солнце – и заплачут сосульки, подплывут в светлых лужицах стоящие на опушке сосенки, и прыткие синицы прилетят испить эту талую студеную водицу. Что там ни говори, а март свое берет!
Сунув в карман варежки, Артем надежно привязал железную «кошку» к длинной пеньковой веревке, змеей извивавшейся на посеревшем, притоптанном снегу, внатрусочку присыпанном воздушными пушинками.
И лишь забросил в колодец «кошку», как из-за дома донесся задорный женский возглас:
– Живая душа в этом тереме есть?
Дрогнули руки, и Артем едва не упустил веревку.
«Она!» – первое, что он подумал. Пять дней, пять долгих дней, таясь от себя, ждал ее Артем. А вот сейчас растерялся. И все молчал, точно не мог разомкнуть побелевших губ. Молчал, комкал в руках жесткую веревку.
Снова полоснуло по сердцу:
– Волшебник, вы где? Отзовитесь!
«Зачем… зачем она пришла? – с яростью подумал вдруг Артем. – Что ей от меня – т а к о г о – надо?»
И – помимо воли – тоже крикнул, не слыша самого себя:
– Здесь я!
Крикнул и склонился над обледеневшим творилом колодца, пропуская между пальцами ускользавшую вниз веревку.
Даже когда гостья остановилась за его спиной и стала сбрасывать с ног лыжи, Артем не оглянулся.
Он лежал грудью на широкой надежной доске, уставясь в сизую тьму колодца, дышавшего в разгоряченное лицо сырой прелью.
– Ведро упустили? – как-то совсем просто, по-домашнему спросила она, подходя к колодцу с противоположной стороны.
– И не одно, а сразу два! – выдохнул натужно Артем, приподнимая голову.
В ту же секунду далекая гулкая мгла гнусаво передразнила его:
– Оно-но-но… да-а!
Артем еще выше задрал голову и чуть не задел верхом шапки ее лица.
– Осторожно, ведь можно и нырнуть!
Взгляды их встретились. Встретились и тотчас разминулись.
«Почему ты сегодня такой сердитый?» – спросили, замирая, ее оробевшие глаза. А его ответили… Что они ответили, его глаза? Наверное, Артем и сам не знал в этот миг, что они могли ответить.
Тут Артему показалось, будто «кошка» зацепила острой лапой дужку ведра, и он, снова наклоняясь над творилом, осторожно потянул к себе веревку.
– Поймали? – горячо, полушепотом проговорила она.
Артем промолчал. И она, покусывая алые губы, решила ни о чем его больше не спрашивать.
Через полчаса, выбившись из сил, Артем присел на край творила. Сбив на затылок тесноватую шапку, вытер со лба залиловевшей рукой липкую испарину.
– Ну ни черта… ни черта, да и нате! – пробурчал он раздраженно.
– Что же теперь делать? – кротко сказала девушка, забыв о своем намерении ни о чем его не спрашивать. Все это время, затаив дыхание, она следила за руками Артема, колдовавшими над срубом колодца.
– Что делать? – Артем снова насунул на лоб шапку, как-то мельком отметил про себя, что ей идет этот лыжный костюм цыплячьего цвета.
А она, в свою очередь, только тут вот заметила, что правая бровь у Артема, изогнутая чуть круче, чем левая, была рассечена шрамом – смешным скрюченным червячком, когда-то, наверно, ярко-пунцовым, а сейчас блекло-розовым.
– Что делать? – опять повторил Артем все так же ворчливо. – В колодец лезть надо… спуститься бы по скобам туда пониже и багром, багром!
– Ну, и в чем же дело? Давайте… – начала было она и осеклась.
Из его до черноты потемневших глаз чуть было не брызнули слезы.
– Да вы… вы издеваться пришли надо мной? Разве не видите… не видите…
И он согнулся в три погибели, едва не касаясь побагровевшим лицом острых колен.
Минуту-другую, словно оцепенев, стояла девушка недвижно, уставясь некрасиво округлившимися глазами в дергающуюся Артемову спину.
Если бы кто-то со стороны глянул на нее в этот тягостный миг, он бы подумал: «Улепетнет! Схватит сейчас свои лыжи, и поминай как звали. И сроду сюда носа не покажет».
Но она не ушла, не убежала. Медленно, словно спотыкаясь на каждом шагу, она обошла колодец. И, чуть помешкав, тихо опустилась рядышком с Артемом.
И сидели они вот так долго, очень долго. А потом он сказал глухо, все еще не поднимая головы:
– Простите… простите меня, пожалуйста.
Помолчав, добавил:
– Тогда… укатили вы на лыжах, а я на четвереньках через всю поляну… до самого крыльца…
Тут он поднял голову, горько усмехнулся:
– Где уж мне теперь, калеке… по колодцам лазать!
* * *
По ту сторону оврага сидел на дереве дятел, старательно долбя еловую шишку, зажатую в развилке.
«Работай, работай! – сказал про себя Артем. – Нам, людям, поясные поклоны положено отвешивать тебе, лесной доктор!»
Снежок уже перестал, забелив от любопытных следы зверей и птиц. А какие только следы не видывал здесь, у ручья, Артем! На водопой наведывались и хитрущие лисы, и трусливые зайчишки, и смелые белки, и сторожкие олени. Случалось, примечал Артем у ручья и следы могучего лося. Под его копытами проваливался и крепкий наст, и ледяной припай…
В лучах солнца, к полдню набравшего силы, оледенелый берег, будто стеклянный, отливал то небесной голубизной, то лазоревым, обжигающим блеском.
По уступам-дорожкам, выставляя впереди себя надежную палку, Артем спустился с кручи к журчащему тоненько ручью.
И справа, и слева ручей был скрыт от мира снежными заносами. А вот здесь, напротив березы, в небо уставились два синих глаза – круглые маленькие озерца. Одно озерцо синее другого, и, как ни всматривайся в эту завораживающую синь приглуби, дна все равно не разглядишь. Зато у второго глазка вода по краям до того светла, до того прозрачна, что видны даже ключи-живуны, бьющие из-под земли. Да и не только ключи, можно различить и золотые песчинки, танцующие над ними.
Подобрав полы полушубка, Артем присел на корточки, чтобы заглянуть под твердый, точно надежный панцирь, снежный карниз, нависший над озерцом.
– Ого, какие норы-промоины объявились! – проговорил, радостно дивясь, Артем. – И травки прибавилось. Вдоль всего бережка зазеленела.
Дятел перелетел на соседнюю с березой сосенку, накренившуюся над оврагом. Пробежал по ее шероховатому стволу сверху вниз, до тонкой скрюченной лапы. Тут он посидел, подумал, а потом как ударит клювом, как ударит! Эта звонкая пулеметная трескотня удивила даже видавшую виды сороку. Сорвалась белобока с орешины и застрекотала.
Артем поднял палку, погрозил длиннохвостой:
– Экая хвастунья, типун тебе на язык!
Улетела сорока. Замолк вскоре и дятел.
«Хорошее у нее имя – Катя, – оставшись наедине со своими мыслями, подумал Артем. – До чего же ловкая! С первого раза подцепила багром ведерко… А я-то за нее тревожился… И веревкой надежно обвязал, и держал вроде крепко, а все тревожился…»
Смотрел на неуемные песчинки, мельтешившие в нескончаемом хоровода, а сам все перебирал да перебирал в памяти простые, с виду пустяковые, но такие волнующие события этого дня.
Вначале девушка долго не соглашалась зайти в избу даже на минуту. А потом, обогревшись у подтопка, дышавшего уютным теплом, не отказалась и от чая. Густой шиповный настой Кате так пришелся по вкусу, что она, осмелев, попросила вторую чашку.
И уже собравшись домой, в поселок, Катя вдруг заметила над кроватью Артема Степкиного чертенка. Чертенок как нельзя лучше устроился в развилке березового сука – хитроумной полочки Артемова изготовления.
– Откуда у вас такое чудо? – воскликнула девушка, комкая в руках белую пуховую шапочку. – Этому бесенку в Москве место… на художественной выставке!.. И добавлю – заодно с полочкой. Честное слово!
– Уж прямо в Москве? – смутился, густо краснея, Артем. – Это все Степка мастерит… сестричка-невеличка. Такая, скажу вам, придумщица!
И тут он не утерпел, взглянул-таки украдкой в Катино лицо, так внезапно расцветшее в доброй, простодушной улыбке…
Артем все еще смотрел в озерко, но уж не видел ни танцующих песчинок, ни нор-промоин под ледяным козырьком, из которых струились журчащие ручейки-колокольчики, ни сочную, ровно озимь, травку. Катю, ее видел Артем в тишайшей, хрустальной глади озерца-зеркальца. От всего волнующего Катиного облика ему почему-то врезались в память ее глаза – большие и круглые, странно большие и странно круглые. И еще зубы – ровные, белые, до синевы белые, с милой такой щербинкой… кажется, на верхнем переднем зубе.
«Эко и распустил ты, паря, сопли… ни дать ни взять – желторотый молокосос! – оборвал себя внезапно Артем и, натужно опираясь о палку, с трудом встал, еле разгибая затекшие ноги. – Глянули б на тебя парни из бригады… засмеяли бы. «Эх-хе-хе-хе, Артемище, Оболдуй Оболдуевич! – непременно так сказал бы коротышка Ватрушкин. – Аль ты всурьез подумал, будто эта московская барышня до потери чувств заинтригована твоим внешним фасадом?», «Ах, ах, пардон, месье! В своем роде вы, безусловно, редкостный экземпляр. И вам, возможно, найдется местечко где-нибудь в закутке музея покорителей этой самой… как ее? Ах да, вспомнила – в музее покорителей дикой целины. Но только – зарубите себе на носу – не в моем фарфоровом сердце!»
И перед глазами Артема вместо Кати уже стоял, паясничая, Ватрушкин, продувная бестия. Закатывая бесстыжие свои очи, играя ямочками на пухлых щеках, заросших колючей щетиной, он с непередаваемым юмором изображал барышню-недотрогу. Да только ли барышень умел передразнивать Ватрушкин? От продувного этого молодца всем доставалось – начиная с директора совхоза, кончая десятипудовой поварихой Глашей-мамашей.
«Успокойся, брат Ватрушкин, не выходи из себя! – усмехнулся Артем, медленно ковыляя к дому по свежей колее, пестрой от перебегавших ее синих, густущих теней, мартовских теней. – Разве я сам не понимаю? Ведь это все блажь одна… одно грустное заблуждение в моей невезучей жизни. Вернее, просто в скучном моем существовании», – поправил он тотчас себя.
И еще раз в мыслях своих Артем обратился к Ватрушкину: «Ты брось зубы-то показывать, а лучше поторопись с ответом на мое письмо. Собираетесь ли с пользой для дела применить мои придумки? Мне, парень, так не терпится знать… мне так, парень, хочется быть вам чем-то полезным!»
