Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)
Артем опустил на грудь руку с письмом. Сколько раз за эту неделю читал и перечитывал он помятые листики из ученической тетради в косую линейку? Читал, перечитывал, вспоминал…
Кажется, это было в начале октября. Не ко времени ливанули дожди – косые, зыбучие. Трое суток трактористы отсиживались в щелявом вагончике, продуваемом из конца в конец гнилым, полынно-горьким ознобным ветром. Вылезали в туманно-хлюпкую мокрядь только по необходимости. В двух шагах от прочерневшего, исхлестанного дождями вагончика свободно можно было завязнуть по колено в чавкающей липкой грязище.
Доедали последние заплесневевшие ковриги двухнедельной выпечки. Кипятили мутную дождевую воду в котелке, соорудив посреди вагончика, как пещерные жители, самодельный таганок. На дрова пришлось изрубить двухъярусный топчан.
Согревались обжигающим кипятком, бурлившим белым ключом, рассказывали по очереди отчаянно веселые небывальщины.
А потом как-то вдруг в ночь раззвездило. Спелые, по кулаку, звезды усыпали весь до жути неоглядный небосвод. От пронзительно-трепетного сияния было светло даже на земле.
– На ясную погодку потянуло, мужики! – сказал, зябко ежась, угрюмо-молчаливый парень, все эти трое суток мертвецки проспавший на верхней полке.
Наутро из-за стеклянно-пустой светлоты горизонта выкатился преогромный, будто по заказу выкованный, раскаленный диск.
Коротышка Ватрушкин, известный на весь совхоз зубоскал, глядя на восход, ликующе загорланил, воздев к небу грязные свои пятерни:
– Светило, ты ли?
И вот в тот как раз брызжущий солнцем нежаркий денек, кажется, к обеду, когда злые, изголодавшиеся парни сушили на скрюченных колючих будыльях татарника постиранное кое-как бельишко, с центральной усадьбы и приползла оказия с продуктами. Гусеничный трактор, меся твердеющую грязь по чуть обдутой ветром дороге, притащил на прицепе долгожданный фургончик. Но из фургона, кроме подслеповатого завхоза со старомодным пенсне на породистом носу, выпорхнула еще и рыжая девчонка в ватнике с чужого плеча. На ногах у нее алели босоножки.
– Ты что, дочка, к тетке на пончики прикатила? – подозрительно ласково спросил Ватрушкин растерявшуюся девчушку, сразу же, едва она спрыгнула на землю, по щиколотки завязшую в грязи. И, обернувшись к загоготавшим парням, сбившимся в кучу, неунывающий коротышка озорно подмигнул нахальными своими глазищами. – Признавайся, честной народ, чья это крошка?
– Хватит тебе зубы щерить, обормот! – проворчал, пыхтя и отдуваясь, тщедушный завхоз, волоком таща из фургончика мешок с картошкой. – Это я вам подмогу привез. Вместо того летуна… Приветствуйте и трепещите перед женским существом: Маргарита Сидорина!
Прощелыга Ватрушкин и тут с издевкой простонал:
– Крошка Марго! Подойди ко мне, малютка, и я прижму тебя к своей пылкой груди!
Бледнея, девчурка с ужасом в остановившихся глазах озиралась на гогочущих, улюлюкающих парней.
– Перестаньте, необразованные неучи! – Завхоз попытался утихомирить расходившихся ребят. – Мы в свое время ручки у женщин целовали. Ручки целовали и священным огнем…
Вдруг у этого странного чудака свалилось с носа пенсне. И он замолк, моргая безволосыми веками, тщетно пытаясь поймать ускользающую шпагатину с дрожащими стеклышками.
– Мы тебе вот что предписываем, очкарик, – загорланил, выходя вперед, угрюмый парень с недобрыми глазами, с завидным усердием проспавший всю непогоду. – Забирай свою крошку назад. У нас пока тут детсада не открывали!
И снова заржали одичавшие вконец жилистые эти молодцы.
Тогда-то вот, грубо толкнув разошедшегося парня, твердо встал на его место Артем. И веско отчеканил:
– Кто вздумает… ну хоть раз пикнуть, словом задеть эту Сидорину… со мной будет иметь приятный разговор. Потому как она теперь моя сменщица.
Парни сразу притихли. А молчун, глубоко засунув в карманы руки, с равнодушным видом направился к вагончику, что-то насвистывая.
Подняв на Артема ничего не видящие от слез глаза, Крошка Марго попыталась было заговорить, но не могла вымолвить и слова.
Спокойный же с виду Артем, как бы ничего не замечая, взял девчушку за руку и повел к фургону. По дороге спросил:
– Вещички-то у тебя есть какие?
– Е-есть, – не сразу сказала Крошка Марго. – У меня саквояж с бельем и… зонтик еще.
– Не густо, – хмыкнул Артем. – А как насчет сапог?
Девчонка мотнула головой.
– Ладно уж, сапогами для начала я тебя своими обеспечу. У меня выходные есть. А потом что-нибудь придумаем. – Артем помолчал. – И еще, кроме сапог, мой тебе совет в придачу: держись гордо. Губы бантиком, а хвост трубой!
…Артем снова перебрал странички бесхитростного письмеца. Какое надо иметь сердце, чтобы через эти вот торопливые каракули заразить другого своим волнением? Кто скажет, какое?
И он еще долго лежал недвижно, то заглядывая в самые отдаленные уголки кладовой памяти, то раздумывая над своим, нерадостным настоящим, то стремительно уносясь в будущее. Оно, это Артемово будущее, рисовалось ему труднопроходимым, порожистым, с полыхающими восходами и упруго бьющим в грудь ветром. Он, русский парень, не привык к путям протоптанным и легким!
Тут Артемовы глаза остановились на ершистом чертенке, удобно расположившемся в развилке березового сучка над кроватью. Казалось, плутоватый бесенок уже давно исподтишка лукаво подсматривает за Артемом.
– Приветик, малыш! – сказал весело Артем, по-приятельски подмигивая. – Какие новости в преисподней? В самом главном Черном доме? Надеюсь, меня там еще не ждут?
Хитрущий дьяволенок, как и всегда, отделался молчанием. Многозначительным молчанием.
– Н-да, – обескураженно протянул Артем. Помолчав, с вызовом прибавил, потрясая кулаком: – Можешь передать в свою чертову канцелярию: без боя я не сдамся! И вообще я не собираюсь еще покидать эту грешную… и такую хорошую землю!
Наконец Артем, не торопясь, перегнул вдвое тетрадочные листы и, так же не торопясь, вложил их в конверт с видиком на благодатно-тишайший заливчик, по которому плавали нагулявшие жирок тупоносые кряквы.
Когда он сунул письмо в книгу, лежавшую на табурете в окружении пузырьков и пакетиков с лекарствами, в избу вошла сухопарая, вся какая-то гнутая старуха. Толстая клетчатая шаль, свисавшая с плеч до колен, не могла скрыть угловатости ее нескладной фигуры.
Вошедшая истово, с поклоном перекрестилась в передний угол на портрет бородатого старца с непокорно вскинутой головой и пронзительно-сверлящим вопрошающим взглядом – великого Толстого. А выпрямившись, степенно огляделась по сторонам.
– С миром тебя, племянничек! – зычным голосом протрубила старуха. Ее совиные глаза, встретясь с настороженными глазами Артема, блаженно затеплились, будто скудные лампадки. – Чай, тетку-то родную не совсем еще запамятовал?
И она сбросила с головы тяжелую шаль.
– Здравствуйте… тетушка, – не сразу сказал Артем, узнавая в пожилой крепколицей женщине старшую материну сестру. Тут он и вспомнил, кстати, как зовут ее. – Снимайте пальто, тетка Аксинья.
– Нет уж, племянничек, разоблачаться мне не с руки. Я к тебе на мимолетный часок, – все так же зычно продолжала пришедшая. – Давно, по осени еще прослышала: возвернулся, мол, Артем, покойной Аринушки сынок… Возвернулся не при здоровье, а навестить-то… сам знаешь: снега какие были. Ни проехать, ни пройтить.
Тяжело ступая, тетка прошла к подтопку. Чуть придвинула к постели табуретку и опустилась на нее, по-мужски положив на колени мосластые, крупные руки.
Артем никогда не испытывал ни малейшей приязни к тетке Аксинье. Кажется, и мать его, такая несхожая характером со своей родней, не питала большой любви к «няняке» Аксинье. Редко наезжала к бедной сестрице хозяйственная Аксинья, еще реже наведывалась в Жигульцы Аринушка. Артем же бывал в Жигульцах лишь дважды. Раз мальцом он ездил с матерью в родное ее село на свадьбу. Тетка Аксинья выдавала замуж дочь – такую же сухопарую, несуразную, как и она сама, девку. А второй раз – уже парнем, за полгода до призыва в армию.
В то лето тетка Аксинья по соседству со своим пятистенником ставила второй дом – для сына, колхозного зоотехника, собиравшегося жениться. Прижимистая Аксинья скликала в Жигульцы всю трудоспособную родню в помощь двум ледащим, по дешевке нанятым плотникам. Пришлось поехать на подмогу и матери (отец с Артемом целыми днями пропадали в питомнике).
А спустя недели полторы в Жигульцах случилась большая беда. Сорвавшимся со сруба последним, верхним бревном был насмерть убит Аксиньин муж – бессловесный, не приметный ничем человек – и тяжело зашиблена Артемова мать. Мать пролежала в больнице около месяца, но лучше ей не стало. Она просила лишь об одном: «Отвезите меня домой, дома мне, я знаю, полегчает».
Через два месяца матери не стало.
На тетку Аксинью, невозмутимо-спокойную и властную, приехавшую в Тайнинку на похороны сестры, ни отец, ни Артем не могли смотреть без душевного содрогания. Вот с тех-то пор Артем и не встречался ни разу со своей на удивленье неистребимой временем теткой.
А она, прочно утвердившись на застонавшем табурете, не теряла зря времени. Колючим, цепким, осудительным взглядом ощупывая все, что попадалось на глаза, с притворным вздохом процедила:
– Чтой-то, племянничек, не узрела… не узрела чтой-то богатствий, тобой привезенных.
– Богатствий? – удивился Артем. – Каких это?
– Неужели ты зазря спину гнул на этих, прости меня, владычица, пустопорожних землях? – Аксинья всплеснула руками. – Выходит, ты, касатик, за спасибочко болезню там себе неизлечимую нажил! Кому ты, калека ледащий, теперь такой-то нужен?
Артему вдруг стало жарко. Он откинул с груди, заходившей ходуном, одеяло. И мельком подумал, не без отвращения глядя на корявые, прямо-таки железные теткины руки: «А такие лапы, не дрогнув, задушат кого угодно».
– Что же ты молчишь, касатик родненький? – уже сладненько пропела гостья. – А я так рвалась к тебе, так рвалась! На попутной машине с Миколкой примыкалась. Сыночек-то меня будет ждать у магазину… дочке пьянину покупает. – Совиные глаза Аксиньи снова умильно замаслились. – У этого моего Миколки… чай, не забыл брата? Это ему тогда мы дом-то ставили… не дом, скажу тебе, а полная сахарная чаша. По коврам ходють, даром что не велика должность зоотехника.
И Аксинья выжидательно поджала жесткие землистые губы.
«Даже не верится, чтобы мать и эта… карга были от одних родителей, – думал в это время Артем, совсем не зная, как ему дальше продолжать разговор с теткой. Да и стоило ли вести его? – Они всю жизнь были разные: ненасытно жадная, жестокосердная Аксинья и веселая, добрая мать. Родные сестры – чужие друг другу люди».
Артем подавил вздох.
– Не думай себе: бесчувственная тетка! – закачала головой Аксинья. – Разве не понимаю: близок локоть у молодца, да не достанешь. Теперь бы, поди, на аркане тебя, племянничек, не затащили в худые те земли. Вот умные люди, учись, никогда не рвутся… ни туда, ни на стройки разные надрывные. Эх-хе-хе, горюшко ты мое! И кто, спроси, во всем виноватый? Да бестолковый твой голодранец, отец. Аринушка, кровинка родная, всю жизнь с ним бедовала, и ты вот тож… некому было образумить, научить парня копеечку к копеечке сколачивать.
– Верно, некому, – в тон тетке жалостливо протянул Артем, пряча под приопущенными веками озорно блеснувшие глаза.
– Чай, вот сердце бы вынула да тебе, племянничек, отдала, – захныкала Аксинья, поднося к сухим глазам кулак. – И как теперь жить-то собираешься, горемыка? – Она наклонилась слегка вперед. – И эта, приживалка-то… и надо ж было ему, бестолковому твоему отцу, хомут на шею вещать! Об этой трещотке толкую… твоей нареченной сестрице. Как она, не забрюхатела еще? Хе-хе-хе… дело у обоих у вас молодое. Ноги, мне сказывали, не ходють у тебя. Ноги-то ногами, а кровь-то, кровь свое берет.
– За Степаниду не советую тужить, тетушка. Девушка она честная, – спокойно, необыкновенно спокойно проговорил Артем. – А насчет моих ног… набрехали вам. Ходят ноги. Это я на днях простыл малость.
И Артем, сбросив с себя одеяло, молодцевато приподнялся и сразу опустил ноги в стоявшие у кровати валяные коты. А потом встал, слегка опираясь на палку.
Аксинья вытаращила свои немигающие совиные глаза. Высокий, статный стоял перед ней парень, которому так впору был этот синий лыжный костюм.
– А мне баяли, – забормотала было Аксинья, как-то поспешно поднимаясь с табурета и на всякий случай пятясь от Артема, будто от привидения, – баяли…
Поперхнувшись, замолчала.
– И насчет богатства… ты тоже маху дала, – все так же спокойно сказал Артем, слегка наступая на опешившую совсем гостью. – Какой же дурак выставляет свои богатства напоказ?
– Дело калякаешь, дело, – приходя в себя, запела Аксинья. – Где ж оно у тебя, кровинка родная, богатство-то? Уж не клад ли ты в басурманских землях сыскал?
– Не без этого, – продолжал невозмутимо Артем, опять наступая на тетку и с каждым шагом все ближе и ближе тесня ее к порогу. – А иначе зачем бы я туда поехал?
– И-и, Артемушка, племянничек мой бесценный, – совсем гнусаво замурлыкала старуха. – Ты уж по секрету… мне одной, только мне… И не единой больше душе… шепни, куда ты припрятал клад-то? Не дай бог, да случится с тобой беда… на этот только случай.
Стукнув об пол палкой, Артем рассмеялся.
– Шалишь, не выйдет по-твоему! Раньше сама окочуришься! И вот уж погуляю на твоих похоронах! Вот уж погуляю!
Остолбенела старуха. Выкатились из орбит немигающие, страшные очи.
– Свят, свят… окстись, окаянный, – обретая дар речи, забормотала она, хватаясь задрожавшей рукой за дверную скобу. – Кто же на поминках-то гуляет, охальник?
Артем совсем развеселился.
– Это уж смотря на чьих поминках. На твоих непременно в пляс пущусь, ржавая ты карга!
И он, взявшись руками за бока, притопнул лихо. Притопнул раз, другой и третий.
Ходи, изба, ходи, печь,
Такой гостье негде лечь! Эх!
Когда же Артем перестал притопывать, тетки Аксиньи и след простыл. Переводя с трудом дух, он вытер рукой с побелевшего лица градом катившийся пот.
«Ничего страшного… чуток погодя отпустит, – сказал себе Артем в утешенье, все еще не двигаясь с места. – Зато душу отвел! И от этой карги… отделался здорово!»
Глава двенадцатаяДавно дырявый сараишко на Старом кордоне не оглашался таким задорным перестуком топоров, таким раскатистым смехом. Весело перекликались между собой неугомонные мальчишки. Кое-кто из них уже по-смешному басил.
Артем толкался между ребятами. Приятна была его сердцу эта веселая суетня. Одному парню он что-то покажет, другому – поправит, а третьего просто-напросто ободрит скупой похвалой.
И денек выдался на славу: насквозь солнечный, с синим, до рези в глазах синим небом и неуловимыми, но такими волнующими, будоражащими, ей-ей, шальными, колдовскими запахами.
Изредка, украдкой, Артем с веселым любопытством поглядывал на долговязую девчурку Нину – приятельницу Сереги.
Сутулясь, она стругала рубанком, как заправский столяр. И вообще она ни в чем не уступала мальчишкам из «зеленого патруля». Они работали молотками, сколачивая скворечни, и она тоже весело и споро постукивала Артемовым – удобным и легким – молоточком.
После обеда на Старый кордон заявился никем не замеченный Антипыч – скорый на ногу старик. Окинул быстрыми глазами шумливую ребячью компанию, сосчитал новенькие скворечники, в ряд выстроившиеся возле стены сарая на солнцепеке. И, довольно хмыкнув, хлопнул в ладоши.
– Перекур, мужики! – зычно прокричал Антипыч. – Сто леших в пятку, и никаких гвоздей!
Мальчишки отложили инструмент и, обгоняя друг друга, бросились к бородачу.
– Здравствуйте, Савелий Антипыч! – опережая приятелей, сказал разгоряченный Серега, щеголявший в модной красной фланелевой рубашке с закатанными по локоть рукавами. – А мы уж знатно потюкали топориками! Видите, сколько смастерили скворечен?
– Вижу! – Антипыч поворошил свою поразительно жуковую, без единой серебряной ниточки бородищу. – Вижу! – повторил он. – Добротные квартирки получат в эту весну скворушки. Маловато, якар-мар, да…
– А мы вот поднатужимся и еще десятка три отгрохаем! – выпалил очкастый парнишка с обмотанной носовым платком кистью руки. – С тесом заминка, а то бы и больше могли.
Антипыч кивнул в сторону распахнутой настежь двери сарая. Оттуда доносилось негромкое постукивание молотка.
– А кто у вас там… усердный такой? Без передыху молотит?
– Наша гусиная героиня! – сказал очкастый, сверкая из-под стекол усмешливыми глазами. – Она у нас на Октябрьскую в деревне соседней отличилась. Гусиная ферма загорелась, ну, и Нинка наша тут как тут… Иных, слышь, гусаков прямо жареными из пламени вытаскивала! По этому поводу некоторые нам все уши прожужжали!
Стоявший рядом с насмешником Серега побледнел.
– Эх, и трепач же ты, Гришуня! – бросил он презрительно в лицо очкастому. – Антипыч, не слушайте его! Вечно надо всеми зубы скалит. А Нина… А Нина, если на то пошло…
Но Сереге не дали закончить. Понимающе перемигиваясь, ребята дружно загоготали.
На выручку полюбившемуся пареньку поспешил Артем. Он поднял руку и по-командирски приказал:
– Тихо, грачата! Есть деловой разговор!
Стихли мальчишки. Лишь из сарая по-прежнему доносилось: тюк-тюк, тюк-тюк!
– Слово для сообщения имеет наш уважаемый Антипыч!
– Ур-ра! – закричали мальчишки.
– Вот тоже мне, – смутился бородач. Кашлянул в кулак. – По слабости души умственной один придурок в Александровке всегда вместо «ура» «караул» кричал. А вы вроде как наоборот. Не скажу, чтобы у нас синим огнем все горело, но и похвастаться нечем. Я имею в виду наши поредевшие за последние годы Жигулевские леса. Питомник, короче говоря, позарез надо расширять. И вся надежда на вас, ребятушки. Мы уж с Артемом договорились… согласовали и утрясли и в райкоме, и обратно же в роно. Летнюю производственную практику вы все будете у нас тут проходить. Но еще до лета, мои ласковые, у нас по самые ноздри разных хлопот. Выручайте!
– Выручим, Савелий Антипыч! – пробасил кто-то из мальчишек.
А через минуту-другую все пристроились на корточках вокруг Антипыча, восседавшего на пенечке.
Туканье в сарайчике вскоре прекратилось. Артем, сидевший позади мальчишек на чурбаке, покосился в сторону раскрытой двери. У косяка стояла разрумянившаяся Нина, перекинув на грудь тугую русую косу. Слушая Антипыча, она теребила пальчиками мохорок сиреневого банта.
И еще один человек не спускал с Нины своего взгляда. Это был, конечно, Серега. В эти вот последние горячие мартовские денечки лицо его щедро усыпали крупные, точно гречневая крупа, веснушки. Но они – не странно ли? – ничуть не портили Серегу. Даже наоборот. Сейчас его лицо казалось загорелым, волевым и… и таким, простым, добродушным.
Глава тринадцатаяУдивительное время – русская весна! «Весна да осень – на дню погод восемь» – говорит народная пословица. В этом году такая вот и была в Жигулях весна: переменчивая, капризная, но по-своему пленительная, радостная, наотмашь горячая!
Ранним утром завьюжило, косо летел сырой снег, хороводом кружились по поляне белесые косматые вихри, то и дело скрывая от глаз туманно-синие сосновые потемки, лишь вчера похвалявшиеся сочной, как бы умытой, пронзительной зеленью.
«Вот тебе и тридцатое марта, вот тебе и «Алексей с гор вода»! – думалось с тихой грустью. – Как бы еще мороз не ударил!»
А часика через три утихомирилась непогодь, зазвенела лесная капель. И по свежему, но такому ненадежному снежку, залепившему на поляне вчерашние проталины, стремительно полетели продымленные тени облаков. И уж кое-где в самой выси ветошь расползалась вкривь и вкось, и показалась приголубевшая теплынь милого сердцу неба. А еще через какой-то час и солнце выглянуло и так брызнуло вокруг светом, что только знай глаза береги. И началась потеха, заиграла весна красным солнцем! Запели голосистые ручьи, залоснились мокрядью сосновые стволы, осел, заморщился утрешний снег.
В такую пору разве усидишь дома?
И Артем с Игошкой торопили-поторапливали Степку, совсем сбившуюся с кругу.
– Потерпите, последнюю пуговицу пришиваю, – проговорила весело Степка, не поднимая головы от Игошкиной шубейки.
Умытый, причесанный Игошка стоял у подтопка на табурете и, крепко обхватив ручонкой Артемову шею, совал ногу в подставленный валенок с надетой на него новой калошей, пахнущей резиной.
– Готово уже! Готово! – сказал нетерпеливо Игошка. – Теперь давай пусти меня на пол… Пусти, я сам спрыгну!
– Где же готово? А про второй валенок забыл? – добродушно проворчал Артем. – Мы его кому – волку отдадим?
Васильковые Игошкины глаза недоуменно округлились.
– И-и, – протянул он, трубочкой сложив губы. – Я не забыл, а только так, понарошке.
– Понарошке? Выходит, ты у нас хитрый Митрий?
Запрыгал козликом Игошка, завизжал на всю избу:
– Тетя Степа, я хитрый Митрий! Вот кто я!
– Тише, непутевый! – испугался Артем. – Свалишься с табурета!
А Игошка знай себе прыгает.
– Хитрый Митрий! Путевый-распутевый!
Пришлось снимать мальца с табурета. Тут и Степка подошла с шубейкой.
– Тетя Степа, – шепотом сказал Игошка, прислонясь губами к Степкиному уху. – Когда мы обратно придем, ты мне сказку расскажешь?
– Расскажу, – пообещала Степка. – Теперь на шею шарф, а на голову шапку… Вот и славно. Очередь за шубкой… Артем, ну что ты уставился? Иди одевайся. Мы с Игоней уже готовы!
Заторопился Артем. Припадая на левую ногу, затопал к вешалке, громыхая на всю избу подошвами солдатских – не знающих износа – сапог, столько лет месивших целинную грязь.
Степка вышла на крыльцо провожать своих «мужичков». И столько посыпалось наказов, столько наказов, будто они не на прогулку в лесок собрались, а в дальнюю трудную дороженьку!
– Ноги не промочите! – кричала Степка вслед Игошке и Артему, пятнавшим поляну четкими следами, тотчас прозрачно синевшими. – Артем, гляди в оба… как бы он, глупый, сосульку в рот не засунул. И далеко не шатайтесь, еще провалитесь в буерак!
Оглянулся Игошка, не выпуская Артемовой руки. Тоненько пропел, морща переносицу:
– Проща-ай! Мы больше не возвернемся!
– Я вам не возвернусь! – засмеялась Степка. – Только надумайте не возвернуться… обедом не накормлю!
А Игошка, задирая вверх голову, говорил уже взахлеб Артему:
– Давай скорее! Туда куда-нибудь… где никаких человеков нет!
– Ишь ты, торопыга! – сказал Артем, палкой тыча в припорошенную тропку, вильнувшую за бугорок. Наставительно прибавил: – Может, так по Москве… вприпрыжку бегают, а по лесу эдак негоже.
– А почему? – пожал плечами Игошка.
– Бегом ничего не приметишь: ни птиц, ни зверьков… ни красоты… Вот мы сейчас, Игошка, войдем с тобой в бор. И ты уши навостри. Молчи и слушай, как лес говорит.
– Лес? – еще больше поразился Игошка. – А как это он… говорит?
– А ты слушай.
Примолк Игошка. Плотно-плотно сжал губы. Ясный его лоб прочертила еле приметная паутинка.
Первая сосна, стоявшая на опушке при дороге – кургузая, нескладная, – низко-низко опустила навстречу путникам колючую свою лапу, ровно собиралась с ними запросто поздороваться.
«Здравствуй, дерево!» – сказал про себя Игошка, и обиженная природой, одинокая сосенка обрадованно махнула веткой. Или это только показалось Игошке? А капли? Крупные, огненные? Ведь если б не качнулась ветка, они бы не посыпались градом на пухлый снежок, прожигая его насквозь.
Раздумывая, недоумевая, Игошка и не заметил, как они с Артемом очутились в лесу. Теперь со всех сторон окружали их спокойные прямоствольные сосны да обманчивый сиреневатый туманен.
Внезапно позади Игошки кто-то бойко застучал топориком: тук-тук, тук-тук!
Дернулся назад Игошка: никого. А где-то наверху снова застучали.
К изумленному Игошке наклонился Артем. Шепнул:
– Дятел. На вершине сосны долбит.
Не успели и шагу шагнуть, как мимо стайка резвых синиц пронеслась, задорно посвистывая. По всему видно: теплу радуются непоседливые синицы. Не эту ли стайку всю зиму прикармливали Степка с Артемом?
Сощурился Артем, усмешка тронула губы. Попробуй угадай!
Одна из синиц повисла вниз головой на голом суку молоденькой осинки. И песенку весеннюю пропел цвинь, цвинь, цвинь!
А потом вильнула пестрым хвостиком да как взовьется свечкой вверх, к солнышку.
– Я эдак тоже умею, – сказал не совсем уверенно Игошка, моргая светлыми ресницами.
– А ну! – кивнул ободряюще Артем.
Не решился Игошка пропеть синицей. Схитрил:
– Я в другой раз. Сейчас у меня настроения нет.
– В другой так в другой, – покладисто согласился Артем. Спросил: – А море, Игошка, хочешь увидеть?
– Какое море? Крымское?
– Нет, наше. Оно лишь по весне, в половодье, разливается.
– А по нему корабли ходят?
Артем засмеялся: до чего ж хорошо с этим маленьким любопытным человеком!
– Корабли? Вот притопаем, сам увидишь.
– Пошли! – решил Игошка и снова вложил свою нахолодавшую ручонку в широкую теплую Артемову ладонь.
Неожиданно из-за ершистой елки навстречу Артему с Игошкой вынырнул Серега и тотчас за ним – Нина. Оба были в беретах, коротких легких ватниках, лыжных брюках и резиновых сапогах. Если б не толстая в руку, коса, тяжело свисавшая вдоль спины, девчурка вполне сошла бы за большеглазого смазливого подростка.
В первую минуту и Серега и Нина страшно смутились. Серега все же вскоре чуть-чуть оправился от замешательства.
– С приятной погодкой, Артем Иванович! – сказал он, надвигая на самые брови синий беретик. – А мы вот, – мальчишка кивнул в сторону Нины, бережно прижимавшей к груди какой-то сверточек, – а мы вот топаем от самого Черного дубья.
– Не заморились? – спросил Артем (надо ж было о чем-то спросить растерявшихся вконец юнцов!).
– Нет… ни вот на столечко, – помотала головой Нина. – Хотите, Артем Иванович, посмотреть бельчат?
– А откуда они у вас?
– Какой-то лиходей разорил беличье гнездо. А они бельчата, голые и слепенькие… Такие жалкие, – сказал Серега. – Я давно приметил это гнездо в дупле кривобокого клена. Знаете где?
– На просеке у Крестов? – подсказал Артем.
– Точно! А нынче подхожу… Много ли надо силенок, чтобы подрубить под корень старое дерево?
– Они выживут, Артем Иваныч? – Нина подняла на Артема глаза – впервые за время их знакомства. – Я их буду молоком из соски кормить.
– Попробуйте. Но вряд ли. Надо бы их оставить. Возможно, мать и вернулась бы, перетащила выводок в другое гнездо.
– А ее… деревом придавило.
Игошка, терпеливо молчавший все это время, потянул вдруг Артема за руку.
– Они кто, – спросил он, – девочки или мальчики?
Нина улыбнулась, а Серега с Артемом рассмеялись.
– Откуда у вас, Артем Иванович, выискался такой забавник? – Серега присел перед Игошкой на корточки. – Ты забавник, да?
– Я Игошка, – строго, надув губы, сказал Игошка. – И с тобой я не хочу разговаривать.
Он снова потянул Артема за рукав.
– Пойдем на море, ну их!
Перед тем как попрощаться, Артем сказал:
– Надо бы, Серега, под контроль патруля взять тот квартал.
– Мы так и решили, – кивнул Серега. – Как пить дать накроем хулигана!
И Серега с Ниной пошли в одну сторону, а Артем с Игошкой – в другую.
Немного погодя поредели сосенки вперемежку с березками. И между стволами деревьев показалась широкая долина и вершина Жигулей позади нее, все еще слепяще-белые, зимние.
Брызнут зелеными усиками клейкие почки берез и осокорей, задымятся синей маслянистой травкой на солнечном припеке бугры, а в горах, на северных склонах, все еще будут диковинно белеть снежные островки, точно забытые деревенскими девчонками после гулянки коленкоровые платки.
Прямо тут же, за опушкой, начиналось «море». Игошке показалось – до самых гор разлилось голубое и тихое море. Тихие, призадумавшиеся стояли в воде осинки. Вдоль берега по талой земле вышагивали враскачку длинноногие грачи, то и дело протыкая носами прошлогодние слежавшиеся листья. Крикливое воронье носилось над морем в поисках добычи, обследуя каждый островок, каждый пенечек.
– И верно, море! – засмеялся Игошка, приподнимая удивленно свои пшеничные, как и у Артема, брови.
Покосился на Игошку Артем, улыбнулся одними глазами. А ведь еще совсем недавно ему казалось, что этот маленький мужичок с ноготок и смеяться не умеет.
Высвободил Игошка из Артемовой руки свою руку. Побежал, спотыкаясь, к «морю».
– В воду смотри не плюхнись! – крикнул Артем, присаживаясь на приземистый пенек, стоявший вблизи забереги, кое-где присыпанной песочком.
«Тут вот, в ложке́, где полая вода разлилась, раньше березовая роща весело по весне шумела, – подумал Артем, снимая с головы лохматую шапку. – А по бокам этой низинки до самых гор вековые сосны шагали. Одно звонкое дерево к другому, будто на подбор. Бор этот так и прозывался Наподборенский. Помнится, в нем-то я и заблудился в тот лихоимный день… когда немец войной против нас пошел. Плутал, глупый, плутал. – Страдальческим взглядом Артем окинул низину с проплывающими по ее голубеющей глади пуховыми облачками, голые холмы с той и с другой стороны, утыканные сплошь прочерневшими пеньками, как бы обуглившимися на пожарище. – Унылое кладбище, да и все тут! А ведь в армию уходил… бор еще шумел могучими вершинами».
Провел ладонью по примятым шапкой волосам. «Прав Антипыч, тыщу раз прав – нечего время впустую терять, пора корчевать пни, готовить землю для новых посадок. Раз уж безмозглые остолопы какие-то погубили бор, надо его восстанавливать. А то потомки не простят нам варварства». От черных дум отвлек его Игошка. Мальчонка махал рукой, настойчиво звал к себе:
– Иди сюда! Чего я тебе покажу!
Подошел Артем к сидевшему на корточках у самой воды Игошке. Солнышко пригревало, как в мае, ну хоть полушубок с плеч сбрасывай.
– Видишь… чего такое там плывет? – задыхаясь от возбуждения, проговорил, не оглядываясь, Игошка.
На воде, зарябившей от дунувшего с гор ветерка, покачивалось старое гнездо дрозда. А из гнезда выглядывала мокрая мордочка насмерть перепуганной мыши.
– Чем не корабль, Игошка? – хмыкнул Артем. – И пассажир на нем усатый.
Сверкая загоревшимися глазенками, Игошка собрался было что-то сказать, да так и замер с открытым ртом. Налетела откуда ни возьмись ворона, чиркнула крылом по воде и сцапала из гнезда мышонка, не успевшего даже пискнуть.
– Ворона, ворона, отпусти мышку! – закричал Игошка. Но ворона, крупно махая крыльями, уже скрылась в ельничке, унося на пир свою добычу.
Перед возвращением на Старый кордон Артем сказал:
– Не грешно, Игошка, нам и посидеть малость, понежиться… Солнышко-то вон как припекает!
И он удобно устроился на большом старом сосновом пеньке. Присмиревший, счастливый Игошка, разморенный благодатным теплом, взобрался к Артему на колени. И так тут было уютно, что мальчонка, кажется, даже чуток вздремнул, заласканный и горячим, нараспашку солнцем, и Артемовой к нему добротой.
Артем же, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть сладкую мальчишескую дрему, грезил лишь об одном – как бы подольше продлить эти до жестокости короткие, но такие утешительные для него минутки…
