Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)
Жила Зинка-чудинка с матерью теткой Агашей, смирной одноглазой старухой, в Дунькином курмыше. Их подслеповатая мазанка, по самые подоконники вросшая в землю, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью снега, заледенелым козырькам свисавшего с крыши.
В этом забытом богом глухом курмыше, на краю шумного в последние годы поселка, доживали свой век пенсионеры. Зинка давно числилась в списках на получение жилплощади в новых домах, строящихся нефтяниками, но ее что-то все обходили и обходили, хотя в столовой фотография официантки З. Ф. Силантьевой не первый год красовалась на доске Почета.
К старой своей приятельнице и решила наведаться после кладбища Степа.
Привязав Барса за поводок к перилам крылечка, Степа долго обметала веником валенки. А потом, прихватив с собой ружье и рюкзак, отяжелевший от покупок, прошла в сенцы, завешанные березовыми вениками, отворила дверь на кухню. И сразу обдало ее теплом истопленной поутру печи, запахами только что испеченного хлеба и наваристых щей, томившихся за раскаленной заслонкой.
– Невесты в этом тереме водятся? – придавая голосу, осипшему, на морозе, игривую бодрость, спросила Степа.
Из-за ситцевой занавески, отделявшей печь от кухни-столовой, серой мышкой неслышно выкатилась сухонькая востроносая старушка. Увидела Степу, всплеснула непритворно-радостно тоже сухонькими, бескровными, по-детски маленькими ручками.
Степа не раз уж с жалостливым удивлением думала, глядя украдкой на тетку Агашу, всегда чем-то занятую: «Неужели за сорок лет непрестанной работы уборщицей в школе – изо дня в день, из недели в неделю – так износились неспокойные эти рученьки?»
Заглядывая на секунду в горницу, тетка Агаша весело воскликнула:
– Зинушка, доченька, иди-ка скорое сюда! К нам гостья пожаловала!
Степа повесила на гвоздь ружье, сняла шапку. Сказала смущенно:
– Здравствуйте, тетенька Агаша! Уж какая я гостья… просто надоедница.
– Ну уж, ну уж! Не мели зряшное. Цельный будто год не видели тебя, – приговаривала старуха, топчась возле Степы. – Телогрею, телогрею снимай, курочка ненаглядная, а то она у тебя заледенела вся!
Из горницы выплыла не спеша заспанно-разомлевшая Зинаида. Степа сразу заметила – байковый халатик, осыпанный мелкими лепестками трилистника, вперемешку с белыми фасолинами, еле сходился на животе подружки.
– Не лезь ко мне, Зин, а то еще простынешь, – забеспокоилась Степа. – Вот разбалакнусь когда… как ты геройствуешь?
– Спит помногу, что тебе ленивая телка, – проворчала тетка Агаша, доставая с печки валенки дочери. – Надевай-ка, Степа. Они горячие-разгорячие, а свои подавай сюда… Спит и спит цельными днями. Говорю, зажиреешь вся и не разродишься! В мое-то время так баб не баловали… разными долгосрочными декретами.
– Ну, перестань, мам, заладила! – отмахнулась от матери большеглазая Зинка. – Ба, ба, да ты… с охоты, что ли, к нам? Ружье-то тебе к чему в Тайнинке нашей?
Сунув ноги в Зинкины валенки, так и обдавшие истомно-знойным теплом, Степа распрямилась, вытерла тыльной стороной руки пообветрившие на морозе жесткие губы и чмокнула подружку в щеку. Сказала:
– А ты забыла, откуда я топала? Под вечер обратно на кордон соберусь – ни души живой в лесу не встретишь!
– Неслушница ты! – запахнув халат, взмахнула рукой Зинка. – К чему сбежала из столовки? Получила бы комнатуху в квартире со всеми удобствами и жила бы себе боярыней! Пусть бы Старый кордон синим огнем горел! Женское ли это дело? Не каждого парня заманишь теперь в лесники. Кому охота лешим в глуши маяться? А тут еще всякие нервощипательные ужасти разносятся… даже в поселке страшно вечером нос из дома высунуть.
Не отвечая подружке, Степа подхватила с пола рюкзак и направилась к столу.
– Тетенька Агаша, принимайте гостинцы, – сказала она, распутывая у рюкзака завязки. – Перво-наперво держите любимые вами баранки. Зинухе – кулек с кисленькими карамельками… А это – колбаса-недоса. Еще консервы рыбные – сом в томате. И бутылочка согревательного. Как, бишь, его? Десертное румынское. Продавщица насулила: выпьешь рюмочку, захочешь вторую!
Тетка Агаша снова всплеснула руками:
– Ну уж, ну уж! Экая ты трясихвостка! К чему последние копеечки растранжириваешь? Чай не начальница, большую зарплату тебе не отваливают. А у нас все пока есть. И обедом накормим, и чайком с ежевичным вареньем настоим.
Вздохнула Степа, комкая в руках ненужную бумажку, видимо, обертку от бутылки.
– Нынче два года как не стало Артема… Артема Иваныча. Надо помянуть его душу – добрую, бескорыстную.
Старуха подняла голову. Казалось, она смотрела осуждающе сурово на темный лик Спаса в переднем углу не только правым глазом, но и глубоко заставшей глазницей когда-то зрячего левого, сейчас затянутой тонкой пленкой с вздрагивающей синей ниточкой. Молча, истово перекрестившись, сказала:
– Разные мы все… какой вон лес – и его бог не уравнял. Издавна примечаю: безгрешные люди и господу нужнее.
– Ладно тебе, мам, со своим господом, – поморщилась досадливо Зинка. – А ежели ты такая у нас набожная, попросила б у бога Ванярку моего из заключения вернуть. Ну, что ему там, невинному, год томиться?
– Тьфу, тьфу и тьфу! На твои препротивные слова! – с тихим возмущением проговорила тетка Агаша. – А твоего Ванярку за дело упрятали. Пусть другой раз знает…
– Да ведь на его грузовик автобус наехал! Только тот шофер – ручку позолотил кому надо, а мой… – начала было Зинка, но мать ее оборвала:
– Отвяжи-ись! Тот шофер тверезый был, а твой с утра шары налил!
– Перестаньте! – попросила Степа, страшно не любившая ссоры. – Я чаю хочу, а вы без нужды раскудахтались на весь Дунькин курмыш.
– Ну уж, ну уж! Степонька, ягодка спелая, прости меня, окаянную, что связалась с этой двуногой тигрой, – заулыбалась смущенно старуха. – Он у меня еще не остыл, самовар мой песенник, чуток подогрею лишь. А от Зинки, пустомели-язычницы, скажу тебе как на духу, спокоя в последнее время никакого не стало!
В полдень проглянуло ненадолго солнце, поджигая сугробы, золотя скворечники и флюгера над крышами Дунькиного курмыша. Заглянуло оно и в перекошенные оконца Зинкиной горенки.
И у Степы внезапно засосало под ложечкой, нестерпимо захотелось остаться сейчас одной, поскорее добраться до дому. К чему ей пустопорожняя болтовня легкомысленной подружки, ни с того ни с сего выскочившей замуж за пришлого парня, шофера с нефтепромысла? Ее же прежний мимолетный ухажер, морячок с Балтики, заглянул в Тайнинку после службы на какую-то разъединственную недельку и уплыл на теплоходе в неизвестном направлении – не то вверх, не то вниз по матушке по Волге. А шофер Ванярка – кто его знает, вернется ли к Зинке после лагерей или передумает и подастся в другие края? Как бы подружке одной не пришлось воспитывать малыша. А роды, похоже, не за горами: вон как разнесло девку, еле-еле на стуле помещается!
Поблагодарив за чай, Степа вознамерилась было уходить, но ни Зинка, ни тетка Агаша и слушать ее не захотели.
– Ну уж, ну уж, Степонька! И не выдумывай, редкая залетная наша кенареечка! – пела ласково старуха, ладонями оглаживая Степины плечи. – Пообедаем, а потом еще почаевничаем… дома-то ты всегда будешь! Не турись в свою берлогу! А Барса твоего я уж накормила и в сени пустила. Он на шубном лоскуте блаженствует.
– А ты, Степ, сиди, не трепыхайся, я о тебе знаешь как соскучилась! Мама дело говорит: намытаришься еще в своем монастыре! Послушай-ка, о чем я тебе порасскажу, – сладко жмурясь, заговорила Зинка, ни минуточки не молчавшая за чаем. – Гостевала у нас с полмесяца назад мамина свояченица из Самарска. На шарикоподшипниковом многостаночницей работает. «Счастье-то мне какое подвалило! – это она, Дусина, призналась как-то вечерком. – Приобрела позапрошлой весной лотерейный билетик за полтинник. У самого входа в универмаг старикашка чуть ли не силой приневолил взять. «Подорожали, спрашиваю, билетики-то?» – «А это, красавица, – отвечает старикашка с бородой-мочалкой, – не вещественной лотереи билеты, а ху-до-же-ственной! Ежели посчастливится, то не какой-то там пылесос или стиральную машину, а подлинно художественного значения получите произведение! Скажем, картину для украшения квартиры или же опять изящный чайный сервиз, а то и умопомрачительное изделие из хрусталя». – «Ладно, говорю, зубы заговаривать. Давай уж один билет. Два не возьму, а один… куда не шел мой «полтинник!». А потом и забыла про билет. Сколько прошло времени, не помню, только раз по радио объявляют: «Проверяйте, граждане, билеты художественной лотереи». Ну, ну, думаю, забежать надо на досуге в сберкассу. А когда забежала, то не тут-то было! «Идите, – говорят мне, – в художественный салон, там должна быть таблица». Пришлось искать салон этот самый картинный. А он и вправду от потолка до пола картинками увешан. Сроду такого магазина не видела, даром что всю жизнь прожила в Самарске. Дала мне усатая продавщица таблицу, искала, искала свой номер… и что вы скажете? Нашла-таки! Картину, оказывается, выиграла. Стоимостью в тыщу восемьсот пятьдесят целковых! Меня даже в жар бросило. Ну и деньжищи! Непременно, кумекаю, деньгами возьму. Зачем мне картина? У меня дыр-то в хозяйстве – ой да ой! Спрашиваю усатую девицу, что таблицу мне выдавала: «Заместо картины я могу получить деньги?» – «Нет, – отвечает. – Но когда получите из Москвы картину, можете нам для продажи сдать. Берем на комиссию двадцать процентов с вырученной суммы». Вот, думаю, рвачи! Даже на художестве и то наживу хотят иметь. Послала заказной почтой свой счастливый билетик и жду с нетерпением посылку».
– Зин, ну к чему это ты? – взмолилась вдруг Степа, сидевшая как на иголках. – Я ведь родственницы вашей не знаю… да мне и в самом деле пора домой топать.
– Помолчи! – отмахнулась Зинка. – Сейчас самое занятное произойдет. Минутки через две закруглюсь, и обедать будем. Слышишь, мама ухватом гремит?.. Ну так вот: пришла посылка нашей Дусине. И вместо радости она так и обомлела от удивления: огромный ящик, а в нем картина под названием «Ударная вахта сталеваров». Размер картинищи: три метра на два с половиной! Схватилась Дусина за голову: «Куда такую махину девать? Моя комнатенка всего-навсего шестиметровая!» Наняла грузовик и повезла свой выигрыш в художественный салон. А там руками замахали: «Посудите сами, голубушка, кто согласится раскошелиться на такое дорогое произведение? Пришлось горемычной Дусине снова нанимать грузовик и везти картину в заводской клуб. И там чуть ли не на коленях еле-еле уломала директора принять от нее в безвозмездный дар свой счастливый выигрыш! Ведь она, Дусина, и так полсотню без малого в печку выбросила двум шоферам-левакам.
Зинка облизала пересохшие губы, схватилась руками за бока и визгливо захохотала.
– Я до сих пор… ой, ой… как вспомню про Дусину, про ее билетик счастливый, так со смеху чуть не помираю!
Вошла в горницу тетка Агаша и, низко поклонившись, позвала к столу.
И тут Зинка, закинув назад голову, стала медленно валиться на бок.
Перепуганная Степа бросилась к подружке, схватила ее за плечи.
– Зиночка, доченька, что с тобой, бутон мой розовый? – запричитала, бледнея, тетка Агаша.
– Воды! – отрывисто бросила Степа. – Истерика с ней.
Глава третьяСнова сыпал косо снежок, подгоняемый слегка северяком, пока еще малосильным, не разгулявшимся по-молодецки.
Смеркалось.
«Не надо было засиживаться у Силантьевых, – за поселком становясь на лыжи, корила себя Степа. И ей тотчас стало жалко подругу. – Эх, Зинулька, Зинулька, несчастное ты создание!.. Спит, должно быть, после припадка. – Поглядела на беспросветно глухое, зыбкое небо, нависшее над затаенно принахмурившимся лесом. – В ночь – это уж точно – буран разыграется. Горы и те заволокло. Непременно запуржит».
Барс бежал чуть впереди Степы, изредка то останавливаясь у потешной – ухватом – сосенки и звонко, взахлеб облаивая белку, невидимую в облепленных снежными комами ветвях, то прыгая в сугроб, чтобы обнюхать следы неведомого зверька, совсем недавно промышлявшего в этих местах.
Безропотно угасал ненастный, какой-то верченый этот денек – с солнцем и со снегом, о котором в душе у Степы, кроме печали и тоски, ничего не останется.
Лес встретил Степу неприветливо, настороженно. Отстучал дятел, не слышно и смелых, любопытных синиц, поутру чуть ли не до опушки провожавших Степу своим бойким свистом: «Синь-день!», «Синь-день!»
Не только все живое в лесном этом царстве погружалось в ночное безмолвие, мнилось, впали в глубокую дрему и вековечные мудрые сосны, и стеснительные березы, хороводившие у Промойного оврага, и густущий рябинник с гроздями пунцовых ягод, сладких после январских морозов.
Нажимая на палки и резко скользя по еле приметной, передуваемой ветром тропе, Степа опасливо оглядывалась по сторонам. Ее, такую неробкую, все что-то пугало нынче в лесу, знакомом вдоль и поперек чуть ли не с детства.
Под мрачной сосной, закутанной от макушки до нижних лап в плотный белесый саван, кто-то затаился – почудилось Степе. И она замешкалась, не зная, что делать: постоять ли выжидательно еще или стремительно рвануться вперед, чтобы как можно скорее миновать дерево, похожее на страшное привидение…
То и дело Степа окликала Барса, и пес, умница, подбегал послушно, смотрел на нее с недоумением и снисходительностью. Вильнув успокоительно хвостом, он снова неспешно трусил, изредка хватая на ходу горячей пастью свежий снежок.
Не заметила Степа в этот раз скамеечки возле старого клена, сделанной еще дядей Иваном – отцом Артема. Вспомнила про скамейку почти у самого кордона. Прошлым летом по просьбе Степы услужливый Серега починил основательно скамейку, заменив один подгнивший столбик новым.
Поляна перед кордоном открылась как-то сразу, неожиданно. Неприветливая сторожка угрюмо смотрела на беспокойный ночной мир черными провалами окон.
«Ой, и глупая же я! Бежала сломя голову, каждому пенечку кланялась… ну, как есть малая девчоночка! – подумала Степа, со вздохом облегчения останавливаясь у крутого крыльца, заваленного нетронутым снегом, словно по нему век не ступала нога человека. – Нервы… они, видать, расшатались».
Впустив в сени пса, – она не хотела нынче оставлять его во дворе, – и заперев надежно на задвижку дверь, Степа прошла ощупью по скрипевшим пронзительно половицам до второй двери – в избу.
Утром она поленилась истопить подтопок, и за день изба до того выстыла, что пахло в ней нежилым духом.
Не раздеваясь, Степа присела на корточки перед подтопком, впотьмах нащупала в горнушке спички.
«Ладно хоть догадалась дров наложить», – подумала она, поднося буро-красный язычок трепещущего пламени к закрученной туго бересте. Потрескивая, береста сразу же занялась, и Степа проворно сунула ее под мелко наколотые полешки.
Ныли от усталости ноги. Сев на пол перед зевом подтопка, она привалилась спиной к стене.
Жадные, юркие язычки лизали полешки, перескакивая с одного на другое, и скоро в печной трубе загудело весело, рокочуще. Жаркое пламя, разгораясь все ярче и ярче, отбрасывало на половицы и простенок пламенеюще-золотые блики.
Щурясь блаженно, Степа прикрыла кочергой дверку подтопка.
Немного погодя отяжелевшие веки стали слипаться, а голова клониться безвольно набок.
«Надо умыться, – сказала себе Степа, но даже не пошевелилась. – Пока подтопок топится, ты смотри…»
Тут запела тоненько дверь, и в избу легко, летучей походкой вошел Артем. Он улыбался – широко так, простодушно, показывая на диво белые свои зубы. В неверном свете капризных малиновых отблесков, отбрасываемых на стену подтопочным устьем, они, зубы Артема, нежно, самую малость, розовели.
– Здравствуй, Степа! – сказал Артем как-то буднично просто, точно они не виделись всего какой-то день, ну, два – от силы. – Ты меня не ждала?
– Я утром была т а м, – сказала Степа, нисколько не удивляясь приходу Артема, сказать же «на кладбище» не осмелилась.
– Потому и решил тебя навестить. Не сердись на меня, Степа, не думай, будто я увлекся Катей. Мне Игошку ее беспризорного было жалко… Ты ведь меня чуть-чуть любила, Степа?
– Зачем спрашиваешь? – Степа хотела вскочить, но Артем остановил ее движением руки – плавным и в то же время беспрекословно-властным. – Ты мне был дорог всегда… и больным, когда вернулся с целины, и… и всегда, всегда! Мне сейчас незачем таиться перед лицом судьбы – и от тебя, и от себя. Любила ли я тебя?.. Не знаю, могла ли бы другая так любить!
– Не надо, Степа, – сказал Артем. – Время залечит твои раны. Жалею я об этом: не осталось после меня ни сына, ни дочери. А может, и к лучшему?.. Живи, Степа, радуйся жизни. Полюбишь другого…
– Что ты говоришь, Артем? – вскричала Степа. – Я никогда…
И осеклась. В избе никого не было. Расплывчатое кумачовое пятно тревожно трепетало на стене возле двери. Не веря своим глазам, Степа распахнула в сени дверь, и всю ее – с головы до ног – опахнуло ледяной стужей и колючей снежной пылью.
Во дворе бесновалась, завывая на разные голоса, неистовая метель.
К порогу подбежал Барс – взъерошенный, с заиндевелым загривком.
– Подь сюда, Барс, – сказала через силу, точно после глубокого обморока, Степа. – Ну, чего же ты?
Виновато вильнув хвостом, пес как-то боком вошел на кухню и затоптался как раз на том месте, где только что стоял Артем.
Степа захлопнула дверь. Отрывисто бросила:
– Куш, тут!
И принялась медленно стягивать с себя телогрейку.
В небе было тихо, тепло, сухо. От раскаленных кирпичей подтопка тянуло истомным летним зноем и едва уловимым, приятно щекочущим ноздри дымком березовых дров.
За окнами же ревели протяжно сосны, на крыше отплясывали трепака косматые лешие, в рамы нет-нет да кто-то бухая кулачищем наотмашь, а потом, по-звериному хохоча, скакал по тонувшей в сугробах поляне.
Степе подумалось: так, вероятно, бушуют моря и океаны. Ее сторожка – разве не островок в обезумевшей стихии? И она одна-одинешенька на этом затерянном островке. Одна на всем белом свете.
Не зажигая лампы, – она почему-то все явственно видела вокруг себя в непроглядной глухой темноте, – разобрала постель за ширмой и, закутавшись с головой в одеяло, уснула – теперь уже спокойно, без видений.
* * *
Проснулась Степа как никогда поздно – в девятом часу. В мире все еще бушевала, все еще ярилась метелица. Не последняя ли в этом неспокойном, пуржистом феврале?
В окна, залепленные свежим снежком, сочился робко бледный, синеватый рассвет. А к ближайшему к Степиной тахте окну намело гривастый сугробище выше подоконника.
«Бедные пичуги, чем вы кормиться нынче будете? – первое, о чем подумала Степа, прислушиваясь к рыданиям осатанелой вьюги, будто пытавшейся или запугать, или разжалобить кого-то. – В такой буранище ни за что ни про что… запросто погибель себе найдешь. Лишь попадись в эту круговерть».
Высвободив из-под одеяла руку, Степа провела ладонью по медвежьей шкуре, висевшей на стене. Она долго отказывалась принять от Антипыча этот подарок, но старик и слушать ничего не хотел.
«Душенька, Степонька, все богатство-то мое – этот мишка, – улыбаясь скромненько в поредевшую, но все еще угольно-черную свою бороду, говорил бывалый лесник. – И никому другому не желаю… тебя в приданое прошу принять. Уж не обижайся на зряшного пустомелю!»
Степа потеребила пальчиками густую рыжую шерсть, глянула рассеянно на лобастую, добродушно оскаленную морду когда-то страшного великана.
У порога потягивался, позевывая, Барс.
– Тоже не спишь? – окликнула Степа пса.
Барс заскулил радостно, стуча хвостом о половицу.
– Хватит, хватит. Сейчас встану и выпущу гулять.
И Степа недолго думая бодро поднялась с постели, набросила на плечи халатик.
– С утра придется топить. За ночь поостыли наши хоромы, – говорила она, направляясь к порогу.
Барс тыкался носом в тяжелую дверь, намереваясь открыть ее без помощи Степы, да у него ничего не получалось. Кованый крючок надежно держал дверь.
По сеням Степа неслась, подгоняемая стужей, чуть ли не наперегонки с Барсом. А когда распахнула уличную дверь, панически взвизгнула: на нее обрушилась сыпучая стена. Барс отчаянно маханул через сугроб, сразу же пропав в беспросветно-дымных, куда-то бешено несущихся вихрях.
С трудом захлопнув дверь, Степа опрометью влетела в избу, метнулась к подтопку. Прижимаясь спиной к теплым еще кирпичам, она озорно приговаривала, топая ногами:
– Ой, ёй, ёй! Где ты зайка мой косой?
Чуть отогревшись, подумала: «Не помню даже, когда так мело. Может, еще поваляться? Да нет, не барыня, за дела надо приниматься. Мне нынче и постирать бы надо, да не стану, подожду погоды, хотя воды в сенях полная кадка. Лучше штопкой займусь. Так рвется, так носится бельишко!.. И еще карточку фенологических наблюдений следует заполнить, да к тому же и обед готовить. Вчера в Тайнинке подзапаслась мясом и хлебом. Щи сварю… Артем любил мои щи. Да и Антипыч тоже».
Тут она вспомнила про лесных птах, бедствующих в эту пору года от бескормицы. Взяв от порога веник, направилась к любимому Артемом окну. У этого окошка он просиживал часами, когда ему нездоровилось.
Распахнув форточку, Степа веником смела с корыта-кормушки невесомый снежок. А уж потом принесла эмалированную кружку с подсолнечными семенами. И увидела нахохлившуюся синицу. Ветер мотал из стороны в сторону ветку рябины под окном, точно намеревался стряхнуть крохулю в сугроб, да та держалась цепко, ожидая терпеливо корма.
– Жива, востроглазая? – обрадовалась Степа синице, высыпая в кормушку семечки. – Покличь-ка других своих подружек. Подкрепляйтесь себе на здоровье!
Осторожно прикрыв форточку, Степа замешкалась у кровати Артема. До прошлой осени на ней спал Антипыч. Вскоре после трагической смерти Артема, сраженного пулей браконьера, Антипыч овдовел, и Степа пригласила старого лесника, частенько ставшего прихварывать, перебираться на Старый кордон. Он же, Антипыч, в свою очередь уговорил Степу поступить на работу в лесничество, научил ее, души не чаявшей в природе, многим лесным премудростям, которых ни в одной книге не сыщешь.
В развилке березового сучка над кроватью удобно посиживал хитрущий, ершистый бесенок. Артема забавляла эта Степина самоделка.
В сундуке в сенях навалено чуть ли не доверху заготовок – причудливых корней и сучков, да руки до них все не доходят. У лесника столько забот и летом, и зимой, успевай лишь поворачиваться! А с осени прошлого года придумали еще нагрузку: веники и метлы заготовлять. Нашли, видите ли, доходную статью для выполнения плана.
Вздохнув, Степа перевела взгляд на узкую продолговатую рамочку. Перед Степой стояла величавая ель, упираясь макушкой в голубеющее спокойно-безоблачное по-летнему небо. Широкие лапы могучего дерева опускались до самой земли, стелясь по сочной траве. Дерево как дерево. Таких елей, наверное, видимо-невидимо в Подмосковье. Ан нет – эта ель была особенной. Где-то метрах в двух от земли, вырвавшись из колючего плена тяжелых ее лап, тянулась ввысь, к солнцу, тонюсенькая белая ниточка. Тонюсенькая березка с одной-разъединственной веточкой, – дерзко-задорной, радостно-светлой на фоне иссиня-темной хвои.
Месяца за три до того рокового дня, когда не стало Артема, из Москвы пришла бандероль. От кого бы, вы думали? От той самой Кати, заезжей гастролерши, даже года не проработавшей в поселковой библиотеке, смутившей тогда-то душевный покой ее, Степиного, Артема. Катя писала… О чем писала легкомысленная красавица? Ну, конечно, о том, что она часто вспоминает и Волгу, и Жигули, и Старый кордон. И вот посылает Артему на память этюд художника… Степа наклонилась над рамочкой. В правом нижнем углу картинки выцарапано было меленько-меленько: «П. Вьюев». Да, да, Катя так и писала: посылаю этюд художника Вьюева, знакомого ее мужа-академика (все же обвела бабенка вокруг пальца старика академика, женила его на себе!). «Дерзкая, упрямая березка, пробившаяся к свету, так напомнила мне одного стойкого человека, человека чистой души и доброты необыкновенной, что я решилась, без ведома мужа, послать славный этот этюд вам, Артем, на память о нашем столь непродолжительном, но памятном знакомстве». Последние слова из скупого в общем-то письмеца гордячки Кати Степа заучила, как стихи, наизусть.
Артему Катин подарок пришелся по душе. Он сам смастерил для картинки рамочку, сам вырезал стекло. Сетовал лишь на то, что Катя, видимо, по-прежнему все такая же легкомысленная, мимоходом обмолвилась о сыне, постреле Игошке, которого она собирается определить в интернат.
