Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)
Штормовая ночь
Утро наступило неспокойное, ветреное. Слепое солнце то и дело опутывали ведьмины космы – грязные слоистые дымы, тянувшиеся рваными жгутами через все латунно-глухое небо.
По взбаламученной Суровке уже зарыскали – пока еще редкие – барашки.
Лодку все время захлестывали волны.
«Верховик, – думал устало Прохор Силантьич, глядя на приближавшийся мыс. – Дня на три теперь зарядит. А к ночи кабы штормище не разыгрался».
Пристав к мосткам, он небрежно, кое-как, замотал цепь за дубовый кол. Не вытащил даже на берег фонари, а сразу полез в гору, отирая рукой мокрое от брызг лицо.
На круче остановился, из-под руки оглядел Суровку.
«Как есть штормище надвигается», – уверенно подумал Прохор Силантьич.
Шел к дому мешковато, закинув за спину левую двупалую руку.
На кухне у порога бросил на пол телогрейку и, охая, опустился на табурет. Стягивая с ноги резиновый сапог, сказал, не глядя на жену, возившуюся у самовара:
– Занемог чтой-то я… Не чаял и до берега доплюхать.
Наташа не оглянулась.
– Вскипит самовар, налей в грелку кипятку. Поясницу погрею. – Вздохнув приглушенно, со стоном, Прохор Силантьич прибавил: – Лягу пойду. Мочи моей нет.
– А завтракать? – спросила Наташа.
Прохор Силантьич поднялся с табурета.
– Какой мне завтрак! До постели бы добраться.
Настороженным взглядом проводила Наташа Сычкова, медленно притворившего за собой дверь в горницу.
Подошла к окну.
Ветер трепал у завалинки рябинку с тяжелыми, слегка зарумянившимися гроздьями ягод.
Злая тоска, предчувствие неминуемой беды давили на сердце каменной глыбой. Хотелось зарыдать, броситься вон из опостылевших хором, бежать и бежать куда глаза глядят…
Когда Денис переступил порог кухни, Наташа все еще стояла у окна.
– Доброе утро, Наташа, – сказал Денис.
Вздрогнув, Наташа проворно обернулась. Миг-другой пристально смотрела на Дениса. Потом метнулась к нему, прижалась головой к его груди.
– Что с тобой? – прошептал Денис, не зная, можно ли ему коснуться рукой густых, вьющихся завитками Наташиных волос. – Тебе плохо? – снова с тревогой спросил он.
– Не знаю, – так же шепотом ответила Наташа. – Сердце сосет… ну, как есть змея подколодная.
Вскинула голову, прислушалась.
– Дома. Больным прикинулся, – одними губами сказала она. И на цыпочках отошла к окну.
Завтракали молча. Ни тот, ни другой почти не притронулись к ноздреватой, с молоком, яичнице.
Прохор Силантьич не вышел и к обеду. Через каждый час он скрипуче, по-стариковски, кричал:
– Смени мне в грелке воду… Наташа, воду смени!
* * *
А ветер наглел, становясь все упружистее и тверже. Низко, угодливо клонились чуть ли не до земли клены и березы за тыном, а несчастная рябинка перед кухонным окном моталась туда и сюда, не зная, перед кем преклонить голову. Одни степенные сосны не кланялись ветру. Они лишь покачивали макушками.
Боясь, как бы хлеставшие о мостки волны не разбили моторку, Денис вытащил ее до половины на берег.
На мысу небезопасно было стоять. Казалось, вот-вот подхватит тебя бешеный вихрь и, точно былинку, подкинет к небу. А натешившись, бросит что есть мочи в ревущие волны.
– Денис!.. Де-энис! – выйдя за калитку, прокричала Наташа упрямому парню, стоявшему чуть ли не на краю обрыва.
Но Денис не слышал, подставив грудь ветру. Крылатый его чуб задиристо дыбился.
В коровнике тревожно мычала Милка. Наташа сегодня не гоняла ее на выпас.
Куры раньше обычного взгромоздились на свой насест. Один щеголевато-белый петух разгуливал независимо по двору, подолгу топчась на одном и том же месте.
Под вечер Прохор Силантьич попросил Наташу позвать к нему Дениса.
Войдя в горницу, Денис встал в дверях спальни. Вопросительно глянул на Сычкова.
– Занедужилось мне, племянничек. Так схватило, так схватило. – Прохор Силантьич уставился в потолок. Обвисшие усы его топорщились сосульками. – Чаю, отпустит, может, к утру, а в данный момент… Уж не откажи – съезди, зажги огни. Ты ведь знаешь, что к чему. Премного буду…
– Ладно, – сказал Денис, перебивая Сычкова.
И направился к двери на кухню.
Наташа сцепила руки на груди, когда Денис рассказал ей о просьбе Прохора Силантьича.
– Я уж догадывалась… Неспроста притворился больным, – говорила Наташа возбужденно, часто оглядываясь на дверь в горницу. – Иди… Откажись немедля! Тебе что, жизнь не дорога, братик? Ведь он злоумышленно… на верную погибель тебя посылает. В такой ураганище опытному бакенщику и то небезопасно. А он – неопытного человека…
Взяв Наташины руки в свои, Денис ласково заглянул ей в глаза.
– Ну, что ты говоришь? К чему ему притворяться? А бакены я… ну, чего тут страшного? Подумаешь – ветер!
* * *
Тревожная мгла рано стала крыть землю, хотя залубенелое, словно в мороз, негреющее солнце еще висело над горизонтом, все таким же латунно-глухим, лишь самую малость над горой, как бы обрызганным брусничным настоем.
Путаясь в полах сычковского плаща, Денис втащил в лодку уже зажженные фонари, надеясь, что они не погаснут в пути. Соединив со штуцером карбюратора мотора гибкий шланг от бачка с горючим, он размотал с кола цепь.
Денис снял с уключины весло, встал на нос лодки, готовясь половчее оттолкнуться от мостков.
С кручи вдруг послышался Наташин голос:
– Обо-ожди!.. Де-эни-ис!
Ветер подхватывал ее слова и относил назад, в сторону мрачно насупленного дома.
Денис поднял голову. Наташа, прижимая к груди какой-то мешок, бесстрашно неслась вниз, по круто сбегавшей к воде тропке.
– Не торопись! – закричал Денис. – Куда ты?
Но Наташа, вся озаренная, сияющая, еле переводя дух, была уже у мостков.
– Я с тобой, – сказала она. – Держи-ка поклажу.
– Как… со мной? – поразился Денис. – Зачем?
– Вдвоем веселее. А пропадать ежели придется – так вместе! – засмеялась Наташа. – Держи, говорю, мешок… Экий неслух! И на корму шастай. Я сама оттолкну лодку.
Верховик гнал и гнал по Суровке крутую в кипенно-белых ошметках пены волну. Налетая на берег с разгону, волны разбивались вдребезги, злобно шипя.
Оттолкнувшись от мостков, Наташа повисла на носу лодки, болтая ногами, но посудину тотчас шарахнуло бортом об осклизлую сваю.
– Ой! – ахнула Наташа. Не теряясь, вскарабкалась в лодку, схватила весло, закричала: – Денис, заводи мотор!
По-мужски опершись веслом о сваю, налегла на него изо всей силы.
Тут-то как раз и появился на круче в исподнем белье Прохор Силантьич.
– На-аталья! – заголосил он протяжно. – Ве-эрнись! На-та-аша!
До лодки доносились лишь обрывки фраз:
– А-а-аш-ша!.. Э-э-ни-ись!
– Денисушка, милый, скорее! – взмолилась Наташа.
Вдруг сорвавшись с места, Прохор Силантьич бросился вниз, размахивая обломком старого весла. Едва же он пробежал с десяток шагов, как гневно взревел мотор. Чуть не ткнувшись носом в лобастый камень, торчащий из воды у самого берега, лодка круто развернулась и смело устремилась навстречу дыбившимся волнам, готовым, казалось, обрушить на нее всю свою накипевшую ярость.
– Режь носом… носом режь беляки! – посоветовала Наташа Денису, усаживаясь на мокрую, в шапках пены, лавочку. На Крутель она не бросила даже косого взгляда.
* * *
Беда ждала их у подводной гряды камней – «на самом кляузном месте», как любил говорить Прохор Силантьич.
Когда моторка притарахтела к месту стоянки последнего, четвертого бакена, из мутно-сизой воды торчала лишь вешка – жердь, за которую крепился бакен.
Прыгавшую вешку, словно рвущуюся к небу, заметила первой Наташа. И замахала Денису рукой:
– Глуши мотор!
– Ты чего? – недоумевал Денис, приподнимаясь с сиденья. – Мы еще не добрались до бакена.
– Говорю, глуши мотор! Я подгребу сейчас… а ты хватайся за вешку. Вон она из воды торчит!
Все еще недоумевая, зачем Наташа заставила раньше срока глушить мотор, Денис перевесился за борт и, изловчившись, схватился за конец осклизлого шеста с обрывком веревки.
Оставив весла, Наташа метнулась на нос и сбросила за борт якорь. К Денису она подошла, то приседая, то заваливаясь набок, с мотком просмоленной бечевы.
– Бакен сорвало, – сказала, наклоняясь над Денисом. – Бечеву одним концом к вешке привяжи, а другим за корму запутай… Лодку не так сильно будет мотать.
– Что же нам теперь делать? – спросил Денис, поднимая мокрое от брызг лицо.
К его удивлению, Наташа ответила спокойно, словно ей не в первый раз приходилось попадать в подобный переплет:
– Куковать придется. До рассвета. Пока пассажирский не появится из Междуреченска. Он в три ноль-ноль проходит.
* * *
Они сидели, закутавшись в плащи, сидели смирно, прижавшись тесно друг к другу. Впереди перед ними возвышался на невысоком шесте фонарь. Весело прыгающий то вверх, то вниз огонек фонаря далеко был виден в оба конца взбесившейся Суровки.
Лодку качало нещадно. Случалось, на нее обрушивалась гривастая волна, окропляя и Дениса, и Наташу студеной на ветру водой. Такой студеной вода в Суровке бывала обычно в октябре.
– Самое… самое наипервейшее дело – дождаться рассвета, – подбадривала Наташа Дениса. – Она, летняя ночь, быстрехонько промелькнет. А чтобы не продрогнуть до костей, пальчиками ног беспрерывно шевели. От них по всему телу пойдет тепло. Если ж руки застынут… прячь за пазуху: моментально согреются.
Надвинув низко на лоб картуз, Денис нелюдимо молчал, тупо уставясь на решетчатую стлань под ногами. Когда вода заливала стлань, Наташа ржавым ковшом старательно вычерпывала ее, выплескивая за борт. А потом снова садилась рядом с Денисом, заглядывая ему в лицо.
– Ой, случай один вспомнила, – толкнув Дениса локтем в бок, затараторила Наташа, когда ей показалось, будто на ресницах парня появились крупные слезины. – Смешной. Ей-ей! Было это, когда я в совхозе работала. Раз Ольга Лукинична, наша бригадирша, заявилась на ферму, сняла пальто да как руками всплеснет. «Ой, говорит, матушка родная! Так спешила, так спешила, что и фартук забыла снять!» А фартучек у бригадирши, к слову, новый, форсистый такой… с колечками и горошинами по зеленому муравому полю. Загляденье одно! «Откуда, спрашиваю, Ольга Лукинична, фартучек эдакий завлекательный у вас появился?» А бригадиршу даже в жар бросило. «Сынок, говорит, купил. Отрез на платье и фартук. Он теперь у меня после РУ токарем в ремонтной мастерской». Сняла тетя Оля новый свой фартук и на гвоздь повесила. Да, на гвоздь – я сама видела. А когда подкатил вечер, стала тетя Оля собираться домой, а фартука нет. Искали, искали мы с ней по всему телятнику, да так и не обнаружили. «Неужто, думаю, кто позарился? У нас такого позорного факта отродясь на ферме не было». И тут вдруг замычала Красавка – баловница телочка. Заглянула я к ней в стойло а она… а она жует себе преспокойно Ольги Лукиничны фартук. Без малости одна оборка алая осталась. Ну и посмеялись мы тогда. Ох уж и посмеялись!
* * *
К полуночи прояснило. Но верховик все не стихал, безжалостно мотая из стороны в сторону хрупкую лодчонку.
Наташе и Денису уже стало казаться, что все вокруг них кружится – и дальний берег с перемигивающимися ребячливо огоньками, и даже звезды в вышине. Будто кто-то перетряхивал звезды, и они метались, не находя себе места…
Наташе почудилось: Денис заснул.
«Только бы он, братик мой ласковый, не простыл, – думала она. – Я так рада… прямо-таки на глазах посмуглел, повеселел мальчишечка. Заявится домой – ни матушка, ни сестрицы не узнают».
И вдруг Денис заговорил – негромко, словно бы для себя:
– В такую же ночь… даже еще ералашнее – в октябре восемнадцатого дело было… В штормовую со снегом ночь гнали беляки по Суровке баржу с боеприпасами. На подмогу своим, стоявшим под Междуреченском. – Воодушевляясь, Денис продолжал: – А баржа в пути течь стала. Ну, и в Клопиках беляки арестовали плотника деда Макара и его подручного – семнадцатилетнего Андрияна… Привезли на баржу и загнали в трюм. Офицер сказал водоливу, конопатившему прогнившие швы: «Помощники тебе. Не прекратится к утру течь – всех троих расстреляю!» Поднялся офицер к себе наверх в теплушку, солдаты захлопнули люк, на стражу встали. А водолив тот оказался большевиком. Он нарочно забивал между швами клинья, чтобы больше воды текло в трюм. С дедом Макаром, у которого два сына служили у Чапаева, водолив быстрехонько нашел общий язык. «Ну, Андрияшка, благословимся богу, и за дело! – сказал дед Макар подручному. – Не допустим мы… не должны анафемы-погубители получить снаряды!» Поплевали на ладони и принялись все трое рубить в борту пробоины… И вскоре в трюм, где лежали ящики с боеприпасами, хлынула вода. «А теперь, други, – сказал водолив, – шагайте за мной. На корме есть еще люк, беляки о нем не знают». Но когда водолив, а за ним и дед Макар с Андрияном выбрались на палубу, их заметили солдаты. Первым же выстрелом был сражен дед. Раненый водолив, прикрывая собой Андрияна, шепнул ему: «Прыгай, не мешкая, за борт. А лодку отвяжешь, плыви к левому берегу». Тут и сам водолив рухнул на палубу. Андриян же, не растерявшись, спустился по рулю в лодку, отвязал ее и замахал отчаянно веслами. По нему тоже стреляли с тонувшей баржи, да не попали.
– Этот Андриян… отец твой был? – спросила Наташа.
– Отец мой, – не сразу сказал Денис. – Он совсем закоченел, когда лодку прибило к луговому берегу. Да снова повезло ему – красногвардейский патруль на него наткнулся. Отогрели парня, отпоили чаем, а потом… а потом отец вместе с красными на беляков пошел. Им, белякам, оставшимся без боеприпасов, отступать пришлось. Обо всем этом мне отец рассказал за день до смерти… А когда я сошел на пристань в Клопиках, то прежде чем идти на Крутель, подговорил моториста-сержанта – солдаты на горе у леска дом какой-то строили… Мы с этим сержантом на катере в момент смыкались к тому самому месту, где баржа беляков затонула в восемнадцатом. Сколько, по-твоему, Наташа, сейчас времени?
Ни у того, ни у другого часов не было. Наташа посмотрела на поблекшие уже звезды, потом глянула на восход, в сторону Крутели, где ширилась и ширилась янтарно-зеленая полоса. Сказала:
– Да уж, поди, на пятый потянуло. Пора бы давно показаться пассажирскому… Запаздывает, трудяга!
Вскоре из-за мыса и в самом деле вывернулся двухпалубный пароход. Он приближался не спеша, борясь с течением и ветром, сильно кренясь на правый борт.
Пароход прошел совсем близко от лодки, обдавая Наташу и Дениса удушливым паром и запахом пригорелого молока.
– «Неверов», – прочитал Денис над колесным кожухом. Он отчетливо видел толстые красные плицы огромного колеса, натужно подгребавшие под себя посветлевшую воду – так, самую малость посветлевшую. А я-то думал: большой-пребольшой. А он допотопный какой-то, пароходик этот самый, – разочарованно прибавил Денис.
– По Волге раньше ходил. А когда там гидростанции построили, к нам перебросили, – пояснила Наташа, провожая взглядом «Неверова», выпустившего внезапно из трубы косматый султан дыма. Ветер тотчас подхватил дым и рваными клочьями прибил его к воде.
– Я пойду якорь вынимать, а ты, Денис, над мотором поколдуй, – сдерживая озноб, проговорила чуть погодя Наташа. – И отомчи меня, братик, на ту сторону. В рабочий поселок. В поселке двоюродная сестра живет. У нее временно остановлюсь. Меня и в Дворики, на ферму зовут, да не могу я… Засмеют вконец: «От мужа сбежала!» Я уж лучше в поселке на фабрике попытаю счастья. А на Крутели… ноги моей больше не будет!
Денис твердо сказал:
– А я – до дому. Деньжата на обратный билет со мной.
Чему-то радуясь, Наташа оперлась о плечо Дениса. Встала.
– Я так и знала. Потому-то и захватила вместе со своим барахлишком и твое. А лодку… попросим рыбаков, они на буксире отгонят на Крутель.
Вдруг Денису вспомнился Прохор Силантьич, привидением белеющий на круче, униженно умолявший Наташу вернуться домой. Ему стало как-то не по себе.
«Если б не я… не приехал бы если я на Крутель, не смущал бы Наташу бросить дядю, может, она и свыклась бы со своей жизнью, привязалась к нему?» – подумал Денис.
И чтобы побороть тревожащие душу мысли, он ворчливо сказал:
– Пусти, я сам вытащу якорь.
Уже совсем посветлело, когда моторка резво устремилась к левобережью, навстречу медленно розовеющим на пригорке домикам – таким, казалось Наташе, уютным, гостеприимным.
Откуда ни возьмись, над лодкой закружила чайка, оглашая Суровку скрипуче-гортанным, назойливым криком.
Она, глупая, наверно, думала: возвращаются с ночного промысла рыбаки. Авось и кинут ей на разживу рыбешку.
Старый кордон
Повесть
Часть первая
Глава первая«Поздненько, а синички все нет», – подумал Артем, прислушиваясь к тишине, властно околдовавшей сонным дурманом все вокруг.
Слипались глаза. Отяжелевшая голова все ниже и ниже склонялась над книгой. И Артему уже стало казаться: сидит он не за столом, а в кабине трактора.
Утробно ревел мотор, гусеницы надсадно скрежетали о лед, и Артем не сразу услышал истошный, раздирающий душу вопль:
– Арте-ом, прыгай на лед! Арте-о-ом…
На холмистом противоположном берегу с кроваво-рыжими проталинами, совсем обнажившемся от снега, стоял человек и неистово махал сдернутым с головы малахаем.
«И чего этот Ватрушкин горлопанит, как на пожаре? – подумал с раздражением Артем, все еще не чуя сердцем нависшую над ним беду. – Чего там стряслось? Не останавливать же машину на середине реки и бежать сломя голову к этому паникеру?»
И снова – в последний раз – донесся до Артема визгливый, прямо-таки бабий свербящий голос:
– Прыгай, черт…
Но было уже поздно.
Нестерпимо ясный, лучившийся мартовской синевой лед вдруг гулко затрещал, тяжелый трактор с пугающей беспомощностью накренился влево… Лишь в самый последний миг Артем распахнул железную дверцу, но выпрыгнуть из кабины не успел. Под ноги хлынула вода – черная, тяжелая, словно кипящая смола, и тотчас вместе с машиной он рухнул в обжигающую ледяной стужей бездну.
Когда же Артем вынырнул из бурлящего потока, когда сгоряча, без особых усилий, маханул на лед, началось что-то невообразимое.
Ни с того ни с сего вспыхнула на Артеме одежда, будто он только что побывал в кипящем смоляном котле. Слепяще жарким пламенем занялись и куртка, и ватные штаны, и непомерно тяжелые валенки… Задыхаясь в смрадном чаду, Артем ринулся к берегу. А коротышка Ватрушкин все еще по-прежнему стоял над обрывом, смешно как-то размахивал руками, точно ветряная мельница крыльями, и уж не своим, а Степкиным голосом орал:
– Караул, помогите!
Судорожно глотая раскрытым ртом все тот же смрадный чад, Артем вскинул, глаза и оторопел. Затекшие руки его лежали на раскрытой книге. Вулканом коптила керосиновая лампа, а в оконный переплет кто-то дубасил изо всей силы кулаками:
– Артем!.. Артемушка!..
Еще не понимая, очнулся ли он от кошмарного сна или все, что сейчас происходит, – начало нового кошмара, Артем вскочил, роняя тяжелый дубовый табурет, и бросился вон из освещенной зловещим багряным пламенем избы.
А когда он, задыхаясь, распахнул впотьмах сенную дверь, Степка, такая в этот миг жалкая и беспомощная, упала ему на грудь и зарыдала.
– Артемушка, касатик, за мной кто-то гнался, – пролепетала немного погодя девчонка, чуть придя в себя. – Я по дороге бегу, а он леском по краю опушки. Видеть не привелось, а слышать слышала: снег под ножищами проваливается, ветки трещат, а ему хоть бы что!
И Степка, не сдержавшись, снова заревела.
– Успокойся, – сказал Артем, глядя поверх Степкиной головы на сереющую в глухом ночном мраке заснеженную поляну, окруженную черным и тоже глухим сосняком. За лесистой долиной – и справа и слева – громоздились горы. Вершина за вершиной тянулись к мглистому небу какого-то неопределенного цвета: фиолетового? густо-синего? пепельно-лилового? Нет. В то же время все эти цвета вобрало в себя молчаливо-диковатое ночное небо с редкими пока еще звездами.
«За полночь вызвездит… Эх, и вызвездит! Все бренчащие в кармане медяки можно будет пересчитать», – подумал Артем, а вслух опять сказал:
– Успокойся. Померещилось тебе. – Поднял руку и ласково погладил Степку по голове. Ее вьющиеся, волной ниспадавшие волосы попахивали морозцем. И еще чем-то тревожаще-терпким, будоражащим молодую кровь. – А теперь пойдем-ка в избу, а то простынешь… Платок, видно, потеряла, синица?
Степка, точно малая глупая девчоночка, все всхлипывала и всхлипывала, не поднимая мокрого лица от широкой Артемовой груди.
Так они и стояли на потрескивающем от забористого морозца новом крыльце.
Степка сказывала: после смерти дяди Вани – отца Артема – старое крыльцо совсем развалилось. Как-то раз добрым августовским вечерком к Степке забежали подружки. Этим веселым девчонкам хотелось утащить загрустившую Степку в соседнюю деревушку Зелененькое на танцы. И стоило быстроногим лишь взбежать на прочерневшее, изгрызенное непогодами за долгую смену лет крылечко, когда-то звонкое, как оно в мгновение рухнуло. Пыль от гнилушек дымным золотым столбом поднялась до самого конька. После такого необыкновенного происшествия Степкины подружки, отделавшиеся легким испугом, хохотали до упаду, хохотали весь вечер.
А поутру, прохладному и росному, примчался на Старый кордон Димка Курочкин, являвший собой в одном лице три важных «должностных» персоны в городке нефтяников: киномеханика, баяниста и воздыхателя-сердцееда. Предприимчивый молодец был нагружен изрядным количеством плотницкого инструмента: пилой, топором, рубанком и еще каким-то – непонятным Степке – увесистым снарядом.
Когда же незваный гость с грохотом свалил у самой завалинки свою обременительную ношу, Степка выглянула в окно и вкрадчиво спросила: «По какому случаю притопала ваша честь? Али бессонница напала?»
Смышленый, но не сноровистый Димка, давненько, похоже, имевший свои виды на увертливую девчонку, сразу приосанился, выпятив колесом грудь. Уставясь на Степку телячьими глазищами – без меры преданными, без меры влюбчивыми, – он томно вздохнул и решительно изрек: «У меня ныне выходной. А поскольку я твой комсомольский командир, а ты беззащитное одинокое создание… ну, это самое, я и принял безоговорочное решение: сотворить тебе незамедлительно новое крыльцо…»
Артем попытался представить себе болтливого Димку – длиннущего, косоплечего, стоявшего под окном нищим странником, вымаливающим себе любовь, представил он и насмешницу Степку, из-за полушторки свысока взиравшую на свою жертву, и улыбнулся, улыбнулся одними глазами. Сейчас вот, в этом сонном безлунном царстве глухой февральской ноченьки, они, глаза его, казались на удивление большими, на удивление темными.
«Мне положено век в ножки кланяться нашему неоценимому Антипычу, – подумал Артем. – И отца в последний его путь проводил, и эту несчастную девчонку с рук не сбросил… Да, не придерешься: на совесть сработал Антипыч крылечко, – это уж после того, как у Димки ничего путного из его затеи не вышло. И домишко завалится, а литым ступеням износа до второго потопа не предвидится!»
В этот вот миг Степка и оторвалась от Артема. Провела рукавом драмой шубейки по мокрому лицу и еще попятилась, окидывая Артема с головы до ног быстролетным взглядом.
– А палка? Где твоя палка, Артем? – еле размыкая некрасиво искривившиеся губы, спросила Степка хриплым шепотом.
Артем не сразу понял, о чем спрашивает его востроглазая синица.
– Палка! Ну, понимаешь, палка! Где она? Или ты в сенях ее оставил?
А он все еще медлил с ответом, он все еще не верил… Неужели он и в самом деле, бросаясь в сени, забыл взять свою палку? Суковатую, тяжелую – надежную опору в его горестной теперешней жизни? С этим ведь посохом древних старцев, оставив в Пятигорске осточертевшие вконец костыли, он не расставался теперь ни на минуту.
– Она там, Степка… в избе, моя палка, – беззвучно засмеялся Артем, не зная, что ему делать: ликовать от счастья или не спешить, обождать: ведь болезнь – коварная тварь! Оборвав смех, он с деланным равнодушием закончил: – Ты была вроде невменяемой, Степа, благим голосом кричала, в окно барабанила. Ну, а я перед твоим приходом вздремнул… читал, читал весь вечер. А когда…
Степка не дала ему договорить. Она подпрыгнула, обвила Артемову шею руками и… – ну как это вам нравится? – снова заревела. Теперь уж эти слезы были от избытка радости, от избытка большой, неподдельной радости за него, Артема!
