Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)
В избе препротивно пахло горелой резиной и клеем Артемова изготовления.
Сидя у окна на низенькой скамеечке, Артем прилаживал заплаты на старенькие Степкины ботики.
Как ни хорохорится март, как ни пугает крепкими морозцами, весна изо дня в день все ярче и ярче зажигает снега. Недалек и тот час, когда зашумят, заиграют овраги, а с гор побегут бурливые, бешеные ручьи. И уж тогда без резиновых бот Степке не обойтись. Здесь асфальтовых дорог пока еще нет, и в самую ростепель даже гусеничные трактора, случается, в грязи застревают.
Артем придирчиво оглядел ботик с круглой заплаточкой на самом носу, у большого пальца, и, поставив его на пол, взялся за другой. Многому научили Артема отец, армия, бесприютные холостяцкие скитания вдали от родимых мест. А ремесло – оно не коромысло, плеч не оттягивает, была бы охота руками шевелить.
«Весну проходит, а по осени… к осени придется новые покупать», – подумал Артем и покосился на Степку. Нынче девчонка работала в первую смену и уж в пятом часу была дома. Неспокойно сидела вот за столом, широко расставив локти, и усиленно грызла черенок ученической ручки. Не мастерица Степка марать бумагу, сразу видно. Битый час мучается, а сама и странички не нацарапала. Да и чего тут писать? Артем, наверно, так же бы вот маялся: не легкое дело отвечать на письмо осужденной за воровство продувной бабенке, когда ты сама подняла бузу против нее и других отпетых мошенников, засевших в столовке! «Лучше бы, конечно, сейчас купить Степке новую обувку, – склоняясь над жалким облезшим ботиком, продолжал свои раздумья Артем, – да придется все же повременить. Поважнее есть дыры в нашем с ней хозяйстве».
Степкины брови, начинавшиеся у переносицы, осыпанной горсткой веснушек, все время были в неутомимом движении. Вот сейчас, круто надломившись, точно два вороных крыла, они взлетели вверх, как бы собираясь парить в поднебесье, да так и замерли. Но замерли ненадолго. Уже в следующий миг они разгладились, и Степкино лицо, потеряв выражение крайнего негодования, затаенной муки, стало прежним – простым, добрым.
Написав несколько строк, она что-то зачеркнула, подумала и еще что-то приписала. А потом шумно и сладко зевнула.
– Я нынче еле раскачалась, – сказала она, бросая на стол ручку. – И подниматься не хотелось, и головушка как в тумане. И на работу пошла с неохоткой… – Тут Степку снова одолела зевота. И вдруг, покусав губы, она прыснула в кулак. – Ой, чуть не забыла! Ну и казус давеча приключился… Подала одному чернобровику с промысла лапшу, а он ложкой по тарелке – туда, сюда – и орет: «А где мясо? Мяса в лапше кусочка нет!» А его сосед по столу – солидный, упитанный дядька – спокойненько неутруждающе говорит: «Что там мясо, молодой человек! У меня вот в щах капусты не предвидится, и то молчу!» Полетела я к повару: «Так и так, Василь Исаич, – и в самой что ни на есть категорической форме заявляю, – никакой мочи нет работать в ваше распрекрасное дежурство. Сплошные жалобы от клиентов! Со стыда сгораешь!»
– Ну, а Василь Исаич? – спросил Артем:
– Ну, а он… а он ничего, проморгался. Закрутил шумовкой в котле и ласково так промурлыкал: «Вы, милая девушка, кулинарному делу не учились, университетов не проходили… И я, как незлой человек, мимо ушей пропускаю ваши некультурные слова».
Артем невесело усмехнулся.
– Скользкий, видать, карась ваш Василь Исаич! Сразу за жабры не схватишь.
Засмеялась и Степка.
– Не карась, а зубастая щука! Мы, комсомолия, на этих днях в стенгазете с перчиком прохватим милейшего повара. Заметку сейчас коллективно сочиняем. Хотя начальство наше в высшей степени категорически против. Но мы от своего не отступимся!.. Да, вот еще о чем не рассказала тебе, Артем. Прочла нынче в московской газете статейку… и прямо признаюсь: вскипятилась! – Степка пристукнула по столу кулачком. – Ну, виданное ли дело, скажи на милость: старательного человека наказали! А он жизнью своей рисковал. Прочти, я газетину принесла.
Степка встала.
– Это маетное письмишко завтра прикончу… Пойду-ка лучше засветло по воду.
– А я же, Степа, принес воды. Два ведра.
– Ты оба ведра выловил из колодца?
– Оба… И карабинчик починил. Теперь уж ведра не будут срываться.
Разминая затекшие ноги, Степка прошлась от стола до двери.
– У нашего двора лыжные следы видела. Кто-то приходил из поселка?
Артем совсем низко склонился над ботиком. Раз-другой ширкнул напильником по рваному краю, зачищая заусеницы. Сказал:
– Человек один… случайно забрел.
Вдруг Степка нагнулась и подняла с пола шпильку. Обыкновенную женскую шпильку для волос. Повертела ее, повертела между пальцами, потом медленно, очень медленно, словно с трудом, подняла веки. И глянула Артему в спину.
Казалось, Степка вот-вот о чем-то спросит его. Но она сдержалась. Еще раз посмотрела на шпильку. И хотя шпилька ей была совсем ни к чему, решительно воткнула ее в свои густущие каштановые волосы.
* * *
Артем в эту зиму не раз спрашивал себя: «Отчего у меня так теплеет на душе, стоит лишь забежать на кордон молчаливому, стеснительному – не в меру стеснительному – Сереге?»
Случалось, мальчишка по два-три часа просиживал у стола, не обронив и словечка, с благоговейным трепетом листая старые комплекты «Вокруг света» и «Всемирного следопыта». А вот поди ж ты – Артему все равно было хорошо! Глянет на чернявого подростка с тонкой гусиной шеей, ссутулившегося над пожелтевшими страницами, и улыбнется. И кажется тогда Артему: о чем только не наговорился он за этот длиннущий вечер с молчуном Серегой. А на самом-то деле, может, и пяти слов не скажет парнишка за весь вечер.
– Здрасте, – молвит Серега, еще в сенях скомкав в кулаке шапку.
– Раздевайся, Серега, – обрадуется Артем живой душе. Как-никак, а целый день сидеть одному наскучит, если даже ты и читал захватывающую книгу.
Серега молча стянет с плеча короткий пиджачишко и протопчется у порога до тех пор, пока Артем снова не скажет:
– Чего стоишь? Проходи, зажигай лампу! Перекусить не хочешь? А то в подтопке миска с похлебкой… горячая, поди, похлебка.
– Спасибо, я только что из-за стола, – пробормочет гость себе под нос. Оправит честь по чести фитиль у лампы, чиркнет спичкой, наденет на горловину стекло, И спросит, поднимая на Артема глаза:
– Я полистаю, Артем Иванович, журналы?
– Листай, Серега, листай.
Затаив дыхание, уткнется мальчишка в старые, почему-то пахнущие валерьянкой журналы, забыв на добрую пару часов обо всем на свете. Артему же будет казаться, что это не Серега, сынишка рабочего с нефтепромысла, а он сам совершает умопомрачительные путешествия в загадочные, полные жгучих тайн страны Востока или Южной Америки. Можно было слетать и на Луну – с разными и часто опасными приключениями, кончающимися, само собой разумеется, всегда помпезной победой дерзких и находчивых героев.
Когда же у Сереги начинались слипаться глаза, он захлопывал подшивку и говорил:
– Домой уж пора. Я еще над алгеброй не потел.
– Чаю попьем, Серега, и тронешься, – улыбнется Артем. – Вон и чайник закипает.
– Когда это вы успели? – удивился мальчишка. – Я и не заметил.
Артем опять улыбнется и потреплет молчуна по голове.
Со временем он стал разговорчивее – этот тихий мальчишечка. Иной раз притопает и от порога с восторгом прошепчет:
– А что я сейчас видел! Видел, как снегири в сугробе купались. Честно!
Заметно смелел Серега в присутствии своих одноклассников, ребят из «зеленого патруля». При них он мог настойчиво упрашивать Артема рассказать о целине. И когда Артем, сам вдруг почему-то оробев, принимался говорить – вначале путано, бессвязно, – Серега уже не спускал с него своих глаз – сейчас таких внимательных, таких по-взрослому серьезных.
Артем все еще не мог забыть их первого знакомства. Оно-то, это случайное знакомство на лесной тропе, и возбудило в Артеме интерес к пареньку.
Раз как-то в слякотный, очень слякотный, декабрьский денек Артем неожиданно наткнулся неподалеку от ручья на сидевшего на корточках мальчишку в ушастой шапке. В ногах у него распласталась пушистая елочка, слегка припорошенная снежинками, тоже пушистыми, еще не успевшими растаять.
– Ты что здесь вытворяешь? – задыхаясь от гнева, вскричал Артем. И что есть силы стукнул палкой о землю. Артему подумалось, что это он – сорванец – погубил молодое деревцо.
Но мальчишка даже не обернулся на окрик. Припадая на больную ногу, Артем вплотную подошел к нему. Паренек поводил красными дрожащими пальцами по ершистой веточке и все молчал и молчал.
Тогда Артем нагнулся, поднял мальчишку за плечи. Ну, ты чего? Или беда какая стряслась?
Тот помотал головой. И, кулаком смахнув с ресниц крупные слезы, со вздохом протянул:
– Елку… и у кого рука не дрогнула?
И он снова провел кулаком по глазам.
На рукаве веснушчатого мальчишки Артем и увидел тогда зеленую повязку с красной стрелой – точь-в-точь такие же стрелы рисуют на бортах почтовых грузовиков.
В эту минуту Артем не стал расспрашивать мальчишку о его загадочной повязке. А просто позвал его к себе в избу – отогреться, попить горячего чайку.
Лишь позже узнал Артем о школьном кружке любителей природы и «зеленом патруле». Душой патруля был, оказывается, Серега. Не кто-то другой, а он, выдумщик Серега, и повязку такую необыкновенную придумал для патрульных – защитников леса. Ребята в школе им просто-таки гордились. Еще бы: Серега один, без чьей-либо помощи, за какие-то полгода задержал около двадцати «врагов» зеленого друга. Среди задержанных было трое взрослых. Вот вам и тихий мальчишечка!
Само собой разумеется, Артем обо всех этих Серегиных делах узнал от ребят. Сам же председатель патруля не любил хвастаться.
Сегодня Серега заявился к Артему не один, а с девчуркой в серой нейлоновой шубке.
– Это Нина, Артем Иваныч! – сказал Серега, знакомя Артема с длинноногой девчонкой. И, все еще стоя у порога, с жаром проговорил: – Рассудите меня с ребятами, Артем Иваныч! Вот эта самая Нина попросилась в наш патруль, а мои гаврики наотрез против! «Не девчачье, кричат, это дело!» А я не согласен! Вы не смотрите на нее, будто она с виду слабая и беззащитная… Правда, Нина? Она, знаете ли… она по осени…
– Ну что ты замолол, Сережка! – вспыхнула тут девчушка опаляющим румянцем. – Оставь, прошу тебя!
– Да вы что у порога митингуете? – пришел на выручку Нине Артем. – Ну-ка, кавалер, поухаживай за девушкой! Помоги-ка ей снять шубу.
– Это я-то кавалер? – так и прыснул Серега. Он повернулся к девчонке, но та оттолкнула его локтем.
– Вот еще!
«Ну и ну, ну и Сергунька мой! – подумал весело Артем. – Его нынче прямо-таки подменили… Ох уж этот женский пол!»
Артем так и не узнал, чем же отличилась по осени Нина, красневшая ни с того ни с сего, прозванная в школе «трусихой номер один». Не поведал Серега и о своем походе в метель в Соловьихин квартал к прирученной им оленихе Ольке.
Они просидели весь вечер за столом, попивая шиповный чай с вкусными Степкиными сдобнушками, не спеша толкуя о разных разностях. Например, о чуде-чудаке Илье Ильиче, школьном учителе математики, не умеющем отличать сороки от вороны, о разрушительных силах тихоокеанских цунами. Поговорили о предстоящей облаве на волков и также о волшебной красоте Карнакского храма в Египте и о грандиозном, захватывающем дух, строительстве на Енисее.
И лишь перед уходом домой, держа в руке шапку, Серега сказал, потупясь:
– Артем Иванович, какое же ваше слово? Ребята так и отрезали: если Артем Иваныч за, то ладно уж, примем Нинку в патруль!
Артем развел руками.
– А при чем тут я? Вы сами решайте. Я посторонний человек.
– Вы – и посторонний? Не-ет! Мы вас с Антипычем президентами нашего патруля считаем!
– Ну, если уж вам так не терпится знать мое мнение… То я – безоговорочно за! А ты, Ниночка, докажи этим храбрецам…
– Артем Иваныч, так она ж осенью доказала… Разве я вам не говорил? – вскричал обрадованно Серега.
Но в этот миг Нина стремглав выбежала в сени, и «кавалер», махнув на прощанье рукой, помчался догонять свою застенчивую подружку.
Глава седьмаяОн бешено защищался – этот щуплый мальчонка. Под жухло-серым бугром, изрезанным полозьями салазок, еще вчера, наверно, сверкавшим, жгучими искорка» ми молодой пороши, копошились такие же сорванцы, бросая в защитника «высотки» снежные комья.
Снежки летели на горку один за другим. Но щуплый малец в распахнутой шубейке ловко от них увертывался. Нет, он не только увертывался, но еще успевал хватать из-под ног отсыревший снег, комкать его запунцовевшими ручонками, будто кипятком ошпаренными, и метко пулять тяжелые ядра в осаждавшего «высотку» «противника». Отступать ему было некуда: горка упиралась в глухой забор, за которым в ряд выстроились осокори, доставая седыми, словно дымившимися, вершинами низкое и тоже жухло-серое, как и снег, небо.
– Эй ты, ничейный сын! Сдавайся! – выкрикнул большеголовый шкет, подкравшись к подножию горки. И запустил в отчаянного мальца плотным, отливающим синевой комом.
Метко пущенный снежок угодил мальчонке прямо в лицо. Он покачнулся, зажал руками нос.
– Ура, ура! – заголосили внизу ребятишки, бросаясь на штурм горы.
Но ее защитник, похоже, еще не собирался сдаваться. Проворно отскочив к забору, он выпрямился, затравленно глянул вниз. Из разбитого носа капала алая густая юшка. Другой бы на его месте изошелся дурным криком, а этот даже не пискнул. Сбив назад налезшую на глаза заляпанную снегом шапчонку, он зачем-то сунул дрожащую руку в карман шубейки. А преследователи – вот они – уже совсем близко.
– Назад! Назад, грачата! – крикнул тут Артем, наблюдавший со стороны за мальчишеской баталией.
Ребятишки, и вправду похожие на драчливых грачат, разлетелись кто куда. На горке же остался только тот – с разбитым носом. В руках у него – снежок. Последний его снежок, с таким трудом вытащенный из кармана шубейки. По снежному кому расплывались красные пятна, но мальчонка упорно их не замечал.
– Иди-ка сюда, слышь! – сказал Артем храбрецу, останавливаясь напротив горки.
Мальчонка не сдвинулся с места. И все комкал и комкал в красных своих ладонях розоватый снежный шарик.
– Ну! – повторил Артем. – А я-то думал, ты герой!
«Герой» провел ребром руки под носом. Тоненько пропищал:
– Драться не будешь?
– Выдумал! – засмеялся Артем. – Нам с тобой нечего делить.
Мальчишка еще раз старательно вытер нос. И вдруг, присев на корточки, скатился на пяточках с горки. Скатился прямо Артему под ноги.
Артем нагнулся, застегнул на нем шубейку. А потом легонько приподнял пальцем острый мальчишеский подбородок. Синюшное личико. Сивая прядка волос, рогом торчащая из-под шапки с распущенными ушами, такие же светлые, еле приметные брови, словно прочерченные пунктиром. И васильковые, не по годам умные, внимательные глаза.
Нашарив в кармане полушубка платок, Артем осторожно, старательно принялся стирать с лица пострела засохшие сгустки крови. У «героя» на глаза навернулись слезы, но он терпеливо молчал, моргая ресницами.
– Теперь порядочек, – ободрил Артем мальчонку, пряча платок. – Как тебя звать прикажешь?
– Игошка я, – выдохнул тот с облегчением, едва Артем оставил его в покое.
– А сколько тебе годков, Игошка?
Мальчонка непонимающе уставился на Артема.
– Лет сколько тебе?
– Пять и еще один.
– Значит, шесть?
– Ага, шесть. А придет лето, мне будет семь. – И тут Игошка впервые улыбнулся.
Ни Артем, ни Игошка не заметили перебегавшей дорогу молодой женщины в белом халате. А она, зябко ежась, направлялась к мим.
– Мажаров, как тебе не совестно! – краснея от возмущения, закричала женщина и дернула Игошку за руку.
Мальчонка испуганно рванулся в сторону. И доверчиво прижался к Артему.
– Зачем же вы так? – стараясь казаться спокойным, спросил Артем.
У женщины в халате теперь не только щеки зарделись, но и крупная, с фасолину, родинка на солидном подбородке.
– А с ним, с этим Мажаровым, сладу никакого нет! Я целый час искала, с ног сбилась… который уж раз убегает из детсада. Сломал, озорник, лопаточку – и со двора.
– Зачем же ты, Игошка, лопатку сломал? – положив на Игошкины плечи большие свои руки, спросил Артем.
– Я не ломал, она сама…
– Да, сама! – перебивая мальчонку, снова закричала голосистая воспитательница. – Другие ничего не ломают, другие дети как дети, а этот… со всеми ссорится, дерется!.. Вот полюбуйтесь – опять ему нос расквасили!
– Ах, ты еще и дерешься! – удивился Артем, еле сдерживая улыбку.
Игошка запрокинул назад голову, пытаясь заглянуть Артему в глаза.
– А зачем они дражнятся? – морща припухший нос, пробурчал Игошка. – У них у всех папы… и дражниться можно? Да?
Ища сочувствия у Артема, детсадовская воспитательница развела пухлыми руками:
– Этот Мажаров, знаете ли, взрослого заговорит!
– А где ваш детсад? – помедлив, спросил Артем. – В том доме через дорогу?.. Пойдемте, я провожу вас с Мажаровым. Ты, Игошка, пойдешь в детсад и будешь слушаться старших…
Игошка молчал. Но за Артемову руку уцепился крепко. И до самых ворот приземистого одноэтажного зданьица не выпускал ее.
Воспитательница шагала крупно, по-солдатски, размахивая правой рукой. Игошка и Артем еле за ней поспевали. Она так спешила, что, подойдя к калиточке детского сада, забыла даже сказать Артему «до свидания».
Но Артем, все еще не отпуская от себя мальчонку, неторопливо проговорил, глядя прямо в глаза женщине:
– Этот ваш Мажаров все-таки славный парень, что там ни говорите! Не нужно только его излишне опекать.
И видя, что воспитательница опять вся вспыхнула, он мягко, почти весело улыбнулся.
– А лопатку… я вам сделаю. Найдется подходящая доска, две смастерю. Или не верите? На той неделе занесу.
Потом наклонился к Игошке. Тот смотрел на него пристально-пристально, не моргая, как бы собираясь что-то сказать.
– Давай руку. А теперь беги!
– А ты ко мне… еще придешь? – еле слышно прошептал Игошка. Глаза его потемнели, они не казались теперь васильковыми.
В горле у Артема запершило. Уже не глядя на Игошку, он проговорил – тоже негромко – глуховато и отрывисто:
– Приду. А как же? Непременно приду!
Глава восьмаяЗа детским садиком стоял небольшой флигелек с голубыми узорчатыми наличниками и таким же голубым крылечком. На этом крылечке с витыми балясинами, наверно, было удобно сидеть летними вечерами влюбленным.
Артем сощурился, что-то вспоминая, а потом, помешкав, свернул к голубому крылечку. Поднявшись на верхнюю ступеньку, постоял, отдышался. Здесь можно и присесть на десяток минут. Глядишь, ноги и отойдут.
«Теперь от Старого кордона до поселка рукой подать, – думал Артем, блаженно привалившись спиной к перилам широкой скамейки. – А вот пацаном был… километров пять приходилось лесом бегать. Да что там пацаном! Перед уходом в армию… вот когда начала шириться наша Тайнинка. Как наладили в соседней долине нефть добывать, ну, и затюкали в Тайнинке топоры! А сейчас и не узнать поселка. Уж городом прозывается. Припоминаю, сказывал отец: «При дедушкином родителе тут, в междугорье, посреди леска десяток рыбачьих избенок от злого глаза таились. Тогда-то, слышь, и прозванье поселку дали – Тайнинка».
С этого высокого крылечка Артему видна не только смирная Волга – белое, пустынное поле в чадной дымке, не только площадь, застроенная в последние годы все больше кирпичными двухэтажными зданиями, но и тянувшиеся в сторону промысла – по безлесому пологому взгорью – уютные, ровно игрушечные, финские домики. Старых крестьянских изб почти совсем не видно. Они стыдливо жмутся друг к другу в противоположной стороне, в низинке – в Дунькином курмыше. И давным-давно отошла к праотцам бедовая шинкарка Дунька, привечавшая пьянчуг, а вот на тебе… Дунькин курмыш и по сей день живет!
С карниза дома сорвалась слезливая сосулька. Сорвалась и со стеклянным звоном обрушилась на опрокинутую вверх дном железную бочку в палисаднике. С заледенелых веток яблоньки, стоявшей чуть подальше бочки, тоже капало. Тяжелые капли дырявили и дырявили глянцевитый снег под деревцом.
Нет-нет да и налетал ветер. И тогда ветки яблони тоненько позванивали. Случалось, с той или другой веточки отваливалась ее ледяная оболочка, и на снегу под деревом, кроме темных ноздрястых дырок, появлялись крестики… точь-в-точь как отпечатки птичьих лапок.
Артем расстегнул два крючка на полушубке. И долго копался, прежде чем вынул из нагрудного кармана грубошерстного пиджака засаленный брезентовый бумажник.
«Еще разик прикинем для порядка предстоящий расход, – сказал он себе, вытягивая из бумажника четвертушку листа из ученической тетради. – Перво-наперво: приглядеть Степке демисезонное пальтишко. А то она вся обносилась. За полсотню вряд ли подходящее купишь. А дороже… дороже шести десяток и мечтать не мечтай. И как-никак еще придется потратиться на стол. Надо ж ее порадовать! Восемнадцать годков… самая что ни на есть расцветная девичья пора!»
Покашливая, Артем достал из бумажника сберегательную книжку с загнутым уголком. С тех пор как по осени заявился домой на кордон, Артем и в руки не брал сберкнижку. Зачем? Пенсию целиком отдавал Степке на еду, одежка-обувка пока не износилась… А чего еще ему надо?
Отогнув ногтем загнувшийся уголок, Артем полистал книжечку. Крякнул. И заработки ведь были немалые, а на «черный день» откладывал крохи. Да разве он когда думал о каком-то «черном дне» в своей жизни? Здоровый, сильный волжский парень? Не умел Артем дрожать над рублями. Надо было и старику отцу посылать, и одеться хотелось… нельзя же всю жизнь армейскую шинельку трепать! Ну, и всякие непредвиденные траты случались. Мало ли разных залетных стрижей прикармливать приходилось? Начитаются дома разных книг про соблазнительные путешествия, забросят под кровать учебники и тайком от родителей на поезд. Спросишь: сколько тебе, работничек, годков? А он презрительно так сощурится да нос кверху задирает, будто норовистый жеребенок.
Одного такого, детдомовского, недели три не отпускал от себя Артем. Как его звали? Колькой, Тимошкой?.. Да, да, Тимошкой. Вместе с Артемом поднимался ни свет ни заря, едва лишь восток начинал плавиться в розовеющей дымке. И целыми днями, какой бы жгучий зной ни одолевал, маялся на тракторе подле Артема. А в сумерки, всласть накупавшись в тихом Тоболе до гусиных мурашек, разводили они костер и подолгу, как равный с равным, толковали о смысле жизни, о кучно рассыпанных звездах по черному, как печное чело, небу. «Дядя Артем, а им, звездам, видно, зябко в жутко студеной выси?.. Смотрите-ка, как они дрожат и жмутся друг к другу», – сказал однажды далеко за полночь Тимошка и сам, зябко ежась, приткнулся худеньким плечом к Артему.
Все еще мыслями своими находясь там – в далекой-далекой от Волги степи, ставшей ему второй родиной, Артем спрятал в нагрудный карман бумажник. И подумал: «Вначале зайду в магазин и приценюсь. Пальто надо выбирать на вырост. Сорок восьмой размер придется брать».
Спустился с крыльца. Постоял, тыча палкой в пупырчатый ледок лужицы, поджидая вразвалочку шагавшего вдоль порядка парня в модном коротком пальто.
– К магазину… кажись, в ту сторону? – спросил Артем, когда тот поравнялся с ним. – И еще – до библиотеки далеко?
– А вам, па-азвольте спросить, – парень так врастяжку и сказал «па-азвольте», – что, собственно, нужно? В этом процветающем граде два магазина… Должно быть, из передового колхоза нагрянули деньжата сорить? – И его такие чистые, такие наивные глаза чуть сузились, залучились насмешечкой.
Артем добродушно сказал, тоже слегка щурясь:
– Не совсем угадали, молодой человек. Из самой заволжской глухомани занесла сюда нелегкая.
– Разве уж и там прослышали про здешние длинные рублики? – у парня слегка приподнялись соболиные брови.
– Прямо сказал один доброхот: «Там, слышь, в Жигулях, денежки сами в карман прыгают!»
– Враки все это! Треп! Меня в эту дыру после техникума сунули. Посудите сами: сотнягу в месяц не зашибаю. А скука! Единственное развлечение – охота. А заявишься на танцульки в сарай… так здесь клубик окрестили – обратно же тоска зеленая! Приклеишься к местной девице, а уж блюстители морали орут в микрофон: «Юноша в клетчатом пиджаке! Не прижимайте к себе девушку, танцуйте на положенном расстоянии, иначе мы вас выведем!» Мило, не правда ли?
Парень оглядел Артема с головы до ног.
– Ежели намерены вначале завернуть в промтоварный нефтяников, то вы показали верно своей симпатичной клюкой: площадь пересечете – и налево. Ну, а если в кооперативный – продовольственно-промтоварно-керосиново-скобяной… то сюда, направо, за углом. Да, вам еще и просветительный центр потребовался? До него сотняжка шагов. Но, во-первых, он с трех открывается, а сейчас только одиннадцать, а во-вторых, по средам там выходной. Или нынче не среда? Извините – вторник. – Парень снисходительно ухмыльнулся. – Признаться, тоже порой в храм культуры заскакиваю… к одной местной просветительнице. Доложу, смазливая фея… с горящими кошачьими глазами.
«Неужели кривляка-свистун о моей лыжнице лепечет?..» – подумал, хмурясь, Артем. И с нескрываемой неприязнью глянул франту в глаза.
– Было так приятственно с вами… это самое, перекинуться, – сказал путано тот. – Да топать надо. Будьте!
Припадая на левую ногу, Артем зашагал через площадь.
И тут ему внезапно вспомнился один тишайший сентябрьский вечер. Пятигорск. Санаторий. Еще не включали света, и в палату через открытую балконную дверь начинали осторожно вползать теплые сумерки.
Артем не видел лица своего соседа по койке – бритоголового капитана, участника Отечественной войны, под Берлином потерявшего ногу. Тот сидел к нему спиной, опершись кулаками в помятую постель. За два долгих месяца пребывания в санатории Артем привык и к его неуравновешенному характеру, и к его лицу в страшных рубцах. С этим когда-то веселым запорожцем война обошлась особенно жестоко.
Как раз в тот самый тишайший вечер не очень-то обычно разговорчивый капитан и прочитал на память глуховатым, прокуренным вконец голосом «стишок одного доброго хлопца» (перед тем между тремя жильцами палаты шел горячий спор о теперешней молодежи).
Как они начинались, эти волнующие, стучащиеся в самое сердце стихи «доброго хлопца»? Артем морщил и морщил лоб, но вспомнить – вот досада! – никак что-то не мог.
«Да, вконец запамятовал, – с сожалением подумал он. – А ведь все знал… Записать бы тогда еще надо. Ох, и подходящие они, стихи эти, к вертихвосту повстречавшемуся. «Они не пашут и не строят»… Так, так… Ну, а дальше?»
Артем даже остановился посреди площади, все продолжая понукать свою память. Одно четверостишие он все-таки припомнил:
Им наплевать на все на свете,
Эстрадным мальчикам земли:
На русский снег, на русский ветер,
На горький путь, что мы прошли…
…Поднимаясь по отлогим железобетонным ступенькам крыльца промтоварного магазина, Артем подумал: «В библиотеку я уж в другой раз… если после такой смелой вылазки сдюжу. А в школу к ребятам заверну. Любопытно же: что у них там за уголок живой природы?» И еще подумал о том, что его больше всего волновало, пока отдыхал на чужом, на диво гостеприимном крылечке, хотя изо всех сил и старался не признаваться себе во всем этом: «А не сладко, видать, мальцу без отца. Да и мать, похоже, не из прилежных. Застегиваю на нем… на Игошке-постреле, шубейку, а пуговки-то… где есть, а где – не обессудь. Эхма!.. Беру его за руку, а она крохотная, холодная… льдышка льдышкой. А пока шли до садика, отогрелась. Живой человек! И не только отогрелась, а ровно через ту крохулю и к моему сердцу тепло пошло… Или тут мое воображение чересчур распалилось?»
У дверей Артем постоял, пережидая гуськом выходивших из магазина шумливых девчонок в грубых спецовках. Одна из них – маленькая, верткая, – уколов Артема откровенно смелым взглядом, сказала громко:
– Во, девчонки, с усами! С таким и целоваться одна блаженность!
– Разуй гляделки-то: он хромой! – полушепотом проговорила последняя, с белым мазком на виске.
– А с хромым лучше, дура! Котовать не будет! – так же громко ответила верткая. И все три девки озорно рассмеялись.
Артема точно кипятком ошпарило. Он даже не помнил, как вошел в магазин.
