Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)
– Сто леших в пятку! – выругался Антипыч, оглядываясь на ковылявшего за ним Артема. – Придется перекур делать. Из-за этой самой охоты, язви ее в душу, обезножел, как некормленый мерин. Истинное слово!
Артем покосился на стройного, поджарого Антипыча, на его разбойничью бородищу, но ничего не сказал. Лишь про себя усмехнулся: «Ох, и хитер же ты, старый леший! Самому ничего не стоит полсотни километров отмахать, а тут – на тебе – обезножел! Меня жалеет, разве не понимаю!»
К невысокой заледенелой скамеечке при дороге первым подошел Антипыч. За скамейкой стоял клен, похожий на трехрогий навильник, навильник сказочного великана.
Это могучее дерево Артем помнил еще с детства. Даже в нестерпимо знойные июльские дни под густущей листвой клена усталый путник всегда находил желанную прохладу. Артем же клен этот старый любил как-то неизъяснимо пылко. Особенно пригож он был в сентябре, когда от маковки до нижних ветвей начинал просветленно-мягко полыхать стоязыким кострищем. Возвращаясь под конец дня из школы, Артем еще издали весь расплывался в улыбке, едва замечал за березками-свечками кудлатую огневую вершину могучего старца.
Только скамеечка в те отроческие Артемовы годы под кленом не стояла. Да и позже ее не было, когда он шатался изредка в поселок на холостяцкие вечеринки.
– Ты, парень, оглох?.. Дай-ка сюда палку, – сказал Антипыч подходившему Артему.
– А разве ты мне что-то говорил? – вопросом ответил Артем.
– Якар-мар! Он еще спрашивает! – проворчал в бороду Антипыч, беря из рук Артема палку.
Тонкий ледок, будто стальной броней заковавший скамейку, под ударами палки трескался и осколками стекла со звоном разлетался в разные стороны.
– Всего лишь полдень, а уж морозец сопли марту подбирает! – опять проворчал лесник.
Варежкой, обшитой мешковиной, он старательно сгреб со скамейки последние льдышки. Кивнул Артему:
– Присаживайся!
Артему отмотала руки его ноша, и он в первую очередь положил на скамейку бумажный сверток, перевязанный крест-накрест бечевкой.
То же самое сделал и Антипыч: он вначале поставил на край скамьи клеенчатую сумку. И уж потом оба они сели рядышком. Старик тотчас полез в карман за кисетом, а ссутулившийся Артем, кивнув на его сумку, спросил:
– Ты тоже, Антипыч, с покупками?
Тот ответил не сразу. Скрутил «козью ножку» из косо оторванного газетного лоскута, развязал цветастый кисет с крупчатой, едучей махрой. И лишь после первой – долгой – затяжки с усмешкой протянул:
– Еще прошлым летом у одного запойного пьяницы пять томов Ключевского сторговал… Три-то он кому-то раньше промотал. Ну, я и наказывал нашему кооператору привезти из Самарска недостающие книги. Нынче захожу, а он мне: «Неделю ждет тебя твой Ключевский».
– По-прежнему без очков обходишься? – поинтересовался Артем.
– Глаза мои, Артемушка, зорче подзорной трубы! Этого самого Ключевского – хочешь верь, хочешь нет – запоем… ночь могу за ним напролет просидеть. Я теперь историческими увлекаюсь. Вторую книгу «Петра Первого» все никак не подстерегу в библиотеке.
Антипыч снова жадно затянулся.
До чего же хорошо посидеть с другом в лесу! Особенно с таким бывалым следопытом, как Антипыч. Ты еще только-только начинаешь догадываться, что по ту сторону тропы в колючих кустах шиповника промышляет какая-то пичуга. Догадываешься по легкой посорке на снегу. А он, друг твой, пичугу эту уж давным-давно высмотрел. И все выжидал удобного момента… А когда момент подоспел, он легонько толк тебя локтем в бок: не прозевай, мол, гляди в оба!
Ты замираешь, напрягая зрение. Тянутся минуты. А может, не минуты, а считанные секунды! Никто этого не знает! И вот награда за терпенье. Из чащи выпорхнула, смешно так просвистев, птица. Свист негромкий, можно подумать, что в кустах сидит дотошный малец и время от времени, приложив к губам ключ, дует в него.
Кто же этот свистун? Ну конечно, свиристель! Временный, зимний наш гость. Пригож ты, ничего другого не скажешь, неунывающий свистун! Рыже-бурая шубка, рыжий задорный хохолок на голове. А крылышки, до чего ж они красивы, когда ты их распускаешь, перепархивая с ветки на ветку. Горящие угольки-пятнышки на концах крыл даже издали бросаются в глаза.
– Обыкновенно в середине зимы свиристели дальше на юг отлетают, – шепотом промолвил Антипыч. – А эту зиму всю здесь прозимовали. Лето удалось урожайное на ягоды, корму всякого вволю осталось к зиме. Тут тебе и рябина, и шиповник, и к тому же калина с бересклетом… Ешь не хочу!
Повертел свиристель головкой, глядя на незваных пришельцев, свистнул раз-другой и, сорвавшись с ветки, полетел в глубь леса. Ныряюще-волнист был его легкий полет.
– Я тоже собираюсь в библиотеку, – сказал Артем. – За зиму все книги прочел, какие дома были.
Оживились чуть сощуренные стариковы глаза. Проворные пальцы смяли издымленную цигарку. Нога старательно втоптала в снег окурок.
Поглаживая ладонью поясницу, Антипыч встал.
– Засиделись мы с тобой. Пора и топать. Да и времечко не летнее. Как бы ты не застудился из-за этой моей пустяшной болтовни.
Кивнул на скамеечку под кленом, на которой они так хорошо посидели. Добавил:
– Твой родитель, Артемушка, скамеечку приспособил в таком удобственном месте. Как раз за год до своей кончины. Помню, сказывал: «Пригоже, Антипыч, местечко для передыха и всяких жизненных размышлений».
И оба пошли дальше. Вблизи Старого кордона дорогу им перепорхнула стайка снегирей. Антипыч присвистнул.
– Якар-мар! Дня два на глаза мне не попадались. Признаюсь, подумал: отлетели на север снегири. Ну, да все равно днями снимутся. Что там ни говори, а уж к теплу дело движется.
– Антипыч, а как охота? – спохватился вдруг Артем. – Что же ты не хвалишься?
– Охота? – переспросил лесник. – Славная, скажу тебе, потеха была… хотя и помаялись.
Вышли на поляну.
– Завернешь? Наливочкой рябиновой угощу! – предложил старику Артем. – А то ведь тебе еще шагать да шагать.
– Нет! – отмахнулся тот. – Прямиком к себе направлюсь. Там, чай, старуха заждалась… Помучились, скажу тебе, порядком. Зато под корень… волчицу в логове с тремя щенятами, матерого самца. И еще пару переярков в Шелудячем овраге.
Антипыч, пожав Артему руку, свернул на тянувшуюся по окрайке поляны тропу.
Словно до изнурения обессилев, Артем с трудом поднялся на крыльцо. Ноги его, похоже, совсем отказывались слушаться. Постоял он, глядя с завистью вслед старику, шагавшему легко, споро. И вдруг, назло своей слабости, задорно и властно прокричал:
– Эге-ге-гей!
Оглянулся лесник.
– Не забудь, Антипыч… послезавтра будем тебя ждать! Устроим пир на весь мир! Лады?
– Лады! – донеслось в ответ. Старик тоже махнул рукой и снова зашагал к стоявшим по ту сторону поляны соснам. В неярком, сумеречном свете этого хмурого денечка сосны казались черными, точно их, на потеху себе, леший вымазал печной сажей.
Глава десятаяАртем остался доволен своей работой. Три лопатки – разве не здорово! – удалось ему выкроить из обрезка березовой доски. Сухую, прямо-таки звонкую эту дощечку он приберегал для полочки под Степкины причудливые самоделки.
Бросив истертый лоскут наждачной бумаги в стоящий рядом сундучок с разными столярными инструментами, Артем выпрямился. И рукавом фланелевой ковбойки неохотно так провел по рябому от градинок пота лбу. Пока пилил и стругал, он весь вспотел.
Кажется, даже в ту безрассудно-горячую пору, когда по двое, а то и по трое суток приходилось трястись на грохочущем тракторе, оставлявшем позади себя развороченные пласты – ей-ей железной – землицы, кажется, даже в те веселые деньки так не изматывался Артем.
Вернувшейся с работы Степке он и словечком не намекнул о своей вылазке в поселок. Скрыл от нее и недомогание. Но нынче утром Артему стоило большого труда приневолить себя встать с постели. Ныли ноги, не разогнуть было поясницу…
«Авось разломаюсь, – думал Артем, скрючившись у рукомойника в три погибели. – Лежать хуже. Лежачего и бить легче. Да и слово свое… как его не сдержишь, когда он, Игошка этот самый, на тебя такими глазами смотрел?»
Еще раз проведя рукавом рубашки по багровеющему лицу с запавшими щеками, Артем облизал шершавым языком губы. И потянулся к одной из лопаток, поставленных в ряд у оконного простенка.
«Придется завтра Степке докучать… пусть уж занесет в детсад игрушки, – думал он, улыбаясь через силу. Пальцем провел по черенку лопатки: не осталось ли где острой занозы-иглы? Гладкий черенок так и просился в руки. – Играй, Игошка, на здоровье. Копай снежок, строй запруды. Скоро такие ручьи побегут!..»
Легкий стук в окно, как бы осторожное царапанье кошачьих коготков по стеклу. Вздрогнул Артем, вздрогнул, точно от пушечного выстрела. Поднял к окну настороженные глаза и снова вздрогнул.
У завалинки стояла Катя, улыбаясь во все разрумянившееся лицо.
Артем не знал, что ему делать: то ли радоваться нежданному Катиному приходу, то ли досадовать.
А Катя все улыбалась и улыбалась. И такой открытой, манящей была эта ее улыбка, ждущая ответной улыбки, такой искренней доверчивостью лучились ее округло-мягкие, с золотинкой на самом дне глаза, что Артем помимо воли замахал ей рукой, той, в которой держал детскую лопатку, замахал, приглашая зайти в избу.
Когда же Катя затопала каблучками по крыльцу, когда она звякнула щеколдой сенной двери, Артем ахнул. На полу стружка, мусор, заставлен немытой посудой стол… Кругом беспорядок, кругом кавардак!
Смахнул Артем опилки, наждачную пыль с колен. И, опираясь руками о подоконник, встал. Но не сделал и четырех шагов, как перед глазами ходуном заходила изба… Ощупью доплелся до кровати. И лишь присел, а тут – и Катя через порог.
– Здравствуйте, Артем! С морозцем вас! – Пошаркала подошвами меховых ботиков о половичок и с веселой непринужденностью прибавила: – Шла к вам и все любовалась горами.
– Здравствуйте, – не сразу ответил Артем. – Будьте как дома.
Катя сняла голубоватое пальто с дымчатым меховым воротничком, повесила на гвоздь такую же дымчатую меховую шапочку, слегка растрепала завитушки темно-пепельных волос. И, повернувшись к Артему, сказала, все так же мило улыбаясь:
– У вас вкусным чем-то пахнет.
Крупно шагнула на середину избы, увидела изжелта-белые, с виду такие хрупкие лопаточки.
– Да вы, Артем, не только волшебник. Вы еще и мастер-неломастер…
И осеклась. Враз как-то побелела Катя лицом, а в глазах заметалась тревога – искренняя, неподдельная. А еще через мгновенье она уже стояла перед Артемом на коленях, оглаживая ласковыми прохладными ладонями его пылающие жаром щеки.
– Артем! Ну что еще с вами стряслось? Вы простыли? Да говорите же, говорите!
– В поселок вчера, – с трудной одышкой проговорил Артем. – А оттуда… еле ноги приволок.
– Вам надо лечь. Непременно надо лечь.
Артем чувствовал себя неловко. А Катя, как ни в чем не бывало, стащив с ног Артема валяные коты, бережно уложила его в постель. А потом так же бережно укрыла лоскутным стеганым одеялом.
– Аптечка у вас дома есть?.. А чаю согреть? – оживленно тараторила Катя, отыскивая в оклеенной ракушками шкатулке пакетик с таблетками аспирина. – Между прочим, разве у вас нет электричества? Вот странно!
Артем проглотил таблетку, запив ее глотком тепловатой воды. И, взяв Катю за руку, попросил ее посидеть.
Но Кате не сиделось. Она решила затопить подтопок, поставить на плиту чайник. Ей и самой хотелось выпить стакан горячего, очень горячего чая.
– Возьмите за подтопком… вон в том месте… кусок бересты, – сказал Артем, уже догадываясь, что Кате, видимо, никогда в жизни не приходилось ни топить печи, ни готовить обед в столь простых – деревенских – условиях. – Когда зажжете бересту, то под дрова, под дрова ее… где лучина. А вначале вьюшку откройте.
– Какую вьюшку? – рассмеялась Катя, не умевшая долго ни тревожиться, ни сердиться. – Вот не знала, что печки топить – дело сложное!
Улыбнулся страдальчески и Артем.
Наконец Катя затопила подтопок, поставила на плиту пузатый чайник с черным носиком. А потом, довольная своей работой, села на табурет возле кровати.
– Для кого, Артем, вы такие симпати-рассимпатичные вещицы смастерили? – спросила Катя, подхватив с пола лопатку. – Гляжу вот – и самой хочется… в детство хочется вернуться. У меня у маленькой редко когда были игрушки.
Артем скосил в сторону глаза и увидел Катину щеку, освещенную солнечным лучом, заглянувшим в окно. Не странно ли, правда? Небо, пока Артем сидел у окна, как и вчера, сплошь было затянуто беспросветно серой мглой, которая, казалось, так и провисит над землей до скончания века. Но вот сейчас… Откуда оно вдруг взялось, желанное, солнце? Игривый лучик нежно касался Катиной щеки, золотил еле приметный пушок, вспыхивающий искорками, ласкал тонкую, снова зарозовевшую кожу.
– Вы спрашиваете: кому я смастерил эти лопатки? Ну, конечно, пострелятам. Кому же еще, Катя, они нужны? – сказал он негромко, снова смущаясь. – Дети… они ведь такие занятные, правда?
– А у вас детей не было? – Катя положила на пол лопатку. – Возможно, я излишне любопытна? И, возможно, вам полезнее полежать молча?
– Мне лучше стало… И секретов у меня нет никаких… Просто я как-то не удосужился жениться, хотя уж вот двадцать семь стукнуло. То служил в армии – в танковых частях, то сразу же после демобилизации на целину… Мы всем взводом махнули в эти необжитые края. Там тоже не до любви как-то было. Ну, а потом… потом не повезло мне, Катя. Это случилось года через три, когда уж нормальная жизнь стала налаживаться. Гнали в марте со станции новые трактора. Восемь машин благополучно прошли по льду речушки… вполне благополучно, а моя – последняя – провалилась. Целый день мучились… уж не помню, сколько раз нырял в ледяную воду, чтобы тросом зацепить трактор. А он, этот проклятущий трос, все лопался и лопался, как гнилая веревка…
Артем замолчал. Отвернулся.
– Не надо, не говорите больше об этом, – попросила Катя и отряхнула с юбки тугие невесомые колечки стружки. А потом вдруг коснулась узкой нервной рукой Артемовой головы. – Вашим волосам, Артем, любая девушка позавидует. Такие они у вас… ну, будто из золота.
Все еще не поворачивая своего лица к наклонившейся над ним Кате, Артем, отходя сердцем, прошептал не без смущения:
– А меня мать в пшенице родила. Пшеница, слышь, высокая да спелая стояла…
Тут как раз забулькал, закипая, чайник на штате, и Катя, вскочив, бросилась к подтопку. А потом они пили чай вприкуску с сахаром. Рачительная Степка мельчила неподатливо-синие рафинадные кома на крохотные сколочки. Кате в диковинку было такое чаепитие. Положишь твердый остроребрый кусочек сахара на язык и тянешь, тянешь из чашки густой, наваристый шиповный настой. Ей, Кате, также пришлись по вкусу и Степкины лепешки на гусином сале.
Когда Катя застилала газетой приставленную к изголовью кровати табуретку, чтобы поставить на нее чашки и сахарницу, Артем сказал:
– Минуточку, Катя… газетку эту покажите-ка мне.
Заглянул Артем в разворот листа, а потом, бережно сложив газету, попросил положить на этажерку, а вместо нее взять со стола другую.
– Что-нибудь интересное нашли? – спросила мимоходом Катя.
– Случай один описан… как молодой летчик… кажется, из Львовского аэропорта, полетел в сельскую больницу с ампулами консервированной крови. – Артем глянул на белую Катину руку, державшую чайник. Неужели все это не сон, а самая настоящая явь? Неужели на самом деле несколько минут назад эти тонкие пальчики ворошили его спутанные лохмы? – Прилетел парень в село на своей «стрекозе», покрутился, покрутился, а садиться нельзя. На посадочной площадке сено только что скопнили. Что тут делать? А он знал: кровь позарез нужна в больнице, там человек при смерти. Ну, и рискнул летчик. Рискнул своей жизнью: отыскал в другом месте за селом зеленую полоску земли и повел машину на посадку.
Катя разлила по чашкам чай, села рядом с Артемом на другую табуретку. Сказала:
– Слушаю, Артем.
– Я, похоже, развез?.. Ну, я короче буду… – почему-то заторопился вдруг Артем. – В общем и целом, самолетик при посадке перевернулся вверх тормашками, но парень остался жив. Ампулы целы. Лишь воздушный винт сломался. Больная была спасена. На летчика же обрушились громы и молнии.
Артем потянулся было к чашке, но предупредительная Катя сама подала ее.
– Спасибо, – кивнул Артем. Отпил с жадностью глоток, второй. Чуть помешкал и опорожнил сразу полчашки. – Меня, Катя, возмутила эта история. За что честного человека наказали?
Улыбаясь, Катя укоризненно покачала головой.
– Смотрю на вас, Артем, и поражаюсь. В армии были, на этой самой целине… хлебнули горя. А рассуждаете, как ребенок. Ну честное слово! Только не сердитесь, хорошо? – Помолчав, продолжала спокойно: – Разве можно на все так бурно реагировать? Об этих разных… ну, неполадках, что ли… часто пишут. И я ничего не вижу в этом странного, Артем. Жизнь есть жизнь. Неужели я должна лить слезы только из-за того, что какой-то там чин областного масштаба выстроил себе на казенные деньги виллу? Пусть другие, кому положено по службе, вправляют мозги хапуге! А у меня своих неприятностей целый короб. – Катя помолчала. – Когда-то, Артем, я такая же была, как и вы… горячая головушка. И тоже за правду горой стояла…
Катя наклонилась и снова стала обирать с подола юбки какие-то соринки.
В подтопке уютно так потрескивали дрова, в круглые глазки пунцовеющей чугунной дверки бушующее пламя отбрасывало на изжелта-белые половицы перемигивающихся зайчиков. И эти резвые зайчики на полу с каждой минутой набирали силу, все более ярясь и алея.
Настал тот час, когда солнце, обойдя поляну, скрылось за домом, клонясь к словно засахарившимся вершинам Жигулей, и в окна начинал уж литься – пока еще робко – предвечерний синеющий свет.
– Возможно, Артем, вы не раз спрашивали себя: ну, чего привязалась ко мне эта… странная особа? Правда, спрашивали? – Горько усмехнувшись, Катя на миг глянула на Артема. – А я… а мне трудно даже вам объяснить. Когда я в первый раз вас увидела… на залитой солнцем снежной поляне с милой доверчивой белочкой… Мы ведь тогда, в первый раз, так мало поговорили. Но я сразу потянулась к вам. Чем-то необыкновенно чистым, притягательным повеяло тогда от вас. – Катя прижала к щекам холодные ладони. Прижала плотно-плотно. – Я как на исповеди перед вами. А потом, после второй встречи… у колодца… Не обижайтесь, пожалуйста, но тут я поняла, что между нами есть что-то общее. С вами неласкова была жизнь… Но и со мной она жестоко обошлась.
Катя смолкла. Посидела-посидела, все еще не отнимая ладоней от горящих пятнами щек, и вдруг встала.
Она прошлась по избе – от кровати Артема до легкой ширмочки, обтянутой сине-зеленым лапчатым ситчиком. Остановилась у этажерки с книгами.
– Мне, Артем, даже вот какая черта в вас нравится: вы совершенно нелюбопытный. Вы ни разу не спросили меня: кто я, что я… Тогда доложу о себе сама: библиотекарь местной библиотеки. Мать-одиночка. Замуж не собираюсь.
Катина рука безотчетно скользнула по корешку толстой книги с тисненым названием «Лесоводство». Опустилась на другую полку и снова поднялась, поправила прическу.
– Не правда ли, Артем, странная особа к вам ходит? – спросила Катя полушутливо, полусерьезно. И вдруг ахнула: – Ой, что я наделала! Лопаточку раздавила…
Подняв на Катю глаза – добрые и смирные, готовые простить многое, – Артем сказал:
– Экая важность! Надо вам будет – десяток сделаю таких лопаток. Вот только поправлюсь.
– Ну что вы… зачем же так много? Думала попросить у вас одну для сына. – Катя остановилась перед Артемом. – Ой, какая же я…
Артем не дал ей договорить.
– Вы, Катя, упрекнули, будто я нелюбопытный… А мне так хочется расспросить вас про сына.
И, заглянув Кате в глаза, он смутился, дернул себя за ус.
– Ох, уж этот сын, Артем! – Катя хрустнула пальцами. – Я столько с ним натерпелась. Мальчонке в июне всего семь исполнится, а он растет таким неслушником! Чуть ли не каждый день на него жалуются то детсадовские нянечки, то квартирная хозяйка. А вчера даже сама заведующая выговор мне сделала. Оказывается, днем сын сбежал из садика и дрался на улице с ребятами. – Катя потупилась. – И день ото дня все настойчивее и настойчивее спрашивает: «Где мой папа? Почему у других есть папы, а у меня нет?» А я не могу… поймите меня, Артем, не могу и слова про того… которого я любила, которому я верила и который… Наверное, страшно слышать такое от матери, но скажу: порой я готова ненавидеть своего же сына… ненавидеть за то, что я родила его от человека, разбившего всю мою жизнь.
У Кати заломило в висках, на глазах выступили злые слезы.
– Не надо, что вы… разве можно на себя наговаривать всякое? – не на шутку встревожился Артем. Помолчав, добавил: – И на сына… ваш Игошка… по-моему, славный парень!
– Вы знаете моего Игошку? – Катя растерянно заморгала ресницами. По щеке ее медленно скатилась дрожащая слеза. – Артем, вы меня пугаете…
– А мы с ним вчера в поселке познакомились. Игошка ваш один сражался против… целой ватаги сорванцов.
Катя хотела что-то возразить, но вдруг насторожилась. За стеной, в сенях, скрипнули половицы.
– Это Степка, – проговорил Артем.
И правда, вскоре в избу вошла в шубейке нараспашку Степка, на ходу стаскивая с головы линялый, изношенный свой платчишко. У порога, окинув взглядом Катю и Артема, она внезапно замерла. И стояла, вся какая-то настороженная, пугливая, забыв даже сказать «здравствуйте».
– Степа, познакомься: это Катя. Она в библиотеке работает, – проговорил Артем как можно веселее. – Теперь нам с тобой все лучшие книги обеспечены.
Замолчал, заметив, как Степка сердито взмахнула платком.
Катя сама подошла к растерявшейся девушке.
– Здравствуйте, – и первой протянула руку. – Рада познакомиться с Артемовой сестричкой.
Не поднимая стыдливо полуопущенных век, Степка шнырнула взглядом, точно затравленный зверек, по белой тонкой Катиной руке, благоухающей дорогими духами, и мгновенно сунула за спину свои шероховатые красные руки. И там, за спиной, так сцепила между собой, что никакая сила не могла бы их расцепить.
– Здрасте, – еле размыкая губы, с хрипотцой прошептала Степка.
Катя повернулась к Артему:
– Поправляйтесь… Я как-нибудь еще забреду.
Снисходительно-вежливо кивнув Степке, она добавила:
– По-моему, брат ваш прихворнул. Вы последите за ним.
Степка опять воровато метнула свой быстрый взгляд – теперь уж в сторону Артема, но ничего не сказала. Тяжело сопя, она принялась стаскивать с себя латанную тут и там шубейку. Когда же обернулась к вешалке, то сразу смятенно отпрянула назад. Катино модное пальто, ее изящная шапочка – все это еще больше смутило бедную Степку! Скомкав ненавистную ей сейчас шубейку, она бросилась к подтопку. Там-то и сунула ее в угол за вязанку дров.
Артем сказал:
– Не забудьте, Катя, лопаточки для вашего сына.
Катя покачала головой.
– Нет, я не возьму. Вы уж сами вручите их Игошке.
– Ну, тогда… тогда вы с ним приходите к нам.
Артему хотелось сказать Кате что-то еще, да он постеснялся Степки. Но вот глаза их встретились, и Артем спросил: «Ты правда с Игошкой придешь?» – «Да, правда», – не моргнув, ответила Катя.
И она направилась к выходу.
Степка, боясь, как бы гостья не натолкнулась на что-нибудь в темных сенях, побежала вперед открывать двери.
– До свидания, Степа, – выйдя на крыльцо, кивнула Катя.
– Ага, и вам того же, – молвила Степка. И вдруг, порывисто шагнув вперед, положила на руку гостьи, туго обтянутую кожаной перчаткой, что-то совсем невесомое.
– Что это такое? – смешалась Катя.
– А это ваша шпилька. Это когда вы прошлый раз у Артема были… я с полу ее подняла. – Степка вдруг смело, открыто глянула Кате в лицо. Глянула дерзко-насмешливыми зелеными глазами. И, ничего больше не сказав, хлопнула дверью.
* * *
Накануне Степка принесла Артему из Тайнинки увесистый пакет. Письмо это было из далекого целинного края.
«Артем Иванович, здравствуйте! Вы, наверно, уж забыли свою ученицу «Крошку Марго», с которой столько хлебнули горя! А ежели помните, то спасибо. Я же вас никогда – всю жизнь – не забуду! И написала б вам давно, да адреса вашего не знала.
В декабре того года, когда с вами случилась беда, я из «Восхода» уехала. Не подумайте, будто испугалась трудностей и удрапала с целины. Нет! Я просто перекочевала (меня отпустили честь по чести) в новый комсомольский совхоз. Помните, как я жалела, что не застала настоящей целины? И вот попала в только что созданный совхоз «Марс». Верно, романтическое название? Теперь я всем родным и знакомым так начинаю писать: «Привет с Марса!»
Нам с другой девчонкой, Лизой, сразу же дали ДТ-54. От радости чуть до неба не подпрыгнула! Трактор был почти новый, ремонт требовался небольшой, и мы его к марту кончили. За нами закрепили плуг, дисковую борону и лафет.
С каким нетерпением ждала я звонкую ту весну!
Выехали в степь рано: кое-где в низинках еще таился чахлый снежок. Признаюсь, волновалась… На экзаменах, когда десятилетку кончала, и то была спокойнее! Представьте себе: среди опытных трактористов мы, две девчонки невзрачные, казались кутятами. А они, эти бывалые, тертые калачи, снисходительно подтрунивали над нами, пичужками (так прозвал нас один глазастый верзила, Сашка). Ну, в общем, ничего, не обижали.
Последнюю ночь перед началом работы я и глаз не сомкнула. Такая глупая! Вы меня здорово поднатаскали, а вот нате: волновалась страсть как. Может, потому, что предстояло пахать дикую землю, которой еще никогда не касался лемех плуга? И еще, должно быть, потому, что все мы здесь собрались незнакомые друг другу.
«Встанет в борозде машина, увидят парни – засмеют до слез!» – думала я, ворочаясь с боку на бок. А за стенами вагончика ветер студеный скулил. И на сердце еще тоскливее становилось. Вдруг слышу шепоток с соседних нар: «Не спишь, пичужка?» – «Нет, – отвечаю тихо, – не сплю. А кто это?» – «А это я, Сашка. Ты там что, замерзла?» – «Ага, шепчу, замерзла. Ветер все тепло повыдул из вагончика». – «Хочешь, – спрашивает Сашка, – приду, согрею?» Зло меня взяло. Тут о работе переживаешь, головушка от разных страхов пухнет, а у него – на тебе! – баловство на уме. «Знаешь, – говорю как можно спокойнее этому Сашке, – заруби-ка себе на носу… и другим таким же ухажерам передай: если кто из вас сунется когда ко мне или Лизавете… звездану чем попало! Что под руку попадет! Уяснил?» – «Уяснил, – бормочет. – Одного не пойму: чего это ты о Лизке стараешься? У нее своя голова на плечах». Ну, я ему тоже и на это ответила… Только зачем… зачем я вам-то все это рассказываю?
Пришел рассвет. Не помню, как позавтракала впопыхах, как бросилась к машине. Солнце только-только начало проклевываться у кромки горизонта… такое еще в дымке, малиновое. А кругом – как море – степь. И вот уж ты плывешь на грохочущем тракторе, словно на корабле. И корабль этот послушен тебе, тамбовской девчонке, твоим мозолистым рукам.
Вы же, Артем Иванович, сами знаете, какая это прелесть! Над головой – жаворонок. Прохватывающий ветерок приносит запахи… До чего ж они волнующи, эти целинные весенние запахи! И хоть петь я не умею, а самой так хочется на всю степь загорланить эдакую зажигательную, комсомольскую!
Нет-нет да и оглянусь назад. А за плугом – вот они – развороченные дегтярной черноты пласты чернозема. Будто слитки чугунные. Душе петь хочется!
Первая смена у меня прошла без приключений. Только диски все забивало: земля-то еще влажная. Диски очищала ломиком. Но он короткий, и я разбила себе в кровь руки. А тело все ныло! Слезла с трактора и еле до вагончика доплелась… столетняя старуха, да и на тебе! Понимаю, с непривычки это, а досадно. Вон парням – им хоть бы что!
Через неделю моя напарница Лизавета бросила трактор. «Не желаю, говорит, больше в грязи и пыли мучиться! Что хотите со мной, то и делайте!» Я ее и так и сяк уговариваю, а она – ни в какую! Даже разревелась, дура. Ну, ее в учетчицы и определили. А бригадир отзывает меня подальше от вагончика, крутит цигарку и спрашивает, глядя в сторону, точно цветочками на бугорке заинтересовался: «А как ты, Маргарита Сидорина?» – «Что, спрашиваю, как я?» – «Завтра твоя очередь реветь? – говорит он. – Ежели так, то я сразу других хлопцев на ваш трактор поставлю. Приезжал директор, упредил – есть резерв». Я так впилась в бригадира глазами… так впилась, что у этого дядечки и язык к нёбу прилип. Махнул он рукой, крутанул назад и зашагал, спотыкаясь, прочь. Кажется, даже матерился сквозь зубы.
В сменщики дали мне Витальку Кошкина. Наши смехачи этого стеснительного, как девчонка, паренька, зимой лишь окончившего тракторные курсы, сразу же прозвали «Кошечкой». А он, бедняга, смущается. Ну, я ему посоветовала: «Три, парень, к носу, все пройдет!» И еще я ему, этому славному Витальке, сказала: «Работай, старайся, а на смехачей длинноязыких не обращай внимания. Погогочут да и перестанут!» Между прочим, с Виталькой у меня столько хлопот было! Он там пашет, а я переживаю: ладно ли у него получается? Ну точь-в-точь, как вы со мной мучились!
Но только, знаете, и у меня не все гладко получалось в ту первую мою весну в нашем новорожденном «Марсе». Как-то раз трактор засел в солончаке. Так засел, что и плуга не видно.
Звать на помощь ребят не решилась. «Совсем, думаю, со света сживут колючими насмешечками». Что делать? Отцепила плуг и давай тросом дергать. Дергала, дергала – ни в какую! Приехала в табор поздно. Отозвала в сторону Сашку лупоглазого, говорю: «Сашенька, так и так…» А у самой опять глаза намокли. Но Сашка, представьте себе, ничего. Не усмехнулся даже. «Не тужи без нужды, Крошка Марго, – тут они уже все меня стали так звать. Сама виновата: как-то проговорилась Лизавете, как меня в татем «Восходе» в шутку звали, ну и она рада стараться, всем раззвонила! – Не тужи, – продолжает Сашка, – и не горюй. Завтра за милую душу вытащим твой плужок. Не с тобой первой такое случилось». И обнимать меня лезет. Ну, я его, бесстыжего, по ручище хватила: «Не лапай, медведь! Не твое!» Сашка только усмехнулся. В общем-то, он парень товарищеский!
Вернулась к вагончику, а Лизавета на смех меня поднимает: «А где у тебя, передовая трактористка, плуг? Неужто потеряла?»
И опять я всю ночь заснуть не могла. Такая стыдобушка!
А Лизавета вредная, все больше и больше с насмешками разными ко мне стала приставать.
Я же, Артем, изо всех сил старалась. Вы мне верите, правда? Но больше нормы у меня никак не получалось. Спрашиваю парней: «На каких скоростях пашете?» Отвечают: «Когда на второй, когда на третьей». Представьте себе, и я тоже. Почему же тогда у меня так мало получается? Даже мой сменщик Виталька и то меня догнал. А Лизавета знай себе издевается: «Ты, Крошка Марго, мало каши ешь! Переходи-ка в поварихи, сразу поправишься! И времени свободного девать некуда. Заварила баланду и дуй себе в степь подснежнички любимые собирать!» Но я эту Лизавету ко всем чертям посылаю. А сама знай себе стараюсь.
Правда, цветы я слишком даже обожаю. Я всегда, как увижу на загонке подснежники, останавливаюсь и бегу к ним. У меня не хватает духу наезжать на цветы трактором. По-моему, для этого каменное сердце надо иметь.
Иной раз остановлю трактор, вскарабкаюсь на кабину. А потом встану, оглянусь вокруг… сердце так и защемит… до того-то привольно! А воздух, воздух, Артем!
Ну, а радость какая: вот лишь вчера перед тобой лежала нетронутая испокон веков земля, поросшая скудной, одичалой травой, а сейчас всюду вокруг черная ровная пашня. Борозда к борозде. И на этой земле уродится хлеб. Нужный людям хлеб. Хлеб, который в поте лица добывала и я вместе с другими. И еще бешенее колотится сердце в груди, и такая буйная радость тебя захлестывает, что хочется в этот миг обнять весь белый свет!
Как-то к нам из треста приехал агроном. В тот день на соседней со мной загонке пахал Сашка. «Ну, думаю, этому молодцу краснеть не придется. Он по две, а то и по две с половиной нормы в смену дает. А вот уж мне… мне и краснеть, и потеть придется». Посмотрел агроном на мою пахоту – глубокая, ровная, потом на Сашкину. Тот, оказывается, лишь слегка землицу царапал. Ну, а потом собрание было. Приезжий агроном Сашулю с перчиком продрал, меня же всем в пример поставил: «Хотя она, ваша Сидорина, и мала росточком, зато руки у нее золотые!» Слушаю, а сама как в огне… и радостно мне и как-то стыдно.
Ой, Артем Иванович, а ведь я, кажется, вовсю разошлась! Уж полночь, поселок наш спит, и рука моя начала каракули выводить. Буду закругляться.
Расскажу еще только о Витальке. С этим моим тихим старательным парнишечкой осенью приключилась беда. После ночной смены решил Виталька чайник на костерке подогреть. А комбинезон нечаянно утром бензином облил. Когда спичкой-то чиркнул, одежонка и вспыхнула на нем… Всю зиму Виталька пролежал в больнице. Я ему все яблоки носила (мне из дома присылали). Сейчас Виталька поправляется.
Поселок наш растет. Выстроили детясли, школу. В этом году возьмемся за клуб. Не подумайте, Артем, что у нас все как по маслу катится. Трудностей всяких ой-ей как много. И равнодушные, и черствые люди, и хапуги разные еще не перевелись. Я с такими беспощадно воюю.
В эту осень непременно поступлю в заочный техникум механизации. Я твердо решила никогда не уезжать с целины.
Лиза-Лизавета, между прочим, закрутила голову верзиле Сашке. Под Новый год справляли свадьбу. Первую молодежную свадьбу на нашем «Марсе».
Артем, когда увидите на небе Марс – с таинственной такой красниночкой, вспомните Крошку Марго. Я-то о вас все время думаю.
Напишите подробнее о своем здоровье, обо всем обо всем. И еще о Волге. Хотя я никогда не видела вашу голубоокую красавицу, но я ее полюбила. И Жигули тоже. Вы всегда о них с такой душевностью говорили.
Поправляйтесь скорее!
С приветом, ваша ученица Маргарита Сидорина».
