Текст книги "Ранняя осень"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)
Проснувшись утром от ноющей, тупой боли в ноге, Клим долго с недоумением оглядывал незнакомую избу, силясь припомнить все, что с ним было в минувшее время.
Вчера – или позавчера? – возвратись рано из клуба и не успев даже раздеться, он поругался с отцом, да как еще поругался!
– Браконьерством не желаю больше заниматься! Рыскай, иди, если тебе много надо! – кричал Клим от порога, глядя с ненавистью на отца, снаряжавшегося на охоту. – Я не хочу, как ты… я честно хочу жить!
Не слушая сына, отец угрожающе цыкнул:
– Заткнись, щенок! Собирайся немедля!
И тут, не помня себя, Клим исступленно выпалил:
– Я… я сейчас в Тайнинку в милицию отправлюсь. Сам сяду и тебя посажу!
С перекошенным от злобы ртом отец вскочил, не успев даже надеть на левую ногу валенка, и бросился к сыну, но Клим, проворно хлопнув дверью, уже несся по двору.
По улице громыхал, приближаясь, грузовик. Выбежав на дорогу, Клим поднял руку.
– Далеко? – спросил он незнакомого, притормозившего машину шофера.
– В Быковку.
– Подвезешь?
– Садись.
Клим вскочил в кабину, и грузовик покатил дальше. В свете фар мельтешили, искрясь, снежинки, нет-нет да и налетал боковой ветер.
– Опять зачало крутить! – проворчал шофер, закуривая. – А ты к кому в Быковку?
Клим замялся.
– Да мне не в Быковку… мне в Тайнинку надо.
– От нас до поселка рукой подать – полтора километра, – все так же ворчливо проговорил шофер. – Только зря на ночь глядя…
– Еще не поздно, – перебивая его, сказал Клим. – Солдату пройти полтора километра – пустяшное дело!
– Давно из армии?
– По осени вернулся.
Снова оглядывая чужую избу, до сих пор не зная, где он, под чьей крышей нашел приют, Клим подумал со вздохом: «Уж метелило, когда в Быковку прикатили. Водитель зазывал переночевать у него, да я не остался. На силенки свои понадеялся, а в лесу с дороги сбился».
Солнечные лучи, по-весеннему улыбчиво-радостные, заглядывая в оттаявшие окна, утомляли глаза, и Клим ежеминутно жмурился, сводя к переносице резко выделявшиеся на побледневшем лице брови. И всякий раз, едва закрывал глаза, видел отца с перекошенным от злобы лицом.
Чувство негодования к отцу впервые вспыхнуло в сердце Клима в тот день, когда тот без видимой нужды разорил гнездо ласточек под коньком крыши.
Тихий, безвольный Клим, не друживший ни с одним из соседских ребят, мог целый день, сидя на лужайке перед домом, смотреть на легкокрылых ласточек, нырявших то и дело под козырек крыши, где они лепили из земли и глины гнездо. Часами просиживал он и в камышах на берегу Усолки, забыв про свои удочки.
– Жри, недотепа! – угрюмо говорил отец, заявляясь на обед из правления колхоза. – Чего рот разинул? – И, обращаясь к жене, забитой, фанатично-религиозной женщине, евшей из отдельной от всех посуды, добавлял: – Разве из этого пентюха толк будет? Несовкий, за себя постоять не может. Его любой в два счета вокруг пальца обведет! Вот у сестрицы Аксиньи Миколка… не парень, а огонь! Добычлив с малых лет. А этот весь в тебя – тихоня богомольная!
Мать молчала, опустив взгляд в плошку с тюрей из кваса и хлеба. Молчал, съежившись, и Клим.
С сороковых годов работал отец счетоводом в правлении колхоза. Война обошла отца стороной. И хотя горемычные солдатки не раз писали в райвоенкомат о гладком, упитанном счетоводе и отца чуть ли не после каждого такого письма вызывали в район на комиссию, но домой он возвращался всегда освобожденным от воинской службы по состоянию здоровья.
Много за послевоенное время сменилось в колхозе председателей, но Александр Климентьич умел ладить с ними со всеми – и с хозяйственными, и с мотами, и с пьяницами. Частенько заезжали к счетоводу и районные начальники – то на рыбалку, то на охоту сопровождал их.
– У меня все в ажуре! – любил похвастаться отец в веселую минуту. – Никакая ревизия не страшна Александру Климентьичу! За это меня и уважают председатели. И даже в районе!
В сенокосную пору счетовод колхоза днями пропадал в лесу, обкашивая с женой поляны, заготовляя на зиму сено домашнему скоту. В ягодное время он тоже не торопился на работу. Жену и Клима будил на рассвете, совал в руки корзинки и первым задами выходил в проулок.
– Лесная ягодка, скажем, земляничка или же там малинка с ежевикой – есть дар природы, – говорил отец за чаем, удачливо распродав собранные поутру ягоды больным Усольского санатория. – Ее надо вовремя уследить, упредив других.
Подрос Клим, и отец стал брать сына и на охоту, и на рыбалку с запретными сетями.
Не забыть Климу вовек той первой охоты: и страх охватывал душу (а вдруг накроет их с отцом охотоинспектор?), и сладостное желание наконец-то стать мужчиной, охотником!
Они долго крались на лодке вдоль берега, продираясь впотьмах сквозь кустарник, к водопою лосей и оленей. А выйдя на берег, сидели, затаясь, в камышах, поджидая добычу.
Уже светало, по Усолке стлался кошмой густой туман. Тишина стояла такая, что слышно было, как скатывались с листьев соседнего дерева капли росы. И вдруг вблизи хрустнула веточка. А чуть погодя из зарослей орешника вышла олениха с теленком.
Олениха постояла, постояла, сторожко оглядываясь вокруг, потом сделала еще шаг и нагнулась к мутной, словно непроточной воде. Вслед за ней к воде приблизился тонконогий олененок с дымчато-светлым брюшком, так похожий на Чубаркиного бычка.
Отец дотронулся рукой до плеча сына: «Давай, пора!» И Клим потянулся к курку. В это время ему не было жалко ни теленка, ни его матери. Он думал лишь об одном: как бы не промазать.
Выстрел на мгновенье оглушил Клима… Оленихи на берегу уже не было, телок же, подвернув передние ноги, уткнулся мордой в береговой бичевник.
– Добытчик! – шептал отец дрожащим от радости голосом, склоняясь над бездыханным олененком. – Метко пальнул!
И тут-то вот подкатил к горлу Клима удушливый комок и глаза застлала мутная пелена. За что убил он беззащитного олененка? Чем он провинился перед Климом?
А отец уже спешил, торопил уходить. Надо было как можно скорее скрыть следы преступления.
Они затащили пахнущего кровью олененка в лодку, прикрыли его мешковиной и, тоже крадучись, вдоль берега, поплыли вниз по течению, не заводя мотора.
Прошло с полчаса, а может, чуть больше. Глянув рассеянно на берег, Клим вздрогнул: из кустов, показалась олениха. И, не таясь, будто она ничего не боялась, затрусила вдоль берега, не отставая от лодки.
Раза два отец замахивался на олениху кормовым веслом, она же, не обращая никакого внимания на людей, так же не спеша брела по бичевнику, понуро опустив голову.
С тех пор Клим невзлюбил охоту, а отца возненавидел. И много раз зарекался ходить с ним на разбой. И все же ходил, презирая себя за трусость и безволие.
Самое же страшное произошло два года назад, в один из дней краткосрочного солдатского отпуска Клима. Тогда-то отец и затеял охоту на лося.
– Развелось их повсеместно пропасть, – говорил он, подливая сыну в стакан самогона. – Знаю одну чащобу, куда лоси соль лизать ходят. На рани завтра и отправимся. А ежели будет удача, тушу разделаем на месте и закопаем до времени в снег от лихих глаз.
…Зимнее солнце нависало над осинником, синие искры прожигали нетронутые сугробы, красавец лось стоял на бугре и терся лбом о ствол березы, стараясь избавиться от последнего рога.
В этот миг и раздался выстрел. Лось взметнул копытами и, ломая кустарник, рухнул в сугроб. Не успели еще ни отец, только что наповал уложивший матерого лося, ни сын, готовый нажать на курок, броситься к добыче, как на бугре появился человек.
– Стреляй! – приказал отец. – Иначе нам труба!
Трясущийся от страха Клим едва вскинул ружье, ничего перед собой не видя, как снова опередил его отец.
– Ба-аба! – с презрением бросил тот, не глядя на сына.
Четыре дня оставалось у Клима до конца солдатского отпуска, но отец не захотел дольше оставлять дома сына и наутро отправил его в Ульяновск в гости к Степаниде – старшей дочери.
На вокзале в Сызрани, взяв сына крепко за руку, отец сказал сурово, еле разжимая губы:
– Смотри у меня! Не распускай язык! Мы теперь с тобой одной удавкой связаны!
И, отстраняясь, щеря в улыбке большой рот, громко прибавил:
– Эко ты! Ну, и вертит. С утра вчерась солнце веселило душу, а с полдня как понесло… Добрый буран, ничего другого не скажешь!
«И зачем, слюнтяй, ты так психанул? Зачем пригрозил отцу милицией? – подумал Клим, осторожно передвигая на другое место правую ногу. – Что мне теперь делать? Домой возвращаться? Никому не желаю такой каторги! Да я и боюсь… ему ничего не стоит пришибить меня. У него, душегубца, рука не дрогнет».
Клим не слышал, как в сторожку вбежала разрумянившаяся на морозе Степа.
– Не спите, Клим? – спросила она, обдавая его нестерпимо жарким светом смеющихся глаз – что тебе омытые дождем крупные, но еще неспелые крыжовины. – У меня вам гостинец. Пеструшка моя – такая умница – первое яичко снесла!
Глава восьмаяСтепа зажгла висячую лампу, протерла влажной тряпицей клеенку на столе.
«Надо бы Марго написать, да ладно, подождет. Отпишу как-нибудь на неделе, – почему-то внезапно вспомнив о письме Сидориной-Ватрушкиной, подумала она, доставая из кухонного шкафчика чайную посуду. – Что-то припозднился Серега. Али поленился еще раз тащиться на Старый кордон? Нет. Вот-вот, поди, заявится. Он своему слову всегда хозяин. Хорошо, что Клим после обеда снова заснул. Авось и помогут мои компрессы».
И она, неслышно ступая по широким, выскобленным добела половицам, понесла к столу поднос с чашками.
«Какая ж я дуреха! – корила себя Степа, готовя стол к ужину. – Сказал давеча Серега о бежавшем бандите, а у меня и мурашки по коже: «Уж не Клим ли это?» Смешно, правда? А мой «грабитель» похрапывает вон и в ус не дует. – И тотчас подумала о другом: – Днями непременно надо наведаться на кордон Черное дубье. Навестить Серегину Ниночку… До чего же славная пара! Сразу же после десятилетки поженились. Антипычу не пришлось долго уговаривать Серегу заступить в лесники на его место, хотя родители – и Серегины, и Ниночкины – настойчиво отговаривали, «Вы же не монахи, что за нужда в молодые-то ваши годы в ссылку отправляться в глушь лесную?» А они оба смеются: «Мы лес любим! Какая же это ссылка? У нас под руками приемник, телевизор. И книг целый шкаф». Милые ребята!.. Наверное, месяца через три или даже раньше Ниночка должна родить. Что бы мне «на зубок» ей подарить? Да и Зинке-чудинке… ей тоже надо готовить какой-то подарок».
И тут Степа тихо рассмеялась, вспомнив любимую поговорку Антипыча: «Сарынь на кичку!»
Поджидая Серегу, Степа включила транзистор, которым ее премировал прошлым летом директор лесхоза за посадки сосенок на месте бывшего Наподборенского бора. Передавали фортепьянные пьесы Шопена.
«Почитаю, – сказала она себе, присаживаясь к подтопку с романом «Воскресение» Льва Толстого. – От такой приятной музыки и на душе невольно светлеет».
* * *
Серега появился на Старом кордоне утром, поспев как раз к завтраку.
Вскакивая из-за стола, Степа всплеснула руками:
– Мы его к вечернему чаю ждали, а он…
– Прошу не журить шибко, – вешая рядом со Степиным ружьем свою двустволку, сказал суховато, без обычной шутливости Серега. – Закрутился, Степанида Ивановна. Зато привез вам последнюю новость: этой ночью поймали-таки бандита… того, что ранил старшину Пуговкина.
Степа с непонятной ей самой тревогой глянула на Серегу раз, другой. Он так заметно осунулся со вчерашнего дня… И тотчас с обычной своей заботливостью проговорила мягко:
– Чего же тебе, Сереженька, подать: картофельной запеканки или…
– Чаю. Только чаю, – попросил Серега, проводя расческой по волосам. Остановился у стола, возле молчавшего Клима. – Это вас Степанида Ивановна вызволила из беды?
Клим кивнул, опуская глаза и густо краснея. Через миг-другой кровь отхлынула от его лица, и оно налилось мертвенной бледностью.
Сереге показалось, что парень этот не просто стесняется незнакомого человека, а боится чего-то, словно на душе у него камень.
Когда Степа подала стакан крепкого чая, Серега сел напротив Клима.
– Нас хозяйка по забывчивости не познакомила, – сказал как можно добродушнее Серега, ощупывая Клима острым взглядом, – да это не беда. О вас я уже все знаю, а о себе скажу: лесник, как и Степанида Ивановна. Я и вашего папашу знаю. Знакомство было совсем не из приятных для него… Да, чуть не забыл: вас в Жигульцах ищут. Вчера в милицию родитель ваш звонил. Как раз в то время, когда я в отделение зашел со Старого кордона.
Рука Клима, лежавшая на краю стола, задрожала внезапно, и он поспешил опустить ее на колени.
– Кстати, как ваше самочувствие?
– Клим нынче впервые встал к столу, – сказала Степа. – Но жалуется на правую ногу: больно ступить… Пальцы синеют.
Она хотела добавить: «Уж не начинается ли заражение крови?», но вовремя сдержалась.
– Из больницы обещали прислать подводу, – Серега снова остановил на Климе свой сосредоточенный взгляд. – Между прочим, вы знаете, где находитесь? Нет?.. Что же Степанида Ивановна до сих пор не сказала? Это Старый кордон, Клим. Хозяина этого кордона Артема Ивановича Зайвина, бывшего целинника, два года назад вблизи Крестов убили браконьеры.
Теперь на Клима жалко было смотреть. Он все ниже и ниже клонил голову, вбирая в плечи тонкую кадыкастую шею.
Серега продолжал, сцепив в крепкий замок лежавшие на столе руки – большие, красивые.
– К счастью преступников, под вечер повалил снег, и труп убитого с трудом обнаружили лишь через день, когда утих буран. И злодеи на время спаслись от заслуженной кары. Повторяю – на время, Клим. Весной того же позалетошного года на месте преступления была обнаружена одна вещь, оброненная убийцами. А вот днями… днями нашелся свидетель, который…
Во дворе, злобно рыча, загавкал Барс, гремя цепью.
Степа, все это время стоявшая у подтопка – тоже бледная, как и Клим, и совершенно не понимавшая, к чему Серега затеял этот леденящий душу разговор, – поспешно бросилась к окну.
– Кто-то на лошади, – потерянно сказала она.
– Из больницы, вероятно, – с досадой проговорил Серега, про себя подумав: «И надо ж не ко времени!»
– Пойду встречу, – Степа накинула на плечи телогрейку и вышла в сени.
А чуть погодя в сторожку вошли, опережая Степу, неопределенных лет высокий мужчина в новом полушубке и такая же рослая, сухопарая старуха с тяжелой шалью на плечах.
– Племянничек, кровинка моя родная, – запричитала слезливо старуха. Совиные же глаза ее смотрели на всех зорко и настороженно, не мигая. – А мы-то… а мы-то о тебе, а ты-то… – благодарю владычицу! – жив и невредим, касатик!
– Остановись, Окся, – оттесняя плечом старуху, жестко сказал мужчина, выходя на середину избы. – Здравствуйте, люди добрые. – Тут он снял с лысеющей головы шапку. – Кого надо благодарствовать… кто есть здесь спаситель моего сынка Клима?
Клим вскочил, попятился к окну.
– Я не могу больше молчать! – сказал он придушенным голосом. – Это он – он застрелил того человека!
Безбородое лицо мужчины с нависшим лбом над совиными, как и у его сестры, глазами исказилось в болезненной, сострадательной улыбке:
– На сына моего и раньше умственное помрачение находило. Он позавчера убежал из дома в припадке беспамятства.
– Ты врешь! Ты подло врешь! – закричал пронзительно Клим. – Я убежал потому… потому, что не хотел идти с тобой на ночной разбой.
Серега, успевший непонятно когда одеться, держа в руках двустволку, сказал отцу Клима хрипловатым от волнения голосом:
– Гражданин Папаев! Вашего сына сейчас отправим в больницу. У него неладно что-то с ногой. Отправим на вашей подводе – из больницы подзадержались.
Серега говорил что-то еще и еще. Степа, оцепенело стоявшая все это время у порога, вдруг, зажимая руками рот, чтобы не разрыдаться, бросилась вон из избы. В сарае, упав на поленницу дров, дала волю слезам.
Оплакивала она и Артема – первую свою любовь, оплакивала она и ни за что ни про что загубленную жизнь спасенного ею Клима, оплакивала она, одинокая, и свою – такую нескладную – судьбину.
Этюды о природе
Любого я русский пейзаж, на его фоне как-то лучше, яснее чувствуешь и смысл русской жизни, и русскую душу.
М. В. Нестеров
Ночная пальба
В середине января как-то отправился я в гости под Клин к бывалому охотнику-леснику Ивану Дмитриевичу. В Дубровке все звали его Митричем.
Припозднился я. Давно стемнело, когда сошел с электрички. На черном небе уже мерцали крупные ледяные звезды. Было тихо. Скрипнула калитка где-то на окраине утонувшей в сугробах деревеньки, а показалось – вон из того неприветливого дома с закрытыми на болты ставнями кто-то вышел. Поражала эта звонкая тишина, неведомая теперь в городах даже в глухую полночь.
Митрич жил у леса под боком. В окнах его избы весело сиял свет. Пока шел, увязая чуть ли не по колено в сыпучем снегу, валившем, похоже, весь день, то и дело хватался руками за уши.
– Ого! – воскликнул Митрич, едва я переступил порог. – Не зря, ядрен корень, у меня нос чесался. Кумекал: быть гостю!
И, бодро вскочив с окованного железом сундука, стоявшего у натопленного до знойной истомы подтопка, принялся помогать мне освобождаться от рюкзака.
За самоваром засиделись допоздна.
– Ложись на сундуке, – посоветовал мне Митрич, одинокий этот старик, когда собрались спать. – Лютой морозище под утро ударит. Это я тебе верно говорю. А я на печку полезу.
Уснул я сразу, едва успев накрыться овчинным тулупом. Среди же ночи – точно шилом в бок кольнули – внезапно очнулся. Митрич надсадно храпел на своей печке, в ногах у меня умильно мурлыкал сибирский кот. В переднем же углу, рядом с божницей, мерно отстукивали неподвластное людям время допотопные ходики с портретом Суворова.
И на душе вдруг стало так хорошо, так бескручинно, будто вернулось ко мне босоногое резвое детство, проведенное в тихом Ставрополе на Волге, городке, окруженном райской природой. Теперь, правда, нет уже и в помине ни самого Ставрополя с деревянными тротуарами и стадами ленивых тучных коров, ни просветленно-гулкого соснового бора, подступавшего вплотную к городу. На их месте с равнодушной монотонностью плещется оскудевшее рыбой водохранилище. Оттого-то моему сердцу еще дороже воспоминания о невозвратном детстве.
Чуть погодя я уже снова погружался в сладкую сонную дрему, все еще думая об отце и матери, о нашем доме на Полевой, о преданной мне собачонке Крошке, когда где-то рядом раздался оглушительный выстрел.
Сон как рукой сняло. Приподнявшись на локте, я долго прислушивался к диковато-глухому безмолвью, охватившему, мнилось, весь мир.
Ни голосов, ни скрипа снега за окнами, затянутыми мохнатым инеем. Лишь по-прежнему доносилось с печки беззаботное похрапывание хозяина.
«Кто же стрелял? И зачем? – думал я, лежа на спине. – Не померещилось же мне в конце-то концов?»
И тут снова – трах-тарарах! И снова стреляли где-то рядом.
– Митрич! – воскликнул я. – Проснись, Митрич! Разоспался не к добру.
Чуть погодя Митрич покряхтел-покряхтел и спросил с укоризной:
– А ты чего, как лешак, не спишь?
– Да стреляют где-то вблизи, – сказал я. – Два раза так бабахнули!
Митрич позевнул.
– А то, мил человек, дубы стреляют, – сказал наставительно. – Они, дубы-то, не по нашей местности. Неприживчивы к здешним морозам. Вот и бабахают что тебе из пушки.
Опять позевнув, Митрич захрапел громче прежнего.
Задремал вскоре и я. Но беспокойным был этот сон. Виделась мне война: будто наши войска стреляли из дальнобойных орудий по вражеским позициям, находившимся за Дубровкой. Как раз вечером за чаем рассказывал мне о войне Митрич, сражавшийся сам в этих местах с фашистами. Наверное, снова «стреляли» в лесу дубы под утро, а мне снилась пушечная канонада.
После завтрака мы сходили в лесок, и я своими глазами увидел коренастый дуб с растрескавшимся от вершины до комля стволом. Глубока была свежая рана.
– Этой ночью случилось. – Помолчав, Митрич добавил: – А дерево-то дюже прямоствольное. Теперь оно лишь на дрова годится. И рана до-олго не затянется. А когда заживет, на стволе, что тебе на человечьем теле, шрам останется. Вроде рубца толстого.
Жалко мне было стройный этот дуб. Не выдержал он схватки с лютым морозом. А мороз и в самом деле полютовал ночью. Когда шли на лыжах по лесу, вблизи рябины на бугре наткнулись на окоченевшего снегиря, точно на оброненное кем-то яблоко.
Узоры на снегу
Ночью пуржило. А с утра показалось солнце – да такое сияюще-улыбчивое, как в марте. И заискрились воздушные пушинки, густо припорошившие и навозистую, в проплешинах, дорогу, тянувшуюся через деревеньку, и пухлые сугробы за околицей, отбрасывающие небесно-голубые тени.
Сразу за последней банешкой начинался лес. Сейчас, в феврале, он стал веселее, звонче.
Порхали с березы на березу непоседливые, бедовые синицы, призывно выводя «пи-ить чай!», «пи-ить чай!». Не отставали от синиц и овсянки, словно бы трезвоня в серебряные колокольцы. На вершинах разлапистых елей суетились махонькие желтоголовые корольки, тоненько попискивая. А где-то вдали, у оврага, стрекотали взахлеб сороки, слетевшиеся, похоже, на девишник.
Светоносно и просторно среди осанистых, розовеющих празднично берез. Даже хмуроватые ели, затесавшиеся в березовую рощу, неравнодушными оказались к улыбчивому солнцу: расслабили свои литые шишки и посыпались, посыпались из них невесомые семена-мотыльки.
Ближе к полудню вышел я на диковинно круглую полянку-пятачок. И был несказанно удивлен замысловатыми узорами на порыхлевшем снегу.
«Откуда им взяться бы? – пожал плечами. – Кто начертил их на этой нерукотворной скатерти?»
Когда же пригляделся повнимательнее, заметил утонувшие в снег легкие прутики, как бы вдруг налившиеся свинцовой тяжестью. Прутики и веточки все были разные, несхожие друг с другом. Потому-то на лесной парчовой скатерти-самобранке и образовался такой дивный узор, которому позавидовали бы искуснейшие вологодские кружевницы.
