Текст книги "Час пробил"

Автор книги: Виктор Черняк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)

Ему стало стыдно и своих мыслей вокруг «Моста Ватерлоо». Они оборачивались для него Ватерлоо иного пошиба.

Наташа стремительно поднялась, прикрыла его своей тенью и протянула руку. Перед ним стоял человек, способный на решительный поступок, настоящий по самым суровым меркам, без скидок на слабость пола или метания молодости.

…Когда они выходили из воды, море выплеснуло на поверхность отчаянные обрывки очередной пионерской песни и крик млеющей Жанны: «Утоплю как котенка!»

– По-моему, она влюбилась, – тихо сказала Наташа.

– А он? – проглотил удивление Лихов. Чтобы удивиться еще больше.

– А он не умеет. Но это неважно. Он – как луна.

– Которая отражает?

– Ага. Светит, когда освещена солнцем. У Жанны хватит сил на двоих. – Наташа осторожно опустилась на полотенце. – Ну давай, родной, я уже успокоилась. И вообще я ничего не боюсь. Уже. Ни-че-го.

– Ксанаду, Ксанаду, – повторяет еле слышно седой джентльмен, в котором полковник Макбрайд, несмотря на прошедшие годы, без труда узнал бы человека в штатском. Он сидит в непринужденной позе, подставив обветренное лицо с красноватой задубевшей кожей альпиниста или горнолыжника под струи прохладного воздуха, который гонит кондиционер.

– Вы что-то сказали, сэр? – Молодой человек учтив и подтянут.

– Ксанаду, мой друг. Ксанаду – легендарное место, где Кубла Хан построил храм удовольствий. Я все забываю, как вы молоды. Мои сверстники упивались много лет назад фильмом «Гражданин Кейн». Теперь я сам, как Кейн, старый, мудрый, в меру разочарованный, только у меня нет Ксанаду во Флориде. Знаете, мой мальчик, вся жизнь это поиски своего Ксанаду, поиски места, где вам было бы хорошо, где вы получали бы удовольствия. Он мечтательно прищурил глаза. – Розовый бутон…

Молодой человек с недоумением смотрит на пожилого собеседника. Тот упивается его неведением.

– Видите ли, умирая, мистер Кейн прошептал: «Розовый бутон», и потом все пытались понять, что же он имел в виду.

– И что же?

– Да ничего. Эти слова были написаны на санках, на обыкновенных детских санках. У Кейна в детстве были сапки, он отлупил ими какого-то чопорного зануду, я уже не помшо, за что и при каких обстоятельствах. Дело не в этом, дело в том, что как бы долго не прожил человек, ничего особенно мудрого он не узнает: в конце пути испытываешь такую же растерянность, как и в начале, поверьте. Единственно, в чем я уверен: если у вас есть враг, надо знать его намерения; если у вас есть друг, которому по тем или иным причинам вы не доверяете, надо точно узнать, друг ли он вам, и если нет, то, увы, его надо уничтожить, иначе он уничтожит вас. И тогда вы не доберетесь до своего Ксанаду никогда.

– Сэр, вы хотите, чтобы я проверил Харта?

Сэр Генри приветливо улыбается. Он думает: «Мальчик не глуп. Мальчик думает, что я стар и вовсе не так уж хитер, как об этом говорят. И он прав. Что особенного в этом старике? Действительно, ничего. Особенных людей нет, их создают, для того чтобы массы цепенели в сознании собственного ничтожества. Все зависит от условий, в которые поставят человека. Поставь самого заурядного, наиобыкновеннейшего человека в необыкновенные условия, и он станет необыкновенным. Надели его властью, и он станет необыкновенным. Пускай он один наделает столько глупостей, сколько и не снится нормальному человеку с улицы, его оправдают: глупости назовут исторической миссией или, в крайнем случае, неизбежными историческими ошибками. Когда-нибудь и ты, мой мальчик, окажешься на моем месте и так же будешь читать мысли младшего по званию коллеги. Разве удивительно, что в глубине души ты меня не любишь? Нет, нормально. За что ты должен любить меня? За то, что я проделываю кое-какие хитроумные операции? Ты будешь делать то же самое. За то, что я делал ошибок меньше, чем другие? Чепуха, делал столько же, сколько другие, но другим их не прощали, мои же не замечали по тем или иным причинам. Все так просто, и в пределах своей компании мы остаемся такими же людьми, что и все остальные. Не любим друг друга, втайне радуемся неприятностям ближних, как бы компенсируя себя за то, что и они втайне радовались, когда нам было плохо. Но у нас корпоративные интересы, и, если мы не сможем подняться над нашими личными антипатиями, нам никогда не прийти в свой Ксанаду. Все в нашей компании понимают это – и глупые, и умные, и хитрые,

и открытые. Корпоративность – одно из величайших открытий человека. Корпорацией может быть все что угодно: религия, партия, фирма, правительство. Все зависит только от четкого осознания каждым, что верность корпорации в миллион раз важнее, чем то, ради чего она создана. Император Калигула назначил свою лошадь консулом. Молодец Калигула! Он прекрасно понимал, что означает власть: его лошадь была бы ничуть не худшим консулом, упаси бог, скорее, наоборот. В смысле корпоративности, лошадь па десять голов выше любого приближенного Калигулы, потому что те могли бы, более или менее успешно, бороться с искушением предательства, в то время как консул-лошадь и не подозревала о предательстве как таковом. Самое ценное в корпоративности – верность неведения».

Сэр Герни широко улыбается, раскачиваясь взад-вперед.

– Вы что-то сказали, Маллиген? Извините, не та реакция, что раньше.

– Вы хотите, чтобы я проверил Харта?

– Нет, при чем здесь «хочу». – Сэр Генри закидывает ногу на ногу. – «Хочу» – подходящее слово, знаете ли, у вас, молодых, в определенных обстоятельствах: хочу – не хочу, нечто эмоциональное, хотя, безусловно, приятное. Харта проверить необходимо – у нас просто нет иного выхода. Его ошибки страшны не для меня, не для вас – хотя и нам они не безразличны, – они страшны для нашей компании: компания и наша жизнь одно и то же, без нее мы погибнем или будем влачить жалкое существование.

Оба молчат. Жужжит кондиционер. Маллиген перебирает какие-то бумажки, с которыми он полчаса назад пришел в кабинет к шефу.

– Я надеюсь на вас, Маллиген, – говорит сэр Генри. – Ваша задача – только проверить. Решения по результатам проверки примут другие. Даже не я. Не думайте, что меня потянуло на откровенность, свойственную старикам. Вы мне нравитесь, и я хочу, чтобы у вас было подлинное представление о делах нашей компании. Думаете, я на вершине пирамиды?

Сэр Генри смотрит в окно на извивающуюся реку, на тоненькие мосты, по которым бегут железнодорожные составы, на еле различимые с поднебесных этажей улицы города. У него рождается сосущее ощущение высоты.

– Нет, мой мальчик. Даже у меня кружится голова когда я хочу увидеть вершину пирамиды, и не надо стараться рассмотреть ее. Зачем? Как восхитительны, должно быть, чувства муравья, который забрался на верхушку муравей ника и думает, что покорил Эверест. Каждый должен штурмовать вершины по себе, большинство жизненных траге-дш1 – в неправильном выборе пика для штурма. Вершины, о которых мы не знаем, для нас не существуют. Зачем нам знать о вершинах, на Которые мы никогда не попадем? От этого только ухудшается пищеварение, может возникнуть язва или горсть совсем не драгоценных камней в вашем желчном пузыре.

– Да, сэр, – кивает Маллиген.

– У вас есть девушка? – спрашивает сэр Генри

– Да сэр.

– Чудесно! – Сэр Генри поднимается, подходит к окну. – Она вас волнует?

– Очень, сэр.

– Чудесно! Она знает, чем вы занимаетесь?

– Нет, сэр.

– Чудесно! Если вы женитесь, вам следует ей рассказать об этом, наши жены должны знать о делах компании, иначе им трудно будет всю жизнь разделять ваши тревоги, ваши мысли. А если это только увлечение, мне остается лишь завидовать вам, и знать ей ничего не нужно. Вы мне нравитесь, Маллиген, поэтому я расскажу вам одну смешную штуку для общего развития и чтоб вы были в курсе того, что вас ожидает впереди. – Он многозначительно умолкает, гул кондиционера мечется из конца в конец комнаты Многие думают, что пожилые люди начисто лишены сексуальности. Вздор. Пожилым и так мало чего остается, жестоко лишать их и этого небольшого удовольствия. А? Вы когда-нибудь думали об этом?

Маллиген улыбается. Тень на полу от сэра Генри, длинная и костлявая, бежит по ковру, взбирается на стол и бесформенным кругом от головы накрывает документы.

– Жарко, – говорит сэр Генри, – не хотите промочить горло?

Компания в основном ориентируется на два метода руководства: дружеское и циничное. Сэр Генри сторон ник дружеского руководства, особенно с теми, кто обещает стать хорошими агентами. Такие чаще получаются из мальчиков, которые благодаря чудовищной путанице в голове слепо уверены в правоте дела компании.

Они выходят в коридор, спускаются в бар, где слепые продавцы дадут им чего-нибудь прохладительного и по бутерброду. Неплохо придумано: обиженные жизнью люди имеют работу, а компания может без опасений впускать их в свои здания, так как они не способны читать секретные документы.

Старший и младший выпивают по стакану холодного сока п возвращаются в кабинет.

– Назовите эту операцию хотя бы «Розовый бутон». Подберите криптоним, сделайте все, как полагается. – Сэр Генри сидит в той же позе, как будто и не покидал кресла. – Правда, красиво? Розовый бутон! А вашими усилиями превратится в какую-то абракадабру типа КУБАРК или КУРОДС.

Маллиген обижается: уж не такие это и напрасные усилия. Когда он только начинал работать на компанию, ему все казалось странным. Все имена и фамилии шифруются криптонимами. У Маллигена до сих пор стоит в ушах нудный, писклявый голос инструктора:⁴ «Криптонимы состоят из двух букв, которые определяют категорию или место, затем следуют буквы, образующие сами по себе или совместно с двумя первыми буквами то или иное слово, в принципе не существующее». Когда читаешь документ, нужно постоянно отрываться от текста с криптонимами, чтобы найти номер в справочнике, а затем по номеру криптонима из другого справочника получить подлинное название операции или имя агента. Поначалу вся эта беготня утомляет, потом привыкаешь, что криптонимы и справочники с подлинными названиями и именами никогда не хранятся в одном сейфе и в одном месте.

Сэр Генри проработал здесь десятки лет, уж он-то прекрасно знает, как розовые бутоны превращаются в бессмыслицу, а на их шипах проступают капельки крови. Чьей? Это совершенно неважно. Скажем, людей, вредивших компании, не хотевших понять ее интересов, о таких людях уместнее всего сообщать, – используя слово «identity» – личность, – а о том, что это за личность, доводить до сведения по другим каналам, не сообщая ничего, кроме одного имени. Например, послать агенту письмо только из единственного слова ХАРТ, и агент, получивший до этого подробные наставления, что надо делать, все поймет.

– Понимаете, Маллиген, он немало сделал для нас, но мы не можем позволить себе благодушествовать: иногда маленькие – даже не просчеты – задержки приводят к большим неприятностям. Подготовьте на завтра всю документацию, вопросник, утром обсудим детали. Не думаю, что

в случае с Хартом нам придется прибегать к чистке, хотелось бы избежать этого.

Сэр Генри замирает в кресле, обратив взор в далекое прошлое.

– Ах, какая это была операция! Всех троих вербовали горячим методом, в начале пятидесятых. Корея, Маккарти… Сенатор травил неугодных, как крыс. Дай бог времечко! Предложили в открытую, а деваться некуда. Вы понимаете? Особенно крутил носом Уиллер, интеллигент, – таким всегда тяжелее всего – образованный человек, напичканный рождественским набором понятий, мораль, нравственность, сочувствие, сострадание… Что там еще?

– Совесть, справедливость, – подсказывает Маллиген.

– Вот именно! Одним словом, деваться было некуда. Мы сразу выложили карты: только сотрудничество с нами спасет вас, иначе… – сэр Генри разводит руками. – Они и не подозревали ни о чем. Учтите, после войны их не трогали лет пять, до десанта в Чемульпо. Считали, опи у нас в резерве. Пробил их час: для тотального очищения общества компании потребовались кадры, кадры, кадры… Сначала я позвонил Байдену – Харту. Он и тогда был самым стоящим из них, как будущий агент. Я понимал: если он согласится, дело в шляпе, если нет – и тех не уговорить. Встретились. «Понимаете, старина, – начал я, – у вас могут быть большие неприятности. Вы знаете, сколько японцев в нашей стране?» Байден буркнул: «Не имею представления». – «Напрасно, – сказал я. – Более полумиллиона. А полмиллиона японцев – это колоссальные возможности: финансовые, политические, какие угодно». И пустил первый шар: «Нам, говорю, стало известно, Байден, что существует группа молодых японцев, которые поклялись отомстить тем, кто погубил их города, но не всем отомстить, а изби рательно. Знаете, на кого пал их выбор?» – «Не имею представления», – опять ответил Байден. Он вообще не был многословен, этот парень, во всяком случае, в те годы. «Их выбор пал на тех, – сказал я ему, – кто сбросил на Нагасаки листовки со словами ЧАС ПРОБИЛ, они сочли это кощунством, чудовищным издевательством». – «Чепуха, – рассмеялся Байден, – нам-то чего бояться? Вы же знаете, задание отменили, в самый последний момент, но отменили». – «В том-то и дело, что в самый последний момент. Но по всем документам проходит ваш экипаж, экипаж капитана Гурвица. Вы не помните: полковника, который отдавал вам приказ на вылет, подвез сержант-японец?» Тут Байден побледнел. «Понимаете? – веду я дальше. – И по документам, и по свидетельским показаниям именно вы были в самолете, который сбросил листовки над городом. Очень многие знают, что вы поднялись в воздух, есть запись радиопереговоров, и только последние фразы с отменой приказа случайно по недосмотру техников – стерлись». Он готов был убить меня. Потом, как бы хватаясь за соломинку, неуверенно спросил: «По им же надо отце найти пас троих в огромной стране?» Мы все предусмотрели: в кармане у меня лежала газета, заметьте, по фальшивка, а настоящая популярная газета, в которой наш журналист напечатал нечто такое, сэр Генри задумывается, – прошло много времени, не помню дословно, но смысл такой: «Пепел невинных вопиет об отмщении. Группа молодых японцев поклялась убить трех военнослужащих, которые сбросили оскорбительные листовки над бухтой Нагасаки за час до бомбардировки города. Их имена, как сообщил вашему корреспонденту молодой японец, просивший не называть его фамилию, известны: Гурвиц, Уиллер, Байден». Блефовал я от души: политическая атмосфера благоприятствовала. I ope-шутники из интеллигентов назвали то времечко «охотой па ведьм» – недурно, правда? – а до ассоциаций участников атомной бомбардировки Японии было еще далеко. «Это ловушка», – выдавил Байден, уже обезумевший от страха. «Называйте, – говорю, – как угодно, вас ничто не спасет, разве что примете наше предложение». Он согласил-сй, затем и двое других – Гурвиц и Уиллер – дали согласие. Мы поменяли им документы, сказали, что с их головы не упадет ни один волос. Мы успешно справились с их опекой, тем более если учесть – в действительности им ничто не угрожало.

– Зачем так сложно? – спрашивает Маллиген. – Всегда же можно найти добровольцев. Людей, преданных идее.

– Конечно, – соглашается сэр Генри. – И это – лучшие, надежнейшие кадры. Но есть ситуации, когда удобнее иметь дело с абсолютно управляемыми людьми, а такими, как правило, бывают только очень напуганные люди. Через несколько лет, когда они уже по уши влезли в наши дела правда, по мелочам: Розенталь – в бизнесе, Харт – мерами пресечения и изоляции вредных элементов, а Барпс, самый упорный, был завязан с ними «темным» прошлым и поэтому помалкивал… но, в общем-то, это те мелочи, которые, однако, оставляют у человека ощущение, согласное с посло—

вицей «коготок увяз, всей птичке пропасть», – вот тогда мы сообщили им, что люди, их искавшие, нами пойманы и обезврежены. Им было уже все равно: обратный ход исключался. Камнем преткновения для них стал Лоу. Начиная с этого момента, вы все уже знаете. Появилась очаровательная миссис Элеонора с явным желанием докопаться до сути. Боюсь, что наши с пей желания нс совпадают. Мы допустили ошибку, не уничтожив некоторые документы из военных архивов, но только дилетанты уверены, что мы можем все. Ничего подобного, вы-то знаете, как бывает сложно договориться с армейским руководством и па какое предубеждение мы иногда наталкиваемся. И пожалуйста: второе посещение архива уже мистером Уайтлоу, ее бывшим мужем, и все тот же интерес к тихоокеанской кампании. Далее – Марден. Пустой номер для сыщицы. Однако говорит о ее настойчивых поисках в определенном направлении…

Сэр Генри обошел кабинет, присел па край стола.

– Ну, хватит о делах! Обычно непосвященные думают, что серьезные люди, от которых многое зависит, только и заняты что серьезными делами. А? Маллиген? – Сэр Генри подмигнул. – Русский император Николай Второй фотографировал, играл сам с собой па биллиарде и обожал юмористические рассказы. Людовик Четырнадцатый вытачивал табакерки. Но самым несерьезным и, па мой взгляд, отчаянным парнем оказался английский король Эдуард, восьмой Эдуард. Надо же было отречься от престола, чтобы жениться на нашей соотечественнице, да к тому же дважды разведенной. После отречения ему дали титул герцог Виндзорский, наверное, как намек па милые проказы его невесты. Как видите, Маллиген, любовь и голод правят миром. Значит, ваша девушка волнует вас? Чудесно! Чудесно, когда человека хоть что-то волнует.

Сэр Генри встал и, не прощаясь, стремительно вышел из комнаты.

Он был сторонником дружеского стиля руководства, однако соблюдение дистанции – он был уверен – один из наиболее ценимых в руководителе талантов, поэтому прощался он от случая к случаю.

Маллиген перешел в свою, смежную с кабинетом, комнатушку, достал из сейфа несколько кодификаторов, сел за стол и зло передразнил: «Значит, ваша девушка вас волнует? Чудесно!»

В этот момент в комнату заглянул парень из другого

отдела и, не увидев никого рядом с разговаривающим Маллигеном, спросил:

– Спятил?

– А почему бы и нет? – рявкнул Маллиген.

– Я ничего не могла сделать. Они били меня. Я кричала. Меня ударили. Когда они потащили ее, я вырвалась и вцепилась в чье-то жирное плечо. Меня ударили по голове, швырнули на пол. – Няня дотрагивается до взлохмаченной копны волос.

Миссис Уайтлоу, очевидно, не в состоянии понять, что говорит служанка, нет, не в состоянии: такое никому не понятно вначале. Она еще будет реветь, рыдать, может, даже биться в истерике, но сейчас… Сейчас до нее не доходит смысл того, что говорит няня.

Элеонора спокойно кладет сумку, смотрит на покрытые пылью туфли.

– Что теперь будет? Что теперь будет? Не может быть! Они же люди. – Няня так хочет верить в это. И снова: – Я ничего не могла сделать. Они сильные. Они били меня.

– Хватит, – вяло говорит Элеонора и берет одну из детских книжек дочери. – Вы звонили в полицию?

– Не успела. Я как-то… нет, не подумала… Я….

– Хорошо, что не звонили, – отрешенно прерывает миссис Уайтлоу. – Бесполезно. Хорошо, что вы этого не сделали. – Она гладит девушку по жестким вьющимся волосам. – Полежите? Или отвезти вас домой?

Няня плачет. По комнате раскиданы детские вещи. В пепельнице – смятый окурок. Беспорядок. Стул лежит на ковре вверх ножками. На одной из них серый катышек свалявшейся пыли.

– Неужели они посмеют?.. – Няня вовремя проглатывает неподходящие слова. – Неужели они посмеют что-нибудь сделать с такой крохой? Может быть, им нужны деньги, и все? – В ее голосе надежда.

’ _ Деньги? Мои деньги? Мои деньги им не нужны.

Элеонора садится в кресло, сбрасывает туфли, рассеянно массирует икры, откидывается назад.

– Идите, я подумаю. Отдохну. Можете не приходить завтра.

– Почему?

Нелепый вопрос. Девочки больше нет – вот почему. Вряд

ли она появится в квартире завтра. Исключено Совершенно исключено. Обе женщины понимают это.

– Так я пойду?

Няня направляется к двери. Элеонора кивает.

– Звоните, – еле слышно добавляет она.

Няня бледнеет, ее голову сжимает будто обручем. У Элеоноры звенит в ушах. Странный звук. Она не понимает: откуда звук? Няню трясет как в лихорадке. Стучат ее зубы, вот что означает странный звук.

Девушка хочет – и не может – рассказать о звонке, который раздался совсем недавно, уже после ухода бандитов. Телефон надрывался минут десять. Упорствовать так мог только один человек, бывший муж хозяйки – Джерри. Она подняла трубку. Чей-то незнакомый голос произнес имя Нэнси. Девушка прислушалась – это не Джерри! «Дочь вашей хозяйки, кажется, зовут Нэнси? Она в надежном месте. Ей ничего не грозит, если мать проявит благоразумие… – Голос замирает. В трубке слышен неприятный звук, как будто мелким напильником скребут по стеклу. – Вы слышите меня?» – «Да, – ответила она и поразилась: какой противный шелест с булькающим присвистом. – Я слышу вас очень хорошо», – учтиво повторила она, словно разговаривала со служащим муниципалитета или конторы домовладельца, который позвонил по вопросу о лопнувших трубах. Но что-то же надо было говорить. Молчать сейчас нельзя. «Прекрасно. – Она уверена: уже другой голос. – Хотите услышать девочку?» Доносится шорох, напоминающий сопение, в трубке раздается: «Мама» – и больше ничего. Всего одно слово. Если бы она кричала. Если бы плакала… Она произнесла только одно слово: «Мама». Совершенно без чувств, с интонацией взрослого, безумно уставшего человека. «Убедились? – спросил голос, безразличный, даже нудный, с такой обыденностью решают проблему ужина супруги, живущие вместе тридцать лет. – Миссис Уайтлоу любит дочь?» – «Да», – выдавила она. Может ли быть более идиотский вопрос? «Прекрасно! Тогда мы быстро договоримся». Опять противный скрежещущий звук. Так иногда работают плохо смазанные переключатели магнитофонов. Наверное, голос Нэнси записан на пленку. Похитители боятся опознания телефона! Поэтому голос девочки, а может и голос человека, предлагающего условия, записаны на пленку. Если нагрянуть сейчас на квартиру, откуда звонят, не найдешь ничего, кроме магнитофона и какого-нибудь придурка, который выпучит глаза, по банке каждый. Даже если это не квартира, а телефон-автомат, то, скорее всего, в нем подросток, у него в портфеле – магнитофон. И все. Слова в трубке: «Мама, мама…» Она не ошиблась с магнитофоном. Неприятный фальцет режет слух: «Хорошо, что вы пас понимаете. Передайте хозяйке, если опа отступится, ее дочке ничего не сделают, если нет…» Няне показалось, что должны были прозвучать слова «я очень сожалею», но, конечно, они не прозвучали. С какой стати им сожалеть? Хорошо, что еще девочке нет и семи, а если бы ой было двенадцать и опа пошла в маму, то…

– Они уже звонили, они хотят, чтобы вы отступились, – с этими словами няня тихо притворяет за собой дверь.

«Где я дала промашку?» – думает Элеонора. Раздевается. Быстро принимает душ. Снова одевается. Тщательно. Несколько минут стоит перед зеркалом. Ей хочется быть грустной и элегантной. Не просто так. Очень важно, чтобы у тех, с кем она будет встречаться, возникли чувства, на которые. она рассчитывает: сожаление, участие, восторг, смешанный с изумлением перед горестным мужеством. Они всего лишь мужчины – те, кого она увидит. Она всего лишь женщина. Не просто женщина, а женщина, попавшая в беду. Не просто женщина, попавшая в беду, а красивая женщина, попавшая в беду. Многие мужчины при виде таких женщин начинают творить чудеса, правда если эти чудеса им ничего не стоят и ни к чему не обязывают. Но ей действительно угрожает страшное несчастье, и она имеет право бороться с ним любыми способами.

Ночь после похищения Элеонора провела в особняке Дэвида Лоу. Они не виделись уже несколько дней. После случившегося она не могла не поехать именно к нему. Во-первых, ей еще не приходилось оставаться дома одной, во-вторых, рано утром все равно предстояло отправиться к Харту. Если бы опа выехала от себя, то приехала бы, в лучшем случае, к десяти утра, а то и позже.

Когда Харт вошел в кабинет, миссис Уайтлоу поднялась навстречу. Она не рыдала – Кемпбелл явно преувеличил, – но выглядела скверно: невыспавшейся и помятой.

– Допрыгались? – Харт грохнулся в кресло. Элеонора промолчала. Джоунс смотрел на нее с нескрываемым сочувствием. – Что произошло?

– Похитили дочь. – Элеонора произнесла фразу тоном безнадежности и безразличия, будто сказала «лопнула шина».

Даже непробиваемый Джоунс был взволнован, он смотрел то на Харта, то на Элеонору, как бы призывая их соединить усилия в борьбе с несчастьем.

– Я предупреждал, – Харт закинул ногу на ногу, – мне нечего больше прибавить. Что касается помощи, вам надо обратиться в полицию вашего города, мои полномочия, как вам известно, тоже имеют определенные границы.

– Я думала… – неуверенно начала Элеонора и замолчала.

«Чем я могу ей помочь? Чем? Невозможно представить, что она сейчас переживает. Что бы я ни сказал, все это младенческий лепет. Но ничего нельзя сделать. Не могу, же я, в самом деле, позвонить и сказать: «Ребята, всему есть предел, раз начали гибнуть дети, я выхожу из игры!» И что? Меня не станет в течение суток, ребенка, как тех, в Атланте, спасти не удастся, положение Элеоноры только усугубится. Если сейчас у нее есть, пусть тайный, союзник – ненадежный, здорово напуганный, издерганный, – то в случае моей гибели она останется с ними один на один».

– Она думала, – ни к кому не обращаясь, помотал головой Харт. – Мы ничем не сможем помочь миссис Уайтлоу.

– Пожалуй, вы не правы, сэр, – угрюмо заметил Джоунс.

– Что?!

«Бедная баба! Но мне-то что делать! – думал Харт, бросая свирепые взгляды на Джоунса. – Хоть сейчас переубе-' дить ее! В тако!1 ситуации – под вопросом жизнь ее ребенка – никто не станет упираться, не должен, во всяком случае».

' – Надо прекратить следствие, – сухо проговорил Харт.

– Я несколько дней ничего не делаю. Так, мотаюсь без дела.

– Вы куда-то уезжали? Куда? С кем?

– С бывшим мужем, – Элеонора смутилась, – он просил несколько дней отдыха, я не смогла отказать. Он – отец моего ребенка. Понимаете?

– Понимаю, – буркнул Харт.

«Понимаю, что нельзя крутить роман с потерпевшпм, урывками ездить неизвестно куда с бывшим мужем и не обращать ни малейшего внимания на человека, который, который…» Харт так и не придумал ничего путного и сорвал зло на Джоунсе:

– Можно бы догадаться притащить пива! Холодильник пуст со вчерашнего дня!

Джоунс повернулся и, ни слова не говоря, вышел. Собственно, он так делал всегда, но сейчас во всей фигуре, в опущенных плечах и крепко сжатых кулаках читалось осуждение.

«Да, я не хочу лежать в цементном гробу, не хочу! – Капитан сверлил глазами Элеонору. – Тот, кто пе может этого понять, пусть катится ко всем чертям. И так всю жизнь себе испоганил, ни семьи, ни детей, ничем не смог помочь людям, которые надеялись на меня полжизни».

Он поймал себя на том, что по-разному жалел Барнса и Розенталя. Барнса ему было жалко как чужого человека, как любого приличного гражданина, который погибает нелепой смертью. Сола ему было жалко иначе: как друга, брата, как человека, с уходом которого умерло нечто и в самом Харте.

– Ничего не делали? Просто уезжали с мужем? – уточнил Харт. Элеонора кивнула, волосы разлетелись по плечам. – Ничего не делали? Сомневаюсь! Если бы ничего не делали, ничего бы и не случилось.

Он понял, что сказал лишнее, и тщательнее обычного начал вытирать шею платком.

– Что-нибудь прояснилось с Барнсом и Розенталем? – Элеонора сделала вид, что оплошности не заметила.

Вошел, Джоунс с упаковкой пива и избавил Харта от необходимости отвечать на вопрос. Харт открыл несколько банок, придвинул по одной Элеоноре и Джоунсу и начал жадно пить.

– Эти же банки я видела у Барнса и Розенталя, – заметила Элеонора. И ни с того ни с сего прибавила: – А у Моуди – нет.

– Ну и что? – Харта насторожила лишь первая часть реплики.

– Ничего. Значит, пиво хорошее, если его любят такие достойные джентльмены. Вернее, любили, – поправилась Элеонора. – Вы правы, все дело – в деньгах.

– Все умничаете? Не понимаю вас, честное слово. Я все могу допустить, но неужели вам безразлична судьба дочери?

Элеонора опустила голову. «Ну вот, – с досадой подумал Харт, – совершил бестактность, сорвался, как какой-нибудь злобный идиот».

Джоунс крутился около цветов, его голубая рубашка

пропотела под мышками, из эмблемы на рукаве торчала длинная желтая нитка.

– Извините, что побеспокоила, – миссис Уайтлоу поднялась.

«Даже в такой момент хороша, – отметил Харт, – а может, именно потому и хороша, что случилось несчастье. Есть люди, которых горе украшает, как ни странно. Конечно, мою жирную тушу не украсит ни горе, ни радость. Помогло бы только одно – порвать с моими многолетними хозяевами и сажать авокадо, засыпая по вечерам с пышнотелой славной женщиной лет на пятнадцать моложе, ну… на десять». Мысли его сосредоточились на похищении. Девчушка наверняка чувствует, что ей грозит. Современные дети все понимают лучше взрослых и быстрее… Невероятно! Такого не было на его памяти еще недавно, до войны, например. Тоже, конечно, люди хотели больше урвать, тоже убивали. Харт посмотрел на могильный камень Аль Капоне. Но дети в схватке не участвовали, а теперь…

– Сколько лет девочке? – спросил Харт.

Когда Элеонора ответила, Харт еле успел проглотить: «Неужели?»

Он проводил несчастную мать к машине, открыл дверцу. Элеонора подняла глаза, и он увидел в них страх и мольбу, мольбу и страх. Заработал мотор. Элеонора сидела, вцепившись в руль, и смотрела прямо перед собой. Харт засунул голову в машину и, криво улыбаясь, то ли от смущения, то ли от чувства вины, не покидавшего его, проговорил:

– Что-нибудь придумаем.

– Что? – прошептала Элеонора, не поворачивая головы.

– Что-нибудь.

Харт отошел от машины. Элеонора только сейчас обратила внимание, что он еще больше осунулся: синие мешки под глазами и лицо обтянуто сизо-серой кожей.

– Послушайте, Маллиген, – сэр Генри сидел в кресле в той же позе, что и вчера, и листал приготовленные материалы, – вы полагаете, его нужно пропустить через детектор?

– Почему бы нет, сэр? Специалисты верят в эту штуку, ничего лучше не придумано…

– Специалисты? – Сэр Генри поднес ко рту указательный палец и откусил малюсенькую заусеницу. – Специалисты, может, и верят, а я не очень.

– Что вы предлагаете, сэр? – Маллиген был невозмутим.

– О! Маллиген! – изумился сэр Генри. – Да у вас все задатки, чтобы стать большим руководителем: такой вопрос свидетельствует о начальственном складе ума. Предлагаю вызвать его сюда и проверить на детекторе. Я не верю ни специалистам, ни детектору, но в реальной жизни мы не можем иметь дело только с тем, чему верим. Так не бывает. Чего-то этот детектор да стоит? Свяжите меня с Хартом. Сейчас же!