Текст книги "Незаконченная жизнь. Сокол (СИ)"

Автор книги: Весела Костадинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

57

– Ты умер и я умерла с тобой….. во что я превратилась, Андрей? Чем я стала? Я не могу любить, не могу привязываться, я не могу даже думать ни о ком, кроме тебя…. Я вижу тебя во снах и только тогда я счастлива… в каждом мужчине я ищу тебя, не нахожу и снова и снова бегу… Андрей…. Что мне делать с этим? Как жить? Как отпустить тебя? – Слёзы катились – горячие, по холодным щекам, падали на снег.

– Меня разрывает на куски, и я ничего не могу с этим сделать… Я оттолкнула маму – потому что не выдерживаю её боли, её взгляда, который видит меня насквозь. Оттолкнула Зару – потому что она напоминает о том, что было. Почти не общаюсь с Кристиной – у неё семья, дети, счастье, а мне физически больно на это смотреть… Андрей… я предала двух малышек, которые мне доверились. Я… решила отомстить ни в чём не виноватому ребёнку – забрать у него отца, единственную память… Убила человека …. Кто я теперь, Андрей?

Она задохнулась – рыдание вырвалось наконец, громкое, раздирающее.

– Если бы мне семь лет назад сказали, что мной заинтересуется урод из администрации – меня бы в дрожь бросило. А теперь… думаю – почему нет? Почему не использовать? Я слышу свист пули над ухом – и жалею, что она прошла мимо. Я спасаю людей не потому, что это призвание, а потому что… ищу смерти. Быстрой, неожиданной. Чтобы всё кончилось. Я только сейчас, едва не потеряв Ади, поняла, что ощущает мама все эти годы… А мне было всё равно… Что мне делать? Может… просто закончить это? Приехать домой, взять таблетки, запить водкой? Уснуть – и проснуться с тобой?

Ее голова касалась могильного камня, но холода Лия не чувствовала. Не замечала времени и опустившейся на кладбище вечерней тьмы. Из нее лился яд, который отравлял ее долгое время и который она никак не могла выплеснуть из себя.

– Прав Вадим, тысячу раз прав, я не умею любить… я не умею давать…. Я могу только брать… я боюсь любви… потому что боюсь оказаться не идеальной, снова брошенной. Им всем, Андрей, нужна моя сила… а кому будет нужна моя слабость? Если я перестану быть сильной, если хоть кто-то увидит меня другой…. Такой, как видел ты… нужна ли я буду такой? Сломанной и слабой… такая я не нужна никому…. Понимаешь? Никому….

Она закрыла лицо руками, не ощущая как промокли брюки, как холод крадется по мышцам, как начинает болеть колено. Отчаяние – густое и тяжелое как патока – полностью завладело сознанием. И боль от осознания того, что ее настоящую – маленькую, хрупкую девушку – никто и никогда не знал.

В памяти снова и снова возникали моменты счастья – Андрей несет ее на руках к машине, обнимает в квартире в Астрахани. Не боится ее слез, смеется над ее страхами. Моменты, где она была собой, той своей частью, которую никому не показывала уже долгие семь лет. И вдруг поняла, что устала. Смертельно устала быть сильной. Что хочет закрыть глаза и спать, спать…. Спать.

Тяжелый удар обрушился на ее голову. Перед глазами сначала засветило белое марево, боль пронзила основание черепа, растеклась горячей волной по позвоночнику, а после – пришла полная тьма.

Сознание вернулось рывком. Болью во всем теле – особенно в голове. Холодом, пронзившим ее насквозь. Непониманием, почему она не может произнести ни единого слова – только тихий стон.

Её тащили – грубо, безжалостно, за волосы: пальцы чужой руки впились в корни, тянули назад, голова запрокинулась, снег хрустел под спиной, царапал кожу через ткань. Мир плыл в темноте осеннего вечера – или уже ночи? – смутные очертания могил мелькали по бокам: кресты, памятники, вазы с засохшими цветами, всё в белом снегу, как призраки. Яркие пятна далёких фонарей на аллее – жёлтые, размытые, как в тумане, – то приближались, то удалялись, пока её волокли по тропинке, подальше от главной дороги, вглубь кладбища, где тише, где никого нет.

Вдали послышался гудок поезда – они свернули с тропинки в самую тихую и глухую часть, надежно укрытую от глаз людей лесом и темнотой. Лия попыталась дернуться, застонать, но липкая лента на губах надежно скрыла все ее звуки. А нога, больная нога, тащилась по мерзлой земле в неестественном положении. Любая попытка пошевелиться простреливала острой болью. Лия чувствовала каждую яму на дороге, каждую рытвину – до слез боли перед глазами.

В темноте леса и далёких огоньках железной дороги – красных, мигающих, – она даже не видела того, кто тащил её: только силуэт, тяжёлое дыхание, грубые руки в перчатках. И только когда он швырнул её на одну из могил – резко, без церемоний, спиной на холодный камень, – крошечный язычок огня из зажигалки осветил знакомое угрюмое лицо: чёрная борода, чёрные глаза, глубокий след от ожога по всему лбу – рваный, красный, свежий, осунувшиеся черты лица, дешёвая одежда – куртка, свитер, всё простое, но в глазах – ненависть.

Ужас, первородный и отчаянный, затопил Алию изнутри – Адама она узнала моментально.

Он неторопливо закурил, затянулся и присел перед ней на корточки.

– Узнала, да?

Лия тяжело дышала, не в силах пошевелиться. Холод и страх намертво сковали все тело.

– Ну вот и все, – сказал он. – так и знал, что рано или поздно ты сюда притащишься…. Осталось последнее дело….

И женщина вдруг чётко осознала – он прав. Помощи ждать неоткуда. Вечер, почти ночь, кладбище поздней осенью – ни души, ни машин, ни случайных прохожих. Даже если кто-то пройдёт по главной аллее – не услышит, не увидит. Адам спокойно достал из кармана тонкий нож – длинный, острый, сверкнувший в тусклом свете далёких огней, как улыбка смерти.

Резко, не церемонясь, схватил Лию за волосы – боль пронзила голову, она выгнулась – и поставил спиной к себе, открывая беззащитную тонкую шею. Лезвие коснулось кожи – холодное, лёгкое, но она почувствовала, как по спине побежали мурашки.

– Ты опозорила род и уничтожила его, – тихо сказал он ей в ухо, дыхание его обжигало кожу. – Ты заслуживаешь смерти, чтобы смыть наш позор. Честь требует крови.

Лия закрыла глаза, ожидая боли, но слышала только молитву на арабском.

А потом вдруг глухой щелчок, быстрый и точный. Державшая ее рука дернулась, больно задев шею, по которой побежала тонкая струйка крови, а после обмякла и разжалась.

Она захрипела, забилась и обернулась, с ужасом глядя на распростертое тело, бьющееся в предсмертных конвульсиях.

– Не пиздеть надо, а убивать, если решил, – раздался рядом знакомый голос, из тени деревьев вышли три фигуры.

– Не… – прохрипел Адам, кровь пузырилась на губах, рука его тянулась к шее, где была аккуратная дыра. – уби…. Нужен….

– Нет, – холодно ответил Вадим, подходя ближе, не отрывая взгляда от умирающего. – Не нужен.

И нажал на курок второй раз – спокойно, точно, навсегда закрывая этот вопрос. Голова Адама дёрнулась – раз, и замерла. В голове появилось ровное, аккуратное отверстие – кровь потекла тонкой струйкой по снегу.

Лия дёрнулась – от выстрела, от всего – тело её тряслось, слёзы хлынули снова.

– Артем, приберись тут, – велел Громов второй фигуре, убирая оружие в кобуру – спокойно, как будто это была рутина. И присел перед Лией как за минуту до этого Адам.

– Что, – вздохнул он тяжело, глядя на неё сверху вниз, на её бледное лицо, на кровь на шее, на слёзы, что катились по щекам, – опять, да?

Горячие пальцы его – грубые, но осторожные – с силой содрали пластырь с её губ: кожа вспыхнула болью, но воздух наконец ворвался в лёгкие – резко, прерывисто.

– О боже… – Лия задыхалась, кашляя, слёзы лились безудержно, голос её был хриплым, еле слышным от ленты и страха. – Боже мой… он… жив… Жив…

– Был, – спокойно поправил Вадим, не отводя глаз, наблюдая, как Волков и его водитель – молчаливые, профессиональные – быстро разворачивают чёрный полиэтилен, оборачивают тело Адама, убирая следы: кровь в снегу засыпают свежим, оружие прячут. – О чём я тебя предупреждал.

– Ты сказал, что он… он сгорел, – задыхалась Лия в слезах, пытаясь сесть, но руки за спиной – стянутые строительной стяжкой – не давали, запястья жгло от пластика, впивающегося в кожу.

– Я сказал, что опознание трупов еще ведется. И просил тебя не ездить без охраны, Алия! – он не спешил освобождать ей руки. – Но как всегда, ты никого не слушаешь кроме себя, – зло прошипел Громов.

Лия не ответила, тяжело дыша, задыхаясь от пережитого ужаса.

– Как… как ты понял, где я?

Громов фыркнул.

– Ты ж гордая. Мой подарок даже в руки не взяла… новый телефон, – пояснил на недоуменный взгляд, – так и оставила в комнате. А на старом я тебе давно программу слежения установил. Еще когда он мне только в руки попал.

– За… зачем? – прошептала Лия.

– На случай, если ты сбежать из-под моего крыла решишь, – пожал плечами Громов и сел на поваленное дерево. – Артем…. я там свежую могилку видел…

– Да, – согласился Волков, – туда и положим. Какая разница, один там труп или два будет.

– Вадим… – прошептала Лия, – помоги мне… руки….

Громов не пошевелился на своем месте, наблюдая, как уносят труп Адама.

– Вадим… – снова позвала Лия, – руки…

– А зачем? – вдруг спросил он, поворачиваясь к ней.

– Что, зачем? – она шмыгнула носом.

– Зачем тебе руки освобождать, Алия? – приподнял Громов бровь. Холодно и равнодушно.

Лия замерла, не поверив своим ушам.

– Громов… ты в своем уме? – от холода ее начинало трясти.

– Я в своем, Лия. А ты? Я просил тебя не уезжать? Просил. А ты что сделала? Забила на мои слова, на мое предупреждение, на мою просьбу.

– Громов! Ты сейчас отношения выяснить решил? – она дернулась всем телом, – Здесь?

– Почему нет? – ответил он тихо, спрыгнув с дерева и снова присев на корточки перед ней – близко, глаза в глаза. – Хорошее место. Как раз для тебя. И могила Андрея недалеко – можешь поговорить с ним, если хочешь. Он-то тебя всегда понимал лучше.

– Вадим… – она старалась успокоиться, но получалось не очень, – прошу… мне холодно….

– Знаю. Не май месяц. Только сама подумай: я сейчас перережу тебе стяжки, возьму тебя на руки и донесу до машины – у тебя, похоже, нога сломана. А дальше что? Через месяц ты опять сбежишь и снова найдешь неприятности, снова подставишь свою шею под топор? И снова, Лия, и снова, и снова.

– Вадим…

– Заткнись и слушай, иначе я снова тебе рот заклею! И снова, Лия все, кто тебя любит будут ночей не спать, снова ждать, надеяться, что у тебя хоть остатки совести проснутся и ты позвонишь…. Снова ложные надежды, боль, страх. Снова твоя мама будет плакать, у Всеволода начнутся проблемы с сердцем. Я никогда, слышишь, Лия, никогда больше не подпущу тебя к моим девочкам – пусть они лучше тебя сейчас потеряют, чем несколько раз. А сам я буду сильнее и сильнее уходить в работу, чтобы хоть как-то забыть тебя, гребанная эгоистка. Не думать, умрешь ты или выживешь!

– Громов… – Лия не могла поверить, что все это происходит с ней, дернулась, стараясь освободиться и застонала – стяжки впились в кожу сильнее.

– Открою тайну, Лия, – холодно продолжал Вадим, – я встречался с твоей мамой несколько раз. Она сама нашла меня, когда тебя в СИЗО посадили. Приехала в больницу, ворвалась ко мне в кабинет. Кричала, плакала, умоляла… сильная женщина.

У Лии задрожали губы.

– Потом я сообщал ей о ходе дел… ты-то ведь не сподобилась…

– Я не хотела, чтобы она волновалась!

– Ты не хотела, чтобы она вообще существовала, Лия! Она – твоя мать! Как же мне хочется сейчас тебя снова покалечить! Вбить в твою дурную голову основы жизни! Не доходит через слова, может через задницу дойдет! Но нет, ты только окрысишься. Снова сравнишь меня, бездушного урода, с Андреем. И снова я проиграю.

– Вадим…

– Заткнись, я сказал. Плевать, Алия. Тебе плевать на всех нас. На то, что я люблю тебя, что ночь не спал, отслеживая все твои перемещения. Видел, что ты поехала сюда, хотел поговорить, когда выйдешь – тебе нужно было побывать на могиле. Но прошло несколько часов, а тебя все не было. Срать ты хотела даже на свою ногу, которой противопоказано столько времени на холоде быть. Так вот, любимая, время любви и нежности прошло. Хочешь умереть – умрешь. Сегодня ночью обещают минус десять. Ты просто замерзнешь здесь. Тихо уснешь и не проснешься. А твое тело я отнесу на могилу твоего мужа – там и будете вместе лежать.

– Вадим, – Лию затрясло так, что зуб на зуб не попадал, – ты не сделаешь…. Нет…

– Проверим, Лия? Лучше так, чем снова замкнутый круг начнется. Лучше хоть какая-то определенность для всех, чем постоянные качели: вернешься или нет, погибнешь или выживешь… Ночи без сна, нервные срывы…

– Вадим…. – слезы катились по щекам, – я не верю…

Громов только приподнял одну бровь.

– Это убийство, Вадим…

– Да. Это эвтаназия, Лия. Ты получишь то, к чему так стремилась все эти годы. Вместо жизни – получишь смерть.

– Ты просто бесишься, что я не с тобой… что не люблю тебя!

– И это тоже. Считай, что оскорбила гордость собственного вибратора, и он тебе мстит. Ах, да, Лия, у вибраторов-то нет гордости. Они ж только вещи. Как я… использовала и выбросила на помойку. Интересно, большая у тебя коллекция?

– Вам можно, а нам женщинам – нет? – от злости и холода ее голос срывался, охрип.

– Поговорим о женской эмансипации? В принципе, почему нет. Скоротаем время.

– Вадим… я ног не чувствую…. – простонала она.

– Да, начинается онемение нервных окончаний, – ответил он спокойно, как врач на лекции, голос ровный, профессиональный, но в нём сквозила горечь. – Не переживай, процесс неприятный, но довольно быстрый – при такой температуре, с мокрой одеждой и без движения, организм сдастся через час-два. Сначала периферия: ноги, руки – кровь оттекает к центру, чтобы защитить сердце и мозг. Кожа бледнеет, холод жжёт, потом онемение – как анестезия, боль уходит. Ты уже не чувствуешь пальцев? Хорошо. Дальше – озноб сменится апатией: захочется спать, мысли замедлятся, станет тепло – обманчиво, приятно. Сердце сбросит ритм, дыхание замедлится, давление упадёт. В разговоре все пройдёт легче – отвлечёт от боли. Я поэтому и здесь – посижу, поговорю. Отвлеку тебя разговорами. Как врач – знаю, что одиночество в такие моменты хуже всего.

Лия задохнулась – слёзы катились по щекам, горячие на холодной коже, дыхание прерывалось.

– Мне больно…

– Нам тоже. Мне, девочкам, Наде, Всеволоду, Зареме…. Ты хотя бы не одна сейчас. Подумай хорошо, Лия, сколько всего у тебя есть… сколько людей тебя любят, даже такую. Сильную и гордую, пусть со своими тараканами, пусть несовершенную…

– Вам всем моя сила нужна… только она…. – прохрипела Лия.

– Сила? – Вадим сел рядом с ней прямо на холодную землю. – Хочешь расскажу тебе, как я умудрился в тебя влюбиться? Не тогда, Лия, когда ты терпела мои пытки. И не тогда, когда грубила мне в кабинете. Не тогда, когда пыталась спасти моих девочек, не тогда, когда гордо задирала нос. Я влюбился как мальчишка в то утро, когда пришел ставить тебе антибиотики. Когда увидел тебя в кровати – чуть раскрасневшуюся от сна, любящую. Когда ты показала, пусть во сне, пусть не для меня – насколько нежной и беспомощной ты можешь быть. И две недели, пока ты принимала эти обезболивающие, я приходил каждое утро. Стыдился этого, не мог потом посмотреть тебе в глаза, избегал, надеясь, что наваждение спадет. А оно все не спадало. Ловил…. Лия, крал мгновения, которые мне не принадлежали. Удар, который ты мне нанесла кружкой – ничто по сравнения с тем ударом, который я получил, узнав, насколько ты меня презираешь. И понял, что все рвано буду за тебя бороться. Ревновал, бесился, психовал. Видел тебя насквозь, и все равно любил. Даже монстры, Лия, умеют любить.

Алия плакала, плакала навзрыд. Прижалась к мужчине, пряча лицо у него на груди.

– Обними меня… пожалуйста….

Он молча повиновался.

– Прости, Вадим… прости меня…. Мне так было страшно…. Я видела как ты любил Алису, Вадим, я завидовала ей…. внушала себе, что ты всего лишь ищешь замену…

– Я же сказал тебе, что не нужна мне замена, – прошептал он в её волосы, перебирая светлые пряди пальцами, и на руку женщины капнуло что-то горячее. – Мне ты нужна. Со всеми своими тараканами – они составят хорошую компанию моим. Алису я оберегал – она была первой любовью, Лийка. Но только ты знаешь всю черноту моего нутра – прочувствовала на себе. А я – твоего. Люблю до такой степени, что готов на преступление пойти ради тебя. Только чтобы ты наконец жить стала. Не существовать, Лия, жить. Любить, смеяться… Хочешь – езжай к своему Свену! Будь с ним счастлива, но будь, Лия. Вернись к маме, к семье… – Она подняла голову и посмотрела в его бледное лицо.

Он обхватил её руками – крепко, но нежно, прижимая к себе всем телом, как будто хотел передать своё тепло, свою жизнь через кожу. Коснулся холодных, посиневших губ – сначала легко, осторожно, как боялся сломать, потом нежно и одновременно горячо, сильно, открывая ей рот, проникая в неё языком – требовательно, но с той отчаянной нежностью, что бывает только когда боишься потерять навсегда. Заставляя принять себя – полностью, без остатка, без стен, без бегства.

И Лия вдруг поняла, что больше не может не отвечать. Потому что больше нет сил на глупое сопротивление тому, что давно жило в ней: его смех, его язвительность, его наглость, его уверенность в себе.

– Вадим… – прошептала ему в губы. – Я …. Домой хочу…. с тобой... не нужен мне Свен.... мне вы нужны... ты, девочки... мама... я как во сне жила....

Он одним движением перерезал стяжки и поднял ее на руки.

– Поехали домой.

К машине почти бежал, понимая, что довел ситуацию до крайности. Быстро посадил ее назад, растирая руки и ноги. Достал из куртки фляжку.

– Пей! – в рот Лии полилась обжигающая, огненная жидкость – она закашлялась. – Хорошо….

Артем на месте водителя скептически покачал головой, понимая, что у его начальника точно не все дома.

Лия захмелела сразу. Мысли начали рваться, голова закружилась.

– Громов… – он сел рядом, и ее голова упала ему на грудь.

– Что?

– Это вообще нормально, влюбиться в психопата?

– Нет. Зато не скучно, – тихо засмеялся он.

58

Утром ее настигла жутчайшая головная боль, как только она решилась открыть глаза. Болел затылок, болели руки, болела нога, боль растекалась по всему телу, и Лия то ли всхлипнула, то ли усмехнулась – что-то такое положение дел в ее жизни начинало становится нормой.

– О, доброе утро, женщина-алкоголик, – услышала над ухом веселый голос.

– Иди на хер… – прохрипела , не открывая глаз, голос её был сухим, как наждачка, горло болело от вчерашних слёз и крика.

– Пей, – Вадим помог ей сесть в кровати, подложил под спину подушку и сразу дал в руки стакан с лекарством. – Что, головка бо-бо, во рту ка-ка?

– Ты издеваешься сейчас?

– А то… когда мне еще выпадет такая возможность? – он, одетый в домашнюю футболку и шорты сел на край кровати, поджав под себя одну ногу. Его кровати, в его комнате.

Где больше не было ни туалетного столика, ни фотографий на нем.

– Ты вчера была в ударе, любимая… надо было давно тебя напить.

Лия положила на лоб руку. Она помнила, как они ехали домой, как он растирал ей руки и ноги, как вливал в нее коньяк, как целовал всю дорогу, не обращая внимания на Артема, который тихо посмеивался, ведя машину. Помнила, но уже довольно смутно, как занес ее в дом и сразу понес в сауну. Уложив на теплую скамейку начал раздевать, не забывая при этом целовать. А когда она вытянулась в блаженном тепле – расслабленная, полузакрыв глаза от пара и алкоголя, – разделся сам: футболка полетела в угол, джинсы – следом, тело его – горячее, сильное – прижалось к ней, руки обняли, губы нашли её снова – жадно, но нежно.

– Боже… – простонала, – мы что…. прямо в сауне?

– Нет, – покачал головой Вадим, – ты была не в той кондиции. Потребовала еще коньяка.

– А ты?

– Желание дамы для меня – закон.

Лия застонала – громче, уткнувшись лицом в подушку, дальнейшие воспоминания были отрывочными, нечёткими, расплывались при попытке уловить их: как она плакала у него на плече – безудержно, годами накопленными слезами; как ругалась матом во всё горло – на него, на себя, на весь мир; как ей стало плохо – от коньяка, от эмоций, от всего; как он заставил её поесть – суп или что-то похожее, держа ложку сам, когда руки её дрожали; а после – поставил капельницу, перенеся в свою комнату – на руках, осторожно, как хрупкую.

– Громов… Я тебя ненавижу… – простонала она в подушку, но в голосе уже не злость – только усталость.

– Не ври, – засмеялся он тихо, ложась рядом, обнимая за талию – крепко, прижимая к себе. – Вчера ты мне другое говорила. Много раз. И очень убедительно.

– Я была в доску пьяная, – пробурчала она, но не отстранилась – прижалась ближе, уткнувшись носом в его плечо.

– Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, – продолжал язвить он.

Лия покраснела, стало невыносимо стыдно. Уши начали гореть, захотелось вскочить с кровати и уйти подальше от такого позора.

– Ээээ, нет, милая, – тут же слегка тряхнул ее Вадим, – даже не начинай.

– Что? – буркнула она.

– Свои фишечки. Закрыться в себе. Убежать. Ну напилась ты вчера и что? Ты что, одна такая, думаешь? Тебе напомнить, как я получил пьяный по мордам, а потом еще и задницей ступеньки на лестнице сосчитал? И, между прочим, никто меня по спинке в ту ночь не гладил и бульоном не отпаивал… а хотелось… – вздохнул он, поглаживая ее по спине, шее, голове. И от его движений боль отступала, в голове становилось теплее.

– Девочки видели? – из-под подушки спросила Лия.

– Ну что ты… разве мог я так подорвать твой авторитет? Нес тебя на себе короткими перебежками, а Галя их сказками отвлекала.

– Оооо….

– Лара уже пельмени варить поставила, Лийка. Сейчас принесу, тебе поесть надо. На самом деле, – он стал сильнее разминать шею, – не так много ты вчера и выпила. Тебя разнесло от стресса, голода и усталости. Ты сильно замерзла…. – он замолчал.

– Вадим…

– М?

– Ты бы правда меня…. Там оставил?

– Дура что ли? Нет, конечно. Порка тебе нужна была, и шоковая терапия. Причем давно. Но все ведь у нас такие правильные, Надя, Всеволод…. Деликатные такие. Вот и пришлось самому. И если придется, Лия, устрою снова.

– Я тебе уже не поверю!

– У меня богатая фантазия, – успокоил Вадим. – Лия, – он повернул ее к себе и поцеловал.

– Вадь, у меня… я даже зубы не чистила…

– Я с тобой всю ночь спал, любимая. И ты еще себя в зеркале не видела.

– Твою мать…

– У тебя сотрясение, шишка на затылке, синяк под глазом, вывих ноги – хорошо, что не перелом, снова поврежденное колено, и три засоса на шее от меня.

– Тааак, а фингал откуда?

– Ты не помнишь?

– Адам ударил?

– Нет, – Вадим едва сдерживал хохот, кусая губы. – Пока я за бульоном вчера ходил, ты с криком «хочу плавать!» в бассейн сиганула – голая, между прочим – и о бортик приложилась. Красиво так, ласточкой.

– Да, бля…… – она закрыла лицо ладонями. – Все, больше ничего не говори…. Не хочу знать о своих подвигах.

– А мне понравилось! Надо будет повторить.

– Громов!

– Что, Громова? Разучилась радоваться жизни? Так научу заново. Долго, Лия, – он положил свою голову рядом с ней на подушку, – учиться придется. Но я тебя не брошу, даже не надейся. Можешь побегать, можешь на меня орать, можешь меня отталкивать – я никуда не уйду из твоей жизни, счастье мое.

Она смотрела на него, а горло перехватывало от чувств. К нему. К этому мужчине, с ожогом на шее, с синими глазами, которые она когда-то ненавидела, с его руками, которые умели лечить и умели калечить. Она думала, что больше не умеет любить, что больше не сможет поверить в счастье, но он лежал рядом, а она хотела только одного – обнять его и больше никуда от него не уходить. Жить рядом, воспитывать малышек, которых любила всем сердцем, ложиться к нему в кровать и чувствовать его тепло рядом, слышать его язвительные комментарии и отвечать тем же.

– Вадь… я…. я так боюсь…

– Знаю, – он снова коснулся ее губами, – поэтому каждый день буду тебе говорить: я тебя люблю, Лия. Пока у тебя больше не будет страхов. И тогда тоже буду говорить – не отвяжешься от меня быстро, не надейся. И, кстати, ближайшую неделю сбежать ты не сможешь – у тебя постельный режим. В моей кровати.

– Блин! Вадим, совещание в пятницу! Я должна быть! Мне нужно поговорить с Всеволодом до этого! Очень нужно!

Вадим молча кивнул.

– Он завтра утром девочек привезет….

– Что?!

– Что?

– То есть как привезет?

– Ну… он подумал, что сегодня мы с тобой не в той кондиции, чтобы изображать родителей, поэтому забрал мелких знакомиться с бабушкой. Надежда тоже давно этого ждет. Завтра привезут, а что такого?

– Вадим!!!!

– Пойду ка я принесу тебе пельменей, они, наверное, уже сварились… – он быстро перекатился со своей половины на пол и выбежал из комнаты. Вслед ему полетела подушка.