Текст книги "Незаконченная жизнь. Сокол (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)
37
Открыв глаза утром, Лия позволила себе несколько минут просто лежат в кровати, вспоминая вечер и ночь, напоминающие то ли ситком, то ли драму. Через час Диане стало значительно лучше, рвота прекратилась, восковые щеки слега порозовели, она задышала спокойнее. Громов поднялся с кресла, проверил состояние помощницы и удовлетворительно кивнул.
– Все, жить будет. Пошли спать, Лия.
Она потянулась в соседнем кресле, разминая затекшую шею.
– Вадим…
– Что? – он придержал для нее двери комнаты, она снова невольно вдохнула аромат его духов.
– Мне нужно завтра съездить домой.
– Зачем? – нахмурился он. – Что-то случилось? Лия, я не хотел бы рисковать и…..
– Я пообещала Марго кое-что, – она не хотела ругаться.
Они остановились прямо напротив дверей девочки. Оба молчали в полумраке темного, тихого, спящего дома.
– Что?
– Она согласилась… я обещала подарить ей свою форму. У меня есть пара почти новых футболок и… Вадим, это для нее важно.
Губы Громова дернулись, он судорожно сглотнул слюну.
– Она… что-то сказала?
Лия отрицательно покачала головой и отвела глаза.
– Ей нужен ты. И твоя защита, – продолжила она тише, но упрямо. – Очень нужен. Она… почему-то считает… – женщина снова замялась, будто сама споткнулась о эти слова, – что ты… что они тебе не нужны. Что ты легко от них откажешься. Это внушение, Вадим. И ему подверглась не только Ади, но и Марго.
Громов тяжело навалился спиной на стену, холодную даже сквозь тонкую ткань рубашки.
– После смерти Лисенка…. Я… я с головой ушел в работу, Лия. Было…. тяжело даже бывать здесь, в этом доме. Здесь все дышало ею. Она обустраивала дом, она подбирала мебель, контролировала ремонт, она обустраивала дом для нас. А нас больше не было. Был я… были девочки, но не было её. Адриана – годовалая кроха, которая ещё не понимала, что происходит. Марго – резко повзрослевшая, замкнувшаяся, будто закрывшаяся изнутри. Лия, никто из нас не ожидал. Никто не был готов…
– Что с ней случилось? – Лия едва заставила себя задать этот вопрос. Она не хотела знать, не хотела слышать, и всё же спросила, ощущая, как под ногами будто раздвигается знакомая, липкая пустота – словно она снова проваливалась в собственное прошлое, в свой персональный кошмар, из которого так и не научилась выходить без боли.
– Авария, – сказал он просто. – Банальная, глупая и совершенно непредсказуемая авария.
Громов говорил ровно, почти без интонаций, но в этом спокойствии было что-то страшнее истерики.
– Она позвонила мне на работу. Расстроенная. Видимо, что-то случилось – она вообще редко меня дёргала и никогда по пустякам. Попросила приехать. А я… – он на секунду запнулся, – я не мог. Был визит представителей мэрии Москвы, протокол, встречи, я физически не мог уйти. И тогда она решила поехать ко мне сама.
Он открыл глаза и посмотрел куда-то поверх головы Лии, будто видел перед собой не коридор и не стены, а совсем другую картину.
– И её снесло грузовиком. На полной скорости. Она проехала на красный сигнал светофора… – голос дрогнул едва заметно. – Водитель даже не был виноват. Всё было правильно, по правилам. Кроме того, что её не стало. Кроме того, что… она лежала мертвая, почти как живая, только… шея сломана…
Он замолчал, погруженный в свои воспоминания.
– Я старался быть хорошим отцом, но не выдерживал. А они, мои девочки… они это чувствовали. Адриана почти все время была на руках Марии. Маргаритка… она тянулась ко мне. Ходила за мной, смотрела своими глазищами, так похожими на глаза Алисы, а я …. Не мог смотреть на нее, Лия. И убегал на работу. Бросил ее. Она права, Лия, я бросил ее.
Он снова замолчал, отвернулся и медленно приоткрыл двери дочери. Марго, вспотевшая, мокрая, раскрасневшаяся, сбросившая одеяло разметалась по кровати.
– Хреновый я, Лия, отец. Бросил ее, когда был нужен, не понял, что Мария – ненормальная психопатка, не защитил… Что они сделали с ней? Что? – он повернул к ней искаженное лицо. – Неужели….
– Я не знаю, Вадим, – медленно ответила женщина, – и врать тебе не буду. Надеюсь, что нет. Логика и опыт говорят, что… если бы было самое страшное…. Шансов найти ее живой у тебя бы не было. Она нужна была не для…. Этого. Но могла видеть что-то…. слышать…. Препараты притупляют сознание, но ведь не отключают до конца, так?
Громов молча и торопливо кивнул, услышав в ее словах то, что так хотел услышать.
– Завтра я отдам ей свою футболку, а там… посмотрим. Может и расскажет что-нибудь, – Лия тоже заглянула в комнату, через руку Громова.
Он вдруг наклонился чуть ближе к ней, почти касаясь лицом волос.
Она уже хотела рыкнуть на него, приказать соблюдать дистанцию, но вдруг услышала очень тихое:
– Спасибо.
Промолчала, неожиданно для себя обнаружив, что в принципе, не так уж ей и неприятно его близкое соседство. Медленно отошла от него, ушла к себе, надеясь хоть немного поспать этой ночью.
Не хотела думать о Громове, не хотела брать на себя его прошлое – своего хватало. Но все равно мысленно снова и снова возвращалась к ночному разговору.
И только спустившись в столовую к завтраку невольно оказалась вырванной из своих мыслей. За накрытым столом, где сидели сам Громов, бордово-алая Диана и девочки, явно нависла серьезная гроза.
Маргарита недовольно поджав губы, смотрела на свою тарелку, не прикасаясь к завтраку. Адриана, капризно скривив губы, хмуро поглядывала на Диану, которая глаз не могла поднять. Обе девочки, в кой-то веки сидели не напротив друг друга, а рядом, сверля глазами невольную гостью.
А сам хозяин сидел, точно ожидая взрыва.
Большого взрыва.
Который случился, стоило Лие только переступить порог столовой.
– Она заняла твое место! – с порога взвизгнула Адриана. И со всей силы пихнула в сторону Дианы вилку с кусочком блинчика в джеме. Вилка перелетела через весь стол, приземлившись прямо в тарелку девушки.
От неожиданности Диана вздрогнула всем телом и тут же опустила голову ещё ниже, будто стараясь стать меньше, незаметнее, раствориться. Лие стало её искренне жаль: от прежней заносчивости, от холодного, почти презрительного высокомерия не осталось и следа – перед ними сидел человек, выбитый из колеи, потерявший опору и явно не понимающий, как вести себя дальше.
– Адриана! – Громов резко поднял голову от чашки с недопитым кофе. – Прекрати.
– Я сейчас пересяду… – едва слышно прошептала Диана. Её красивое, точёное лицо в этот момент выглядело одновременно жалким и пугающе беззащитным, как у фарфоровой куклы с трещиной. И вдруг внутри Лии что-то неприятно кольнуло: она слишком хорошо знала этот тип женщин – хрупких, с острыми шипами под тонкой кожей, тех самых «нежных роз», которые оказываются в беде и глупой ситуации, а потом, сами того не желая, притягивают к себе мужское внимание.
– Сиди спокойно, – твёрдо сказала Лия, остановив Диану лёгким движением руки. – Стол большой, места всем хватит.
– Но это твоё место! – упрямо перебила Адриана, глядя исподлобья, сжимая губы так, что они побелели. В этот момент она была до боли похожа на отца – той же непреклонной складкой бровей, тем же выражением упрямого протеста.
– Ади, – Лия села рядом с Дианой, напротив девочек, намеренно выбрав это место, – разве так встречают гостей?
Маргарита, как и сестра, поджала губы.
Громов вздохнул, явно считая про себя до десяти.
Адриана, зло пыхтя, потянулась за очередным блинчиком и… толкнула розетку со сгущенкой в сторону девушки. Лия отреагировала моментально – одним быстрым движением предотвратив падение розетки на стол.
– Адриана, – Громов терял терпение, – по-моему, ты наелась.
– Нет, – девочка вскинула голову, – вообще не наелась, но меня тошнит…. – и сделала выразительный жест в сторону Дианы.
Та едва уже не плакала.
– А ну вышла из-за стола… – лицо Вадима стало краснеть на глазах.
– Андриана, – Лия перехватила злой взгляд, отправленный отцу. – Ты сейчас ведешь себя далеко не как принцесса. Знаешь, что отличает людей королевской крови? Умение в любой ситуации сохранять лицо!
Адриана тяжело задышала, засопела, но молчала. Марго слегка побледнела от слов Лие о принцессах.
– Английская королева, – ровным голосом продолжала Лия, – когда увидела, что один из её гостей оказался в неловкой ситуации из-за незнания этикета, повторила его действие, тем самым избавив его от смущения. В этом, Адриана, и заключается главная избранность принцесс: быть ответственной за свои поступки и за поступки подданных. Нести ответственность, а не исполнять собственные прихоти и капризы. Быть принцессой, быть королевой – это тяжелая обязанность, это огромная ответственность за большое количество людей, это умение поддержать когда надо и любого, не взирая на личные отношения. Диана – твоя гостья. В твоем доме, за твоим столом. Она гость твоего папы и твоей сестры. Разве так гостей принимают?
Губы девочки задрожали, она беспомощно посмотрела на отца, но тот сидел с каменным лицом. Бросила быстрый взгляд на Маргариту, но и та молчала, отведя глаза.
Засопела, тяжело дыша. Засопела еще громче. Отвернулась. Подумала несколько минут. А после ее личико слегка посветлело.
Она улыбнулась, повернулась к Лие и вдруг сказала:
– Ад-дайфу джаннатун ли-ахли-ль-байти*.
Сердце Лии на несколько секунд остановилось, пропустив удар. В ушах зазвенело, и мир вокруг будто сдвинулся, потеряв чёткость. Она моргнула, потом моргнула снова, не сразу понимая, где находится.
– Что?.. – прошептала едва слышно. – Что?
Маргарита смертельно побледнела, так, словно из её лица разом ушла вся кровь. Руки задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, она судорожно втянула воздух и стала часто, прерывисто дышать, будто её вот-вот накроет паника.
– Адриана, повтори, – приказала Лия, и её губы вдруг стали холодными, чужими, словно голос шёл не от неё, а сквозь неё.
Громов удивлённо поднял голову, окончательно перестав понимать, что происходит и откуда в, казалось бы, обычной семейной сцене вдруг взялось это напряжение.
Адриана нахмурилась, скривилась, явно собираясь разреветься.
Маргарита ее опередила. Схватив со стола свою чашку она с диким, неконтролируемым визгом запустила ею в стену столовой. Чашка разлетелась вдребезги с оглушительным треском, брызги чая и осколки фарфора разлетелись по обоям, полу, ножкам стульев. Следом, одним широким взмахом руки, Марго смела со стола блюдца, приборы, стаканы – всё, до чего дотянулась. Металл звякал, стекло катилось по полу, что-то с глухим стуком упало под стол.
И она кричала. Кричала без остановки.
Громов соскочил со своего места и бросился к дочери, но она ударила его по руке, оттолкнула, бросилась к Ади и несколько раз ударила по щекам.
– Марго! – голос мужчины оправдывал фамилию. – Остановись!
Он снова попытался схватить её за руки, удержать, но визг стал ещё сильнее – выше, громче, отчаяннее, словно само сопротивление только усиливало истерику. Адриана, наморщившись, заревела во весь голос – громко, безутешно, – рухнула на пол, закрываясь руками, будто стараясь спрятаться от всего происходящего сразу.
Диана с застывшим ужасом смотрела на этот срыв, на бьющихся в крике и слезах девочек, на осколки фарфора под ногами, и не решалась даже сделать шаг, боясь стать ещё одним раздражителем.
А Лия не могла пошевелиться вовсе. Перед глазами всё плыло и двоилось, предметы теряли очертания, словно комната медленно уходила из-под ног. Пол ходил ходуном, желудок неприятно сжало, а в голове, сквозь шум и звон, вдруг начали складываться разрозненные фрагменты – обрывки фраз, странные слова, испуганные взгляды – и паззл, до этого рассыпанный хаотично, с пугающей ясностью вставал на свои места.
На негнущихся ногах, едва замечая боль в колене она быстро вышла из столовой и рванула наверх, в свою комнату, где на столе так и лежали рисунки Адрианы.
Один, второй, третий, пятый.
Почему она не поняла этого раньше? Почему не догадалась, не сложила очевидное? Почему увидела только сейчас – когда девочка буквально ткнула её лицом в правду?
По спине покатился холодный пот, неприятный, липкий предвестник беды, от которого невозможно отмахнуться.
– Маргарита! – донёсся снизу дикий, сорвавшийся крик Вадима. – Марго!
Он кричал откуда-то снизу, похоже выбежав в сад.
Вздрогнув всем телом, Лия бросила уже ненужные бумажки и побежала за девочкой.
Вадим стоял на пороге, кричал, звал дочь. Капли дождя катились по лицу, но он даже не замечал их. Лия едва не налетела на него, выбегая на улицу.
– Где она?
– Не знаю… – он говорил сбивчиво, глотая слова. – Я пытался Ади успокоить, она в истерике… – Вадим беспомощно посмотрел на Лию; на его длинных ресницах дрожали и замирали капли дождя. – Маргаритка убежала. Лия… Она даже прикоснуться к себе не дала. У неё на лице такая ненависть была… Лия…
– Я знаю… знаю, – перебила она резко, не давая ему утонуть в этом отчаянии. – Знаю, где она. Пошли.
Алия почти бежала по знакомым дорожкам к мастерской Алисы, скользя по грязи. Громов следовал за ней, не обращая внимание уже ни на что. Пару раз только подхватил под локоть.
Пробежали мимо знакомой беседки к тяжелым деревянным дверям, на которых не было замка. Но сами двери оказались закрыты.
– Марго…. – Лия хлопнула ладонью по створкам, – Маргаритка…. Открой мне….
Тишина была ответом, как и стук дождя по металлической крыше.
– Марго… я знаю… слышишь, маленькая, я все знаю, – Лия навалилась лбом на холодное, мокрое дерево, – я знаю, чего ты боишься, знаю, что тебе врали. Много врали. Маргаритка…. Я знаю, что они сделали, – ее голос стал совсем тихим. – Знаю, девочка моя. Не ты в этом виновата. Нет в этом твоей вины, слышишь? И никто больше тебя никогда не тронет, маленькая. Клянусь тебе.
Она чувствовала спиной, что Громов стоит рядом, чувствовала его мокрую одежду – он навалился на дверь через нее. Но молчал, только сердце билось очень, очень сильно.
– Марго…. – Лия положила обе ладони на дверь, – я научу тебя всему, что знаю сама. Ни один человек больше не прикоснется к тебе без твоего разрешения. Я научу тебя как защитить и себя и тех, кого ты любишь. Ты станешь сильной…. И больше тебе не надо носить все в себе… маленькая… я знаю, что ты чувствуешь. Знаю…
Женщина вжалась лицом в холодное дерево, чувствуя как рвется из нее рыдание. Такое сильное, что сдержать было сложно. И все же она сдерживала.
– Марго…. Прости меня…. Прости… что не поняла все раньше. Что ты говорила, а я – не слышала. Снова тебя не услышала. Я должна была понять, и не поняла. Открой двери… прошу тебя. Я услышу, на этот раз все услышу… только ответь мне. Дай мне шанс, пожалуйста.
В мастерской послышался шорох. Едва-едва различимый из-за дождя.
– Лия….
– Я здесь… здесь…
Створки чуть скрипнули.
– Папа здесь, Маргаритка…. Но если ты скажешь – он уйдет, – сквозь щель Алия видела белое лицо девочки, растрепанные волосы, прилипшие к щекам, глаза, лихорадочно сверкающие в полумраке холодного, пустого помещения.
– Он тоже все поймет… – прошептала Лия. – Тоже… если ты разрешишь… он, как и я, не умеет слушать… не умеет понять порой. Но мы оба просим тебя – помоги нам. Пожалуйста.
Двери приоткрылись чуть сильнее. Видимо девочке не хватало сил толкнуть их сильнее, дать войти взрослым.
Громов рывком дернул на себя створки, позволяя щели стать шире, так, чтобы Лия смогла протиснуться внутрь.
Она скользнула к Маргарите и тут же обняла ее. А девочка внезапно с острой силой вцепилась руками в плечи женщины. Вцепилась крепко, до боли, до отчаяния. И заплакала.
Спрятала лицо на мокрой груди и ревела, ревела, ревела, не в силах произнести ни одного слова. Захлебывалась слезами, точно только сейчас смогла выпустить их наружу. Точно носила все это в себе, не имея возможности сказать глупым взрослым о своей боли, о том, в чем жила сама, то с чем почти сроднилась, что видела в самых страшных, самых ужасающих кошмарах. Она тряслась мелкой дрожью в руках Алии, не поднимая лицо от теплой шеи женщины, которая плакала и сама, зарывшись в светлые волосы девочки. Плакала от собственной глупости, от нежелания видеть знаки, от своей самоуверенности, от липкого, всепроникающего ужаса, когда поняла на что едва не обрекла эти две такие хрупкие, такие чистые души. Плакала, потому что, если бы не стечение обстоятельств на ее и только на ее совести лежал весь тот ад, через который прошли бы эти две крохи.
Громов дернул двери на себя и сам втиснулся в щель. Обнял обеих, закрывая, согревая, пытаясь дать хоть кроху тепла им обеим. Ничего не говорил. Молчал, понимая, что сейчас, в этот момент – он – лишний. Что ни одно его слово сейчас не имеет ничего общего с их слезами, с их болью, с их страхом. Целовал дочку в макушку, прижимался лбом к волосам женщины, вдыхая ее запах – без дорогих духов, запах шампуня, дождя, немного – влажной земли и чистоты. И еще никогда не ощущал настолько сильных, бьющих в самое сердце чувств.
Рыдания Марго стали чуть тише, она прохрипела слипшимися губами.
– Я пыталась сопротивляться… Лия.
– Знаю, – кивнула та. – Знаю. Я не знаю ни одной девочки, настолько сильной, как ты, Маргаритка….
– Я не могла ничего….
– Ты сопротивлялась так, что они вынуждены были оставить тебе синяк. Ты, под воздействием сильнейших препаратов, Марго, ты оказала сопротивление.
– Она тоже хотела защитить…. Она не позволила ничего дальше…. Они и Ади хотели. Там уже было все… Лия, там ножницы были, и иглы. И …. – Маргарита задыхалась вспоминая, но Лия не перебивала. Кошмар должен был быть проговорен, он должен был быть выпущен на волю, чтобы потом можно было его победить. – Там ещё девочка была… перед нами, – продолжала Марго, с трудом удерживаясь на словах. – И столько крови… Она так кричала… А они говорили, что теперь она… «чистая».
Голос сорвался окончательно.
– Лия, я сопротивлялась… Они… они меня уложили и смотрели…
В этот момент Громова затрясло так сильно, что Лия испугалась уже за него. Его буквально повело: плечи напряглись, челюсти сжались до скрипа, руки ходили ходуном, будто он больше не управлял собственным телом. Он отвернулся, упёрся ладонями в косяк двери, стараясь удержаться на ногах. Дыхание стало хриплым, прерывистым, сердце, казалось, вырывалось из груди
Он не издал ни звука – ни крика, ни проклятия. В нём было всё: вина, ярость, желание убивать и одновременно – панический страх.
Он слепо доверял Лие. Знал: если он вмешается сейчас, если скажет хоть слово – может сломать дочь окончательно.
– Лия… – Марго снова зажмурилась, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. – Они там… – она покачала головой. – Нельзя, но они там… Я всё чувствовала… Их пальцы
– Сколько их было, Марго?
– Две… двое… они держали меня…. И смотрели… смотрели… и кровь на полу… ее было столько. – А потом они сказали, что я уже старая. Что моя мама… настоящая мама, а не Мими… – Марго с усилием выговорила незнакомые, тяжёлые слова, – что она умм фа̄шила фӣ-т-тарбия**…
Лия вздрогнула едва заметно, но не перебила.
– А потом они взяли Ади… – Маргарита всхлипнула. – Она спала, почти всегда спала... Лия… они и её смотрели…
Громов тихо, глухо застонал, будто этот звук вырвался из него помимо воли. Он прижал костяшки пальцев к губам и с такой силой закусил их, что кожа мгновенно побелела. Плечи его ходили ходуном; он силился дышать ровно, но каждый вдох давался через боль, через стиснутые зубы. В этот момент он был не грозным, не властным – он был отцом, который опоздал.
– Хотели… но Мими не дала. Она кричала… ругалась… они ее за шею схватили… а потом отпустили… Лия там столько было крови…. На полу и на кресле…. Они ее даже не убирали, только затерли… а потом я уже ничего не помню…. Лия они меня? Меня?
– Нет, – Лия прижала девочку к себе, – нет, Марго. Они ничего с тобой не сделали….Слава богу, слава богу… – шептала она снова и снова целуя девочку в макушку, – не сделали…
– Что это…. Что это было?
– Это… – Лия не знала как ответить. Чуяла, что врать нельзя, а язык не мог выговорить. Она словно сама снова погрузилась в свой кошмар, в вязкий, жаркий, удушающий кошмар. – Это преступление, Марго. Это то, что запрещено во всем цивилизованном мире… Это чисто зло, моя маленькая, и тебя оно не коснулось…. И не коснется…
– Я ее ненавижу, Лия… Я так ее ненавижу…. Она врала нам… она говорила – мы ее львята, ее кровь, Лия. Что мы едем к маме, к моей маме… Она врала, а мы верили. Ади и сейчас верит… Она не говорит. А я вижу. Лия, – девочка снова уткнулась в грудь женщины, – почему так? Почему мы?
Лия не отвечала. Она лишь прижимала Марго к себе, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, как раскачивают маленьких детей, когда слов уже недостаточно или они попросту бессильны. Как можно объяснить десятилетнему, умному, тонко чувствующему ребёнку, что зло в этом мире не случайность и не ошибка, а осознанный выбор взрослых людей; что мразей – иначе она не могла их назвать – слишком много, и они умеют прятаться за словами, ритуалами, якобы высокой идеей и ложной «чистотой»? Как уберечь детей от их влияния, от их липких, цепких щупалец, раскинувшихся по всему миру – от дворов и школ до лагерей, войн и «правильных» проповедей?
Ответов на это не было. Ни у неё, ни у кого-либо ещё.
Она просто обнимала кроху, стараясь передать ей часть себя – часть своей силы, своего упрямства жить и не сломаться. Того странного внутреннего стержня, который когда-то помог ей выстоять там, в мире Ахматов и Ильшат, в мире Аль-Холя, Идлиба, Судана – в пространстве, где радикальный ислам перестаёт быть верой и становится оправданием насилия, инструментом подавления, лицензией на расчеловечивание.
Там, где девочек учат бояться собственного тела раньше, чем понимать его; где «чистота» достигается через кровь и боль; где варварство, прикрытое цитатами и обрядами, берёт верх над интеллектом, волей и разумом. Там, где зло рационально, системно и потому особенно опасно – потому что оно воспроизводит само себя, ломая детей и превращая их страх в удобную валюту.
Рядом, обняв их обеих, сидел Громов. Он закрыл дочь с другой стороны, словно телом пытался отгородить её от всего мира сразу, согревал, прижимал к себе, молча уткнувшись лицом в шею Лии. Его руки были напряжены, но осторожны, будто он боялся причинить боль даже прикосновением.
Шея была мокрой и соленой.
* (араб.) Гость – рай для обитателей дома
** (араб.) Мать – неудачница в воспитании детей
