Текст книги "Незаконченная жизнь. Сокол (СИ)"

Автор книги: Весела Костадинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Незаконченная жизнь. Сокол

1

За Финиста. За Влада. За Карима. За Надира – я не знаю, как его зовут. Но он мой суженый, счастье мое, сокол мой ясный.

2019 год

Сирия

Она издала тихий, хриплый стон удовольствия, когда ощутила его твёрдость глубоко внутри, заполняющую каждую клеточку, заставляющую бёдра инстинктивно сжиматься вокруг него. Он сдерживался из последних сил, снова и снова и снова овладевая ею с яростной страстью, впиваясь в её плоть, пока женщина, откинув голову назад, стонала от экстаза, её волосы каскадом разметались по спине. Шершавые ладони накрыли маленькие, упругие груди, сжали их с жадностью, пальцы впивались в нежную кожу, кружа по соскам, заставляя их затвердеть под прикосновениями.

Женщина задвигалась быстрее, быстрее, ещё быстрее, в своём безумном ритме, бёдра кружили, сжимая его, желая разрядки, которая уже пульсировала внизу живота, как надвигающаяся буря. Он не позволил. Перевернул её на спину одним мощным движением, прижимая к постели, не давая шевельнуться, его тело нависало над ней, тяжёлое и горячее. Она распахнула дикие чёрные глаза, в которых пылало неукротимое пламя желания, зрачки расширены, губы приоткрыты в безмолвном вызове. Он наклонился, стремясь поймать её губы своими, вкусить солёный пот на её коже. Она резко мотнула головой, извиваясь под ним, бёдра толкались вверх, не давая перехватить инициативу, её ногти впивались в его спину, оставляя жгучие следы.

Он наклонился ниже, губы коснулись маленькой груди, язык закружил вокруг соска, посасывая, покусывая, спускаясь всё ниже, по трепещущему животу, к средоточию её жара. Она снова заворчала, застонала протяжно, не желая, чтобы он останавливался, её пальцы впутались в его волосы, прижимая ближе, заставляя двигаться снова.

От желания в глазах темнело, её взгляд манил и приказывал, полный первозданного желания. Она подхватила его ритм, бёдра поднялись навстречу, подстраиваясь под каждое мощное проникновение, и не было сил терпеть – тело горело, мышцы внутри сжимались в сладкой агонии. Он почувствовал, как она задрожала всем телом, выгнулась дугой, задохнулась, сдерживая крик, волны оргазма прокатились по ней, сжимая его в тисках экстаза.

А потом не смог сдержаться сам, чувствуя, как накатывает горячее, несравнимое удовольствие, разрывая его изнутри, изливаясь в неё с рычащим стоном.

Он лежал на влажных, пропитанных их страстью простынях, прислушиваясь к хриплому, прерывистому дыханию женщины рядом – каждый вдох её был как эхо только что утихшей бури, полной стонов и шепотов. За окном тихо завыл шакал, бродивший на окраине базы, боясь подойти ближе к палаткам, патрулируемым бдительными курдами, его вой сливался с далёким гулом генератора.

Женщина пошевелилась, перевернувшись на живот с ленивой грацией хищницы, потёрла вспотевший лоб ладонью – в палатке стояла изнуряющая, липкая жара, несмотря на жужжащий переносной кондиционер, который едва справлялся, обдавая их горячим воздухом, смешанным с запахом пота и желания. Он осторожно провёл рукой по её изящной спине, пальцы скользнули по влажной коже, в который раз восхищаясь совершенной грацией: плавные линии спины, изгиб шеи, округлость ягодиц и бедер – тело, в меру сильное, подтянутое, но такое женственное, ни капли перекаченности, манящее прикоснуться снова, ощутить тепло под ладонью. Коснулся роскошных, светлых волос, разметавшихся по шее и плечам, шелковистых и пахнущих её кожей; она так редко позволяла себе их распускать, обычно собирая в строгий хвост, скрывая эту нежность.

Наклонился к ней, губы жаждали коснуться солёной кожи плеча, вдохнуть её аромат, но она дернулась и отстранилась резко, всем телом давая понять: не трогай, отвали.

– Алия… – прошептал он хрипло, глядя в её раскрытые чёрные глаза, блестящие в тусклом свете лампы, полные холодного огня.

– Я спать хочу, – жёстко отрезала она, голос как пощёчина. – Или спи, или вали отсюда.

Мужчина сжал зубы, чувствуя, как горечь подкатывает к горлу, и молча лёг рядом, тело всё ещё гудело от недавнего жара. Сокол никогда не была простой – эта мысль жгла, как соль на ране. Лежал, уставившись в потолок палатки, где тени плясали от лампы, и чувствовал себя мальчишкой, хотя был старше на пять лет. Горечь разливалась внутри кипятком, смешиваясь с осколками надежд, разбитыми о её броню.

Неужели думал, что секс что-то изменит? Что её тело, отдавшееся с такой страстью, откроет и душу?

Женщина поняла, что сон не идёт, и села на влажной, липкой постели, притянув к груди простыню, словно тонкая ткань могла скрыть то, что он только что ласкал губами и руками. Его всегда поражал этот жест: ещё минуту назад она выгибалась под ним, обнажённая, беззащитная, а теперь стыдливо прячет грудь, будто между ними вдруг выросла стена.

– Я в душ и к себе, – бросила она, вставая. Ее ноги заметно дрожали, но она двигалась уверенно, на ощупь собирая разбросанную одежду: трусики, лифчик, футболку, всё летело в кучу на стул.

– Зачем? – вздохнул он, голос хриплый от усталости и желания. – Оставайся. Вся группа и так знает, что мы… спим вместе, Лия.

Она замерла, облизнула пересохшие, всё ещё припухшие от поцелуев губы, и посмотрела на него – взгляд острый, колючий.

– Мы не спим вместе, – поправила она, чуть приподняв бровь, – а трахаемся. – Слово упало между ними тяжёлым камнем. Она натянула удобные брюки цвета хаки – почти военные, потёртые на коленях, облегающие бёдра, подчёркивающие линии, которые он только что гладил. – Это разные вещи.

Мужчина раздражённо сел, простыня соскользнула с его бёдер, обнажив плоский мускулистый живот, всё ещё влажный от её пота.

– Что мешает это исправить? – голос его стал твёрже. – Лия, у меня отдельная палатка. Тебе придётся делить свою с тремя нашими. В чём будет беда, если останешься у меня на ночь?

Она уже застёгивала лифчик, не глядя на него, пальцы двигались быстро, привычно. Потом надела футболку – простую, серую, с выцветшим логотипом красного креста. Волосы собрала в хвост одним движением, будто стирала с себя всё, что было между ними пять минут назад.

– Беда в том, – сказала она, поворачиваясь к выходу, – что я не хочу просыпаться рядом с тобой. И не хочу, чтобы ты думал, что имеешь на это право.

Он вскочил, не заботясь о том, что стоит перед ней в чем мать родила. Схватил резко за руку.

– Мы год вместе, Лия! А ведешь себя ты как настоящая сука!

– Пусти, – приказала она, забирая руку. – Мы не год вместе, Свен. Мы год работаем в одной группе, которую мне теперь придется менять, твою мать!

Свен снова выругался по-немецки. Грязно.

– Зачем тебе менять группу, Лия? Что мешает остаться в моей? Со мной? Чего ты хочешь? Скажи уже, наконец? Что мне еще дать тебе, чтобы ты поняла, что… – он осекся, потер красивое лицо рукой.

– В этом и беда, Свен, – тихо отозвалась женщина, – мне всего было достаточно, ничего от тебя не надо, кроме секса. Я ведь сразу тебе об этом сказала, и ты…. Согласился.

– Дурак был, – вздохнул он, касаясь ее красивого, точеного лица. – Думал…

– Красивая женщина, почему нет, – закончила за него Лия, забирая со стула куртку цвета хаки.

– Но ведь все изменилось… мы с тобой год в аду, Алия. Ты – больше чем красивая женщина для меня. Закончим с этой работой, поедем в Германию. У меня там дом, родители, тоже врачи, Лия….

– И что я там буду делать? – хмыкнула она, насмешливо улыбнувшись.

Он сглотнул. Помолчал, лаская ее лицо глазами. А потом торопливо поднял свои брюки и начал что-то искать в карманах.

– О, нет… – пробормотала она, пятясь назад. – Свен, ты совсем охренел? Мы так не договаривались….

– Лия… – он держал в руках маленькую коробочку. – Послушай…. Я могу… я обеспечу тебя всем, понимаешь. Я знаю, что ты не любишь меня – и не надо, но мы хорошая пара…

– Да, ебаный компот, – по-русски вырвалось у женщины.

Она резко развернулась и пулей вылетела из палатки, оставляя Свена одного, растерянного, злого, рычащего, как пес.

Горячий воздух пустыни обжёг её лицо, несмотря на ночь – песок ещё хранил дневной жар, ветер нёс пыль и запах керосина. Она шла быстро, босая, по утоптанному песку между палатками, сердце колотилось в висках, кулаки сжаты, надеясь, что у мужчины хватит ума не идти за ней, не преследовать, оставить все как есть.

Остановилась напротив сторожевой башни, откуда в ночь срывался яркий луч прожектора.

И рассмеялась.

Хрипло и зло.

Да какого лешего все так происходит?

Ведь говоришь с людьми напрямую, честно, без обязательств и лишних иллюзий. А итог всегда один. Всегда.

Она могла прожить без любви, но тело, молодое, горячее, с кровью, что кипит под кожей, хотело мужчину. Хотело ощутить жар его дыхания на шее, вес тела сверху, сильные пальцы, впивающиеся в бёдра, ритм, от которого перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Хотело быть взятой – жёстко, глубоко, до дрожи в коленях. Она подавляла это. Давила. Учила себя обходиться без. Потому что знала: стоит поддаться – и всё повторится.

Мужчины хотят секс без обязательств, они его жаждут, они о нем грезят.

Пока того же не начинает желать женщина. Их женщина. Или если они так думают.

Раздраженно вбежала в вагончик, где, надеялась, еще оставалась водя для быстрого душа. Включила и на несколько секунд позволила горячим струям просто бежать по все еще разгоряченному телу. Ласкающее и нежно. Без обязательств.

Быстро вытерлась жестким полотенцем, уже полностью придя в себя, оделась снова и пошла к своей палатке, стараясь не обращать внимания на патрули местных.

2

Утром её вырвал из тревожного, липкого сна нарастающий гул голосов, перемежаемый отрывистыми приказами на английском, курдском и арабском; лагерь просыпался с той же беспощадной точностью, с какой взводы YPG* поднимали флаги над колючей проволокой. Лия приподнялась на узкой походной койке, где простыня прилипла к спине, и молча кивнула трем теням в полумраке палатки: Гарри, британскому хирургу с татуировкой «NHS»** на предплечье, Жану, французскому анестезиологу, который всё ещё спал с открытым ртом, и Махмуду, переводчику, чьи пальцы нервно теребили чётки даже во сне; она сама – снабженец Красного Креста, отвечавшая за тонны риса, бинтов и антибиотиков, что лежали в контейнерах под охраной курдских «асайиш»***, – уже мысленно перебирала маршрут к Аль-Холю****. В соседней палатке, где пахло кофе из термоса и потом, жили остальные: волонтёр-учитель из Швеции, две медсестры из Канады и пожилой сирийский педиатр, чьи рассказы о детях в подвалах Алеппо заставляли всех замолкать.

Гарри, не говоря ни слова, протянул ей пластиковую канистру с тёплой водой из цистерны; Лия плеснула в лицо, потом провела влажной ладонью по плечам и шее, смывая ночной пот и песок, что въелся в кожу, как воспоминание о вчерашнем. День обещал быть адским: термометр у входа уже показывал тридцать семь в тени, а до полудня оставалось ещё три часа. Она натянула потёртый бронежилет поверх футболки, застегнула ремень с аптечкой и радиостанцией, и вышла наружу, где под ногами хрустел гравий, смешанный с осколками снарядов, а над головой гудели дроны, выписывая круги над периметром, охраняемым пулемётными гнёздами и мешками с песком.

Командный пункт – контейнер с антеннами и флагом YPG – стоял в центре, рядом с медпунктом. Лия направилась туда, чтобы узнать, когда наконец снимут запрет на выезд и разрешат колонне с гуманитаркой двинуться к Аль-Холю, где, по последним данным, в палатках для внутренне перемещённых лиц умирали от обезвоживания по трое в сутки.

Алия матюгнулась, перепрыгивая через натянутые кабели, когда подошла к машинам и охраняемому одной из девушек-курдок грузу.

– Когда выдвигаемся? – спросила у нее черноволосая девушка, приспуская с лица платок.

Лия уже наматывала на лицо свой платок – тонкий, выцветший, с вышитой эмблемой Красного Креста, – потому что ветер поднялся внезапно, как всегда в пустыне: сначала лёгкий, потом резкий, и вот уже песок хлещет по щекам, забивается в глаза, в ноздри, в уши. Она прищурилась, глядя на горизонт, где солнце уже поднималось, превращая небо в раскалёную медь.

– Ждём ещё одну группу, – ответила она, голос приглушённый тканью. – ООН прислали своих. Двое представителей из Женевы, в белых жилетах, с планшетами. И журналисты. Три. Один – BBC, с камерой, второй – Al Jazeera, третий… какой-то фрилансер с дроном.

Алия фыркнула, сплюнула в песок.

– Опять шоу... – пробормотала курдка.

– И почему сразу шоу? – раздался над их ухом звонкий женский голосок, а из-под синего платка, прикрывающего лицо сверкнули яркие, по-кошачьи зеленые глаза.

Лия и асайиша резко обернулись.

– Охренеть – не встать, – вырвалось у Алии, – Лея…. Ты ли это?

– Я тоже рада тебя видеть, Сокол, – рассмеялась девушка, придерживая камеру, – и вдвойне рада снова работать с тобой.

Обе женщины сами не заметили, как перешли на русский. Впрочем, курдка не возражала, только чуток отошла, не мешая разговору.

Лея пристроилась на одном из мешков.

– Какими судьбами, Лея? – не удержалась Алия.

– Я здесь с фоторепортажем для ВВС, но, – девушка хитро прищурилась, – раз уж ты наш проводник, покажешь… чуть больше?

Алия рассмеялась.

– Как в Африке?

– Как в Африке, – кивнула Лея, невинно хлопнув глазками.

– А потом мне хвост накрутят, как в Африке?

– А потом я тебе всё компенсирую, как в Африке, – Лея была непробиваема. Она откинула прядь светлых волос, выбившуюся из-под платка, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у командиров сводило челюсти, а у солдат – сердце.

Алия покачала головой, глядя на неё с чем-то средним между восхищением и усталостью.

– Принцесса, ты на своём как бы радио совсем как бы охренела?*****

Лея только рассмеялась – звонко, свободно, как будто не было вокруг ни войны, ни пыли, ни смерти за колючей проволокой.

– А то ты против! Лия….

– Ладно, – Алия махнула рукой – сердиться на Лею было невозможно. – Посмотрим на месте.

Раздался крик командиров, обе женщины тут же перестали смеяться.

Лия быстро обернулась, глаза её прошлись по группе – привычный рефлекс: Гарри уже в «Хамви» с аптечкой, Жан курит последнюю сигарету, Махмуд проверяет радиостанцию. Взгляд зацепился за Свена: он шёл к голове колонны в сопровождении двух курдских бойцов, бронежилет сидел на нём как влитой, волосы выбились из-под кепи. Он кивнул ей – коротко, сухо, серые глаза на долю секунды встретились с её, и тут же ушли в сторону. Занял место в первой машине, рядом с водителем-курдом. Лия одним движением оказалась на своей, садясь за руль. Лея не долго думая, прыгнула на свободное место рядом.

– Шикарный мужской экземпляр, – шепнула она подруге, рассматривая Фергюссона.

– Да уж… – пробормотала Лия. – Шикарный. Только вот опять группу менять придется.

Лея снова тихо рассмеялась, понимающе глядя на подругу.

– Никак до них дойти не может, – она потерла щеку, – что есть такие птицы, которым клетка противопоказана.

Пыль стояла столбом, забивала фильтры, скрипела на зубах. Лея, приоткрыв окно на щель, снимала на камеру: разбитые бетонные блоки, остовы сгоревших машин, вдалеке – чёрный дым над Дейр-эз-Зором.

– Сколько сейчас население лагеря? – крикнула она, перехватывая ручку и чиркая в блокноте, прижатом к колену.

– Порядка семидесяти тысяч, – отозвалась Лия, перекрикивая рёв двигателя и треск рации. – По последним данным ООН – 73 294 на конец марта. Из них почти восемьдесят процентов – женщины и дети до восемнадцати. Бои в Багузе ещё не закончились, каждый день привозят новые автобусы: жён, вдов, сирот. Плюс тех, кто сдаётся сам – с белыми флагами, с детьми на руках.

Лея кивнула, не отрываясь от записи.

– А иностранцы? Сколько «третьих стран»?

– Около одиннадцати тысяч, – вмешалась асайиша по имени Рожин, сидевшая сзади с автоматом на коленях. Говорила по-английски с сильным акцентом. – Из шестидесяти двух стран. Россия – больше всех, потом Тунис, Франция, Германия. Детей – больше половины. Многие родились уже в «халифате». Не знают другого мира.

– А сколько из них в «аннексе»? – уточнила Лея, кивая в сторону горизонта, где уже виднелась колючая проволока и вышки.

– Около десяти тысяч, – ответила Лия, поворачивая руль, чтобы объехать рытвину. – Это изолированная зона. Туда попадают только иностранки и их дети. Сирийцы и иракцы – в основной части. Там же рынок, медпункт, школа. В «аннексе» – только палатки, охрана и пыль.

– И убийства, – добавила Рожин.

– И убийства, – согласилась с ней Алия, обменявшись беглым взглядом.

Лея отложила блокнот.

– Что-то мне подсказывает, дамы, что нас там ожидает незабываемое зрелище.

– Что-то мне подсказывает, Лея, – в том же духе отозвалась Лия, – что ты ищешь на наши задницы приключений. И не для ВВС.

Лея потерла шею.

– Я хочу правду, Лия, – сказала она тихо, но твёрдо. – Не красивые, жалостливые картинки, не то, что нам подают в эфире, и чем мы все нажрались по горло – слёзы, дети, гуманитарка. А вашу правду. – Она обернулась к Рожин. – То, что вы видите каждый день. То, о чём не пишут в отчётах.

Алия и Рожин переглянулись, а потом одновременно кивнули.

* вооружённые формирования Высшего курдского совета, участвующие в сирийском вооружённом конфликте. С 2015 года составляют основу курдско-арабского оппозиционного альянса Сирийские демократические силы. Своей основной задачей YPG считает поддержание правопорядка и защиту жизней граждан в регионах Сирии, населённых преимущественно курдами

** Национальная служба здравоохранения (англ. National Health Service, NHS) – зонтичный термин, описывающий совокупность отдельных национальных государственных организаций здравоохранения Англии, Уэльса, Шотландии и Северной Ирландии

*** силы местной полиции правопорядка (внутренние войска), действующие в регионах Джазира, Кобани и Африн в составе Сирийского Курдистана (самопровозглашённой Федерации Северной Сирии – Рожава), где были сформированы де-факто суверенные органы самоуправления на начальном этапе гражданской войны в Сирии

**** сирийский лагерь беженцев в одноимённом городе в районе Эль-Хасака мухафазы Эль-Хасака на северо-востоке Сирии. Населен приимущественно семьями террористов ИГИЛ (организация признана запрещенной на территории РФ).

***** перефразированная цитата фильма «День Радио»

3

В лагере Лия мгновенно потеряла всякий интерес к журналистам; время растянулось в бесконечную череду задач, и она перестала считать часы. Сначала разгрузка: ящики с антибиотиками, мешки с детским питанием, коробки с бинтами и шприцами выгружались под палящим солнцем, пот стекал по спине, песок лип к влажным рукам. Каждый контейнер требовалось проверить, подписать, пересчитать, а затем оттащить в склад под навесом из брезента, где уже толпились женщины в хиджабах с детьми на руках.

Затем документы: бесконечные формы на трёх языках, печати, подписи, споры с координатором ООН о количестве доставленных продуктов. Конфликты вспыхивали на ровном месте: сирийка кричала, что её ребёнку не дали молока; иракская вдова требовала отдельную палатку; девочка-подросток в никабе пыталась пронести нож, и охрана оттащила её в сторону.

Алия бегала между пунктами, голос охрип, платок сбился с головы. Даже кофе, который принёс ей Свен – в потрёпанном термосе, горячий, горький, с привкусом пластика, – она выпила залпом, не поднимая глаз. Он стоял рядом, высокий, в пыльном бронежилете, с усталыми глазами, и просто молча смотрел. Потом вздохнул – тихо, неслышно – и ушёл, не сказав ни слова.

Лия была ему благодарна за это.

И все же внутри груди невольно кольнуло. Он сразу как приехали занялся приемом пациентов, осмотром медицинских палат, разговорами с местными врачами, но все же нашел минуту дойти до нее. Не потому что беспокоился о делах, а потому что беспокоился о ней. А может – скучал.

В сущности, Свен был хорошим человеком. Лия знала это лучше других: спокойный, надёжный, с тёплыми руками и голосом, который успокаивал даже в самые тяжёлые ночи. Многие, с кем он работал, медсёстры, волонтёры, даже переводчицы, мечтали бы стать его подругой, женой, матерью его детей. Но не она.

Женщина допила кофе, горький, обжигающий, и подняла глаза к небу. Над лагерем оно медленно темнело, переходя от раскалённого белого к грязно-оранжевому, потом к синему. Вдалеке, у одной из палаток с эмблемой MSF*, стояла Лея. Она присела на корточки, вынула из рюкзака третью батарейку, вставила в камеру, щёлкнула, проверила экран. Волосы её были собраны под платок, но несколько прядей выбились и прилипли к щеке.

Подняла голову, когда Алия подошла ближе.

– Идем, – приказала женщина, – сейчас повезем груз в «аннекс», ты же туда хотела попасть, поговрить… с соотечественницами.

Лея вздохнула. Загорелое лицо её выглядело выцветшим, будто солнце выжгло не только кожу, но и цвет из глаз: зелёные стали мутными, под ними – тёмные полумесяцы. Она уже насмотрелась: на детей, играющих в пыли среди использованных шприцев; на женщин, стирающих бельё в пластиковых тазах, где вода была цвета чая; на старика, который часами сидел у входа в палатку и считал мух. Но кивнула, подхватила рюкзак и села в пикап рядом с Алией и Рожин.

Машина тронулась. Лагерь открывался перед ними, как бесконечная шахматная доска из белых палаток, расставленных ровными рядами, но с разрывами – там, где кто-то умер, и палатку свернули. Сотни, тысячи. Белые, как кости. Между ними – узкие тропинки, утоптанные до твёрдости асфальта, по которым брели женщины в чёрных абайях**, дети в рваных футболках, старики с палками. Воздух был густым: запах пота, керосина, фекалий из переполненных туалетов, сладковатый дым от костров, где варили рис.

Вдалеке – рынок: верёвки с детскими платьями, развешанными радугой, рядом – лотки с помидорами, которые стоили дороже, чем в Дамаске. Пикап медленно полз вперёд. Рожин вела, объезжая ямы и кучи мусора. По бокам – лица. Одна женщина, лет тридцати, с ребёнком на руках, подошла к окну. Глаза её были пустыми.

– Мاء، من فضلك (вода, пожалуйста), – прошептала она.

Рожин не остановилась.

– У нас нет, – сказала она по-арабски. – Идите к палаткам, там есть.

– Если и есть ад на земле, – пробормотала Лея, – то здесь точно его филиал.

Алия крепко стиснула зубы, когда они миновали еще один забор и КПП.

Здесь было по-другому. Женщины, все так же в никябах и хиджабах, закутанные по самые глаза. Но их глаза, не черные, не карие: серые, зеленые, голубые. И кожа носа и лба – светлая.

– Ебать… – выругалась Лея, когда увидела играющих возле палатки девочек трех и пяти лет – светловолосых, сероглазых.

– Примерно так и есть, – сухо отозвалась Алия. – Иди, говори с ними, мы пока разгрузимся.

Работа снова и снова заставляла Лию забывать о том, что твориться возле нее. Только вот теперь среди арабской речи то и дело проскальзывали английские, французские и русские слова и предложения. Она только молча поджимала губы, стараясь не смотреть на женщин, которые выстроились около палаток, ожидая своей очереди на продукты и предметы первой необходимости. Когда кто-то обращался к ней на русском, отвечала неохотно, одним-двумя предложениями.

– Лийка, – Лея присела прямо на горячую землю перед палаткой, когда на лагерь опустилась тяжелая душная ночь, а небо расчертили искры звезд. – Ты совсем на себя здесь не похожа.

Алия без аппетита ковырялась в тарелке с рисом и курицей.

Внезапно, со стороны одной из палаток донеслись крики, ругань и призывы о помощи.

Не долго думая Лея, схватив фотоаппарат, побежала туда, откуда раздались крики. Не успевшая ее остановить Лия мгновенно отставила тарелку с едой и рванулась за подругой, проклиная и ее и свою расслабленность.

Они бежали мимо палаток, пока не вылетели на небольшую площадь, где кругом стояли закутанные женщины. В отблесках костра несколько из них держали за руки и ноги еще одну – явно европейку с рыжими, растрепанными волосами. Держали крепко, не смотря на все попытки несчастной вырваться из рук. А одна из женщин, все такая же закутанная в хиджаб, била, лупила пленницу по спине ремнем. Лупила без жалости, без эмоций, так, что до женщин долетал свист ремня, глухой звук удара и лопающейся от него кожи. Кровь катилась по спине, по ногам жертвы.

Она кричала и умоляла на русском, родном языке:

– Не надо…. Хватит….

Лея рванулась было вперед, но жёсткая рука Лии перехватила подругу за шею, не давая сделать больше ни шагу.

– Пусти! – захрипела Лея,– ты что?! Где охрана!

Алия молча удерживая профессиональный захват, повалила ту на землю, стараясь не повредить камеру, но прижимая всем телом.

– Не смей… – зло прошипела на ухо, – не лезь.

– Они ее… они ее убьют! Лийка! Где охрана?

– Они и есть – охрана, – зло отозвалась Лия, чувствуя, как бьется рысью в ее руках Лея, к счастью она была намного сильнее подруги. – Это хисба***. Их закон. Их правила. Если влезем, вмешаемся – в лучшем случае нас выгонят, а ее – точно убьют. Кому это поможет? Это наказание, Лея, пока только наказание. Но если мы ее станем защищать, то как только покинем лагерь – ее убью вместе с детьми. Поняла?

Лея кивнула, тяжело дыша, и только тогда Алия отпустила захват.

– Снимай, – сухо приказала Лия, – ты хотела правду. Теперь смотри на нее.

Отвернулась и пошла обратно к своей палатке, устало понурив плечи.

Лея вернулась минут через десять – бледная и дерганная. Молча взяла у одной из курдок сигарету, хотя почти никогда не курила.

– Закончили? – ровно спросила Лия.

– Да, – точно так же сухо отозвалась девушка.

– Жива?

– Да. Увели в палатку.

– Хорошо, – Лия закрыла глаза, опираясь спиной на натянутый тент.

Обе долго молчали.

– Что здесь происходит, Лийка? – Лея докурила сигарету и бросила окурок, который вспыхнул и погас быстрой искрой.

– Пиздец чистой воды, Принцесса. Ты думаешь, я оскотинилась за те полгода, что мы не виделись? Что перестала защищать права девочек и женщина, да? Думаешь, почему сижу тут и так спокойно говорю о том, что увидела, верно? Выгорела? Устала? Стала равнодушной?

– В Нигерии ты всеми силами старалась помочь тем девочкам. Там ты вывезла 13 человек под покровом ночи, лишь бы они не были выданы замуж в таком возрасте 11-13 лет. А здесь? Стояла и молчала?

Алия открыла глаза.

– У тех девочек, Лея, выбора не было никакого. И никогда. Их растили как скотину на убой, а точнее на размножение. Их продавали за мешок муки или крупы, коза стоила дороже, чем эти девочки. Им никто и никогда не давал выбора. А они хотели другого! Они хотели учиться, жить, любить. Хотели другой жизни, а не умереть в родах в 15 лет, рожая очередному сорокалетнему извращенцу второго-третьего ребенка! А здесь, – она презрительно повела рукой, лицо исказила маска презрения и отвращения. – Ты их жалеешь, да? Этих полоумных идиоток с куриными мозгами! Только их, Лея, никто насильно из стран Европы и СНГ не увозил, у них было все: возможности, образование, любящие семьи, перспективы. Они сами покупали билеты, сами проходили границу через Турцию, сами писали в соцсетях: «Наконец-то настоящие мужчины!» Им захотелось восточной сказки! Романтики, продиктованной дурацкими сериалами и дешёвыми романчиками, коих строгается невиданное множество! Шейхи, золото, властные мужчины, кроткие, как ягнята, у их ног! Романтизированный абьюзер, который искупает вину бросая мир под ноги этих дур! Они во всё горло орали, что нет настоящих мужчин там, дома! Они хотели не учиться, не брать на себя ответственность, не достигать всего самим – они хотели лёгкой жизни в сказке Шахерезады! И получили её, эту романтику. Они сами приехали сюда, они сами вышли замуж за террористов! Лея, пока их мужчины резали головы девочкам-курдянкам – в 2014-м в Синджаре ИГИЛ**** казнил более двух тысяч езидов, – они готовили им жратву, рожали им детей! В Багузе, когда американцы и курды разбили террористов, они сдавались автобусами – женщины с детьми, многие беременные от боевиков – ах мы бедные и несчастные жертвы. Ты скажешь, их обманули, да? Да, во многом так и есть – они были обмануты. Но как ты сама думаешь, вот эти вот, которые экзекуцию сегодня проводили, они-то откуда? Они-то кто?

– А я тебе отвечу – они сами одной с нами крови. Они сами настолько пропитаны духом радикализма, что глядя на них, мне страшно становится, Лея. Не курды избивали эту рыжую, а ей подобные. Так называемый исламский патруль – хисба, – поборники, мать их, религии. Они тут всем заправляют, они тут внутренняя полиция. И они могут убивать, наказывать за то, что платок женщина не так повязала. Или за то, что вернуться на родину хочет, с журналистом поговорила. Вот она -твоя правда! Они сами этого хотели, они сами эту систему создали! Они сами ее поддерживают!

– Могу ли я им сочувствовать? Нет, Лея, нет! Знаешь сколько правозащитников, журналистов гибнет каждый год, чтобы показать миру всю чудовищность этих вот обществ? Они спасают, они жертвуют собой, а эти суки, сами! Сами на себя платки наматывают и гордятся этим!

Лея молчала, глядя на камеру.

– Никто не знает, что делать с этим отребьем, – сухо и холодно продолжала Алия. – Они никому не нужны, потому что они – как яд, как зараза, которая будет продолжать заражать здоровое общество. Прими их обратно, и они медленно, но верно пустят ядовитые корни. Все страны это понимают, никто не хочет терроризма на своей земле. Посмотри вокруг, оглянись. Курды не из жестокости мальчишек после четырнадцати отправляют в тюрьмы – в центры деррадикализации, вроде Аль-Хаши в Хасаке. Детей здесь с трёх лет учат, что убивать – это свято. Мальчики играют в «обезглавливание» с пластиковыми ножами, девочки поют песни о шахидах. В аннексе убили гуманитарного работника – за то, что он принёс игрушки. И женщину, которая хотела уехать в Канаду. Её зарезали свои же. Дети напитаны тем же ядом, что и родители. Мне жаль малышей, особенно малышек… они здесь – тоже вещи, проданные не только отцами, но и суками-матерями. Скажи, ты бы пожелала ребёнку, дочке, такой вот судьбы? Чтобы в двенадцать её выдали за боевика, а в пятнадцать она рожала в палатке, без врача, без надежды?

Лея побелела как призрак, хотя казалось, стать более белой было трудно. Алия, сама не зная того, ударила в самое больное.

– Они продают себя, Лея. У некоторых из этих баб за три года – три мужа было. Одного ебнули в Багузе, второй пошел в тюрьму, третьего – повесили свои же за предательство. И каждый раз – новая свадьба, новая беременность, новый ребёнок, который вырастет в этом аду. Так они и своих дочерей на это обрекли, одна немка, немка! мать ее, продала свою восьмилетнюю дочь за два мешка риса. Так что не жди от меня ни жалости, ни сочувствия к этим тварям. Они не жертвы. Они – соучастники.

Алия замолчала, не глядя на подругу. Ей казалось, ее сердце сжала чья-то невидимая ладонь и сейчас оно просто разорвется, раздавится, перестанет биться. Боль была настолько острой, что она невольно поднесла руку к груди и потерла в области сердца.