Текст книги "Незаконченная жизнь. Сокол (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)
23
Несколько дней погода радовала редким для конца сезона поздним бабьим летом. Воздух был тёплым, плотным, наполненным сладковатым запахом прелой листвы и сухой травы. Лёгкий ветер едва касался щёк и приносил аромат нагретой хвои. Деревья в саду уже обнажили ветви, и последние листы лежали под ними мягким хрустящим ковром, который поддавался под ногами тихими сухими звуками.
Солнце стояло высоко и заливало светом пушистые туи, делая их ещё гуще, насыщеннее. На водной глади небольшого пруда дрожали золотые блики, и от воды тянуло свежестью, в которой смешивались запахи сырой земли и холодных камней по берегам. К пруду вели извилистые дорожки, вымощенные гладким серым камнем. Камень нагревался за утро, и от него поднималось сухое тепло, обволакивающее щиколотки.
По этим дорожкам стремительно носилась Адриана. Её смех резал воздух звонкими трелями, а тонкие шаги оставляли после себя едва заметную дрожь в опавшей листве. Она взмахивала руками, крутилась, поднимала в воздух сухие лёгкие листы, и те летели вокруг неё, как живые, подчиняясь её бегу.
А в дальней части парка, где густые заросли кустарника скрывали уголок от посторонних глаз, стояла деревянная беседка. Тень от неё ложилась прохладными пятнами на землю, и внутри царила тишина, наполненная запахом древесины и тонкой горечью высыхающих трав. Именно здесь нашла себе укрытие Маргарита.
Первый раз Лия заметила даже не саму девочку, а скорее отблеск света на золотистых как у отца волосах. Она сидела в глубине беседки, в тени, которую прорезали лучи, такая тихая и незаметная, словно часть ландшафта, одна из скульптур, украшавших парк. На неровные шаги, как показалось Алие, девочка даже головы не повернула. Сама Лия тоже сделала вид, что не заметила ребенка – спокойно и размеренно прошла мимо. Но спиной ощутила пристальное внимание выразительных карих глаз, устремленное в ее спину.
На следующий день, Лия снова прошла по этой же дорожке, и снова уловила внимательную заинтересованность девочки. Однако вечером, когда столкнулась с ней на кухне, та ни словом, ни жестом не пошла на контакт.
Пройдя через мостик над ручьем, женщина остановилась, переводя дыхание и крепко задумалась. Все пять дней она сама, подтверждая свой позывной, как сокол наблюдала за семьей Громова. Адриана, как и говорила Галина, вела себя более открыто. И с отцом, и с остальными. После того, как Лия свистнула во весь дух в парке, девочка от восторга даже повизгивала. Она и сама снова и снова, с небывалым для трехлетнего ребенка упорством, пыталась сделать тоже самое. Выходило не очень, она злилась, топала ножками, ругалась, однако упрямо продолжала свои попытки. Незаметно для самой девочки Лия умело выводила её на разговоры. Она всё яснее убеждалась в том, что развитие ребёнка опережает обычные возрастные рамки. Адриана говорила чисто, не коверкала слова, легко связывала фразы, свободно рассуждала, задавала вопросы. Её словарный запас был богат для трёхлетнего возраста. И при этом всё её мышление упорно вращалось вокруг сказок о принцессах.
Лию не оставляло тяжёлое, липкое ощущение, что кто-то целенаправленно внушал девочке мысль о её исключительности. Образы избранности и предназначения вплетались в её речь слишком устойчиво. Адриана искренне верила в то, что она – единственная и неповторимая принцесса, достойная самого лучшего принца. В её представлениях этот принц клал к её ногам целые королевства. Она жила в выдуманном мире, где всё существовало ради неё.
Галина в один из спокойных дней тихо рассказала Лие и о ссоре между девочками, что никогда еще до этого не видела Маргариту в таком бешенстве: девочка разорвала рисунок на мелкие части, с необузданной яростью, тем более страшной, что почти абсолютно молчаливой. А после разговора с отцом, который едва сдерживался – замкнулась еще сильнее, все свободное от занятий время пропадая в саду, в своем крошечном укрытом от посторонних глаз уголке.
– К беседке примыкает маленькое помещение, – поделилась Галина с горечью. Она машинально сцепила пальцы, и костяшки побелели. – Там раньше была гончарная мастерская Алисы Витольдовны… А потом Вадим Евгеньевич закрыл её на ключ, и больше никто туда не заходил. И вот после… того ужаса, – она так и не смогла произнести слово «похищение», – Марго там едва ли не жила. Даже ночью туда сбегала… Хозяин ругался, уговаривал, говорил с ней долго, потом запретил туда ходить… А её всё равно туда тянет.
– Там место ее матери, – фыркнула Лия, – как вообще можно запретить девочке там бывать?
– Там много инструментов, о которые она пораниться может…. – попыталась смягчить Галина. – Острые ножи, тяжелые гончарные круги. Там темно и сыро сейчас…. И закрыто накрепко….
Лие захотелось громко выругаться, высказав все, что она думает о Громове. А набралось этих дум не мало. Последние дни они почти не пересекались в доме: на работу он уезжал рано, а когда возвращался, Лия сама уходила к себе в комнату, стараясь не попадать на глаза хозяину. Ужинала или раньше его возвращения, или серьезно позже – Лариса оставляла ей еду в холодильнике, зная, что Лия спуститься когда дом затихнет. Но еще больше ее вдруг удивило то, что он сам, казалось, стал избегать встреч с ней.
Однажды они столкнулись в парке случайно. Тропинка была узкой, уйти в сторону оказалось сложно. Он быстро поздоровался, коротко кивнул и прошёл мимо. Он не сказал ни слова больше, не позволил себе ни одного привычного резкого замечания. Его шаги удалялись быстро и глухо, он не посмотрел ей в глаза ни на мгновение.
То же повторилось и в доме. В коридоре, где свет падал полосами из высоких окон, они разошлись на расстоянии вытянутой руки. Он снова ограничился кратким приветствием и сразу прошёл дальше. Его плечи были напряжены, движения резкими, закрытыми.
В больницу на осмотр ее так же привез водитель, однако принимал уже только Павел, Вадим даже из кабинета не вышел.
Это с одной стороны радовало Лию – по крайней мере Громов больше не раздражал, с другой стороны – озадачило – слишком уж такое поведение было странным.
Впрочем, задумываться над тараканами своего тюремщика женщина хотела меньше всего. Голова болела совсем о другом. И о других. Мысли о здоровье Всеволода не давали покоя. Муратова старалась по максимуму держать руку на пульсе, но Шилов поставил между ней и стариком мощную стену, через которую просачивалось минимум информации. Вроде из кризиса Резника вывели, но ничего большего о нем Лия не знала. Мучилась, внутри все болело, но она вынуждена была только ждать. Снова ждать. Ждать, пока хоть что-то сдвинется с места, ждать, пока Артем даст о себе весть.
А вестей так и не было. Или же Громов не считал нужным ей их передать. И Лия вдруг поймала себя на том, что почти мечтает увидеть огромную фигуру альбиноса на пороге этого мрачного, хоть и светлого дома.
24
В беседке в этот раз Маргариты не оказалось. Лия дважды прошлась по дорожке, чувствуя под подошвой неровности камня и мягкий хруст листьев, но так и не ощутила на себе знакомого пронзительного взгляда в спину. Воздух был неподвижен, тёплый, густой от запахов прелой листвы и сырой земли. Решив, что девочка сегодня выбрала для себя другое укрытие, Лия осторожно вошла в деревянную постройку, увитую пожелтевшим плющом. Сухие листья тихо зашуршали, задевая её плечо и рукав.
Галина не солгала. Беседка, заброшенная за два года, выглядела усталой и осевшей. Потемневшие доски напитались влагой, в щелях между ними темнел мох. С крыши капала вода, оставляя на полу тёмные пятна. Внутри стоял тяжёлый запах сырости, старого дерева и гниющих листьев. Эта беседка была всего лишь преддверием в маленькое помещение, то ли сарай, то ли склад, почти полностью утонувший в кустарнике.
Создавалось стойкое ощущение, что Громов запретил кому-либо приближаться к этому месту. В самой беседке ещё сохранялась жалкая видимость порядка: перекрытая лавка, относительно чистый пол, убранные в угол старые горшки. А дальше начиналось запустение. Проход к пристройке затянули густые кусты и хлипкая, уже опадающая крапива. Листья крапивы висели вялыми лоскутами, стебли спутывались, цеплялись за одежду.
Деревянная опора тихо скрипнула под костылём Лии, когда она сделала несколько шагов вперёд. Звук резанул слух в стоящей вокруг тишине. Она остановилась и внимательно осмотрелась. Заросли у дверей оказались раздвинутыми в сторону. Несколько свежих сломанных веток лежали на земле, ещё влажные, с резким зелёным запахом.
Двери были деревянные, тяжёлые, набухшие от сырости. На них висел огромный замок. Его холодный металл даже не блестел, покрытый старой ржавчиной.
Лия подошла ближе и дернула замок, ожидая, что он окажется крепким и надежным. И едва не упала от неожиданности, когда он вдруг легко раскрылся у нее в руках.
И только сейчас до нее дошло, что замок так и был открыт, однако искусно замаскирован под запертый.
Женщина несколько мгновений постояла перед дверями, ощущая невероятный соблазн зайти внутрь. Это было самое сердце дома Громовых, тайная комната, где возможно скрывались тайны и прошлое этой семьи. Однако она уже поняла и другое – это убежище маленькой одинокой девочки, место, где она укрывалась от мира взрослых, от опасного мира, который уже несколько раз ударил ее в самое сердце: смерть матери, похищение няней, которая по слухам любила девочек и была им родной, непонимание с отцом, ссоры с сестрой. Имела ли права Алия заходить сюда без разрешения хозяйки? Имела ли право вторгаться в то единственное, что еще осталось у Маргаритки?
Она постояла еще минуту и опустила замок на место. Не станет она отнимать у ребенка единственное безопасное, личное пространство. Вздохнула, оперлась на свой костыль и повернулась.
И едва не вскрикнула от неожиданности, подавив звук в горле. Получилось что-то похожее на кряканье или кваканье.
В беседке стояла похожая на призрак Марго и смотрела на нее в упор. Смотрела настороженно, с обидой и горечью, точно бросая женщине слова упрека.
– Прости, Марго, – тихо сказала Лия. – Я здесь случайно. И уже ухожу. Больше никогда не приду сюда, обещаю тебе. И никому не скажу об этом.
Девочка молчала, теребя руками край куртки.
Алия медленно пошла прочь от помещения, медленно поднимаясь по ступеням обратно в беседку и проходя мимо самой Маргариты.
На несколько секунд она даже почувствовала тепло девочки, когда проходила мимо. А потом что-то уцепило ее за рукав джемпера.
Лия остановилась сразу и повернулась к Маргарите.
Та держала ее за ткань, и смотрела удивленно, точно сама не верила тому, что сделала.
Несколько секунд обе смотрели друг на друга темными глазами.
– Хочешь…. Чтобы я осталась? – едва слышно спросила Лия.
Маргарита выпустила рукав из рук и медленно побрела к мастерской. Постояв мгновение, Лия пошла следом за ней, возвращаясь к деревянным дверям.
Марго легко сняла замок и чуть приоткрыла тяжелые двери. Ровно настолько, чтобы проскользнуть в глубь самой. Лие пришлось еще немного приоткрыть их, чтобы пройти и ей, что оказалось непросто – земля у хода была притоптана и придавлена так, что двери приоткрывались всего лишь едва-едва. Пришлось несколько раз дернуть их довольно сильно, чтобы протиснуться внутрь.
В нос тут же ударил запах сырости, прелых листьев, плесени и старого дерева. Внутри стоял полумрак, к которому глаза привыкли не сразу, после яркого солнца снаружи. Деревянный пол едва слышно скрипел под ногами Маргариты, которая прошла чуть дальше Лии.
Мастерская была просторной. Высокий потолок терялся в тени. Вдоль стен стояли рабочие столы, покрытые застывшими потёками глины. На них темнели забытые инструменты: ножи, струны, лопатки, формы. В углах возвышались ряды старых форм и гипсовых заготовок, припорошенных пылью. На полках застыли недожжённые сосуды, перекошенные чаши, треснувшие миски, будто застывшие на полпути между замыслом и завершением.
В дальнем конце мастерской находилась печь, стилизованная под камин. Её каменная облицовка почернела от времени, в глубине зевало пустое чрево топки. Рядом стояло глубокое кресло. В его вмятом сиденье угадывались следы долгих часов работы. На спинку был наброшен старый плед, потускневший, напитавшийся сыростью, но всё ещё хранивший остатки уюта и человеческого присутствия.
Марго села в кресло.
Лия же подошла к одному из столов, рассматривая ближе. От увиденных вещей перехватило дыхание от восторга, они казались живым музеем подводного царства, вылепленным с такой точностью и фантазией, что казалось кощунством держать эти вещи в пыльном полумраке.
Чашки не повторяли друг друга ни формой, ни фактурой: каждая была словно вывернута изнутри морской волной. У одной – стенки тонко закручены в спираль аммонита, у другой – край волнистый, будто облизанный прибоем, а ручка перетекала в изящный шип раковины морского ежа. Блюдца под ними лежали неровными дисками, покрытыми едва заметной сеткой трещинок – точь-в-точь как высохший коралловый песок.
Рядом возвышались подсвечники: высокие, ветвистые, похожие на настоящие коралловые рифы. Глазурь переливалась от глубокого ультрамарина к бирюзовому и почти белому, с прожилками «золота» – тончайшими трещинами, заполненными светлой глазурью, будто свет просачивался сквозь толщу воды. Пламя свечи в таком подсвечнике обещало выглядеть как живое солнце на глубине.
А вазы… Они были главным чудом. Одна – почти прозрачная, с длинными, плавно извивающимися щупальцами медузы, которые спускались вниз и превращались в ножку-подставку. Стенки её были так тонки, что свет словно проходил насквозь, оставляя на столе дрожащие тени щупалец. Другая – массивная актиния: «лепестки» раскрыты, внутри – матовая, бархатистая поверхность цвета закатного неба, а снаружи – шершавая, будто настоящая кожа морского анемона, усыпанная мельчайшими «пупырышками» из шамота.
Все изделия были покрыты глазурями, которые невозможно спутать с фабричными: матовые и шелковистые, с эффектом кракле*, с потёками, с пузырьками воздуха, застывшими внутри, будто в толще океана. Цвета не кричали – они шептали: густой индиго, выцветший бирюзовый, серо-зелёный штормовой волны, молочный белый пены. Ни одной одинаковой детали, ни одной прямой линии. Каждая вещь несла на себе отпечаток пальцев, дыхания, настроения того, кто её создал.
– Это делала твоя мама? – едва переведя дыхание спросила Лия, осторожно проведя пальцами по пыльной поверхности чашки.
Марго тоскливо кивнула.
– Она невероятно талантливая… – прошептала Лия, поворачиваясь ко второму столу, где лежали влажные куски глины. Краем глаза она заметила и то, что висящий на стене фартук, который принадлежал явно взрослой женщине, покрыт свежими пятнами глины и воды.
Маргаритка снова кивнула, поднимаясь с кресла и надевая фартук. Но в ее движениях не чувствовалось энтузиазма. Она словно делала чужую работу, надобность.
Села у гончарного круга, запустила его, опустила руки в миску с водой, стряхнула капли и взяла ком глины, взвешивая его на ладони. Круг уже гудел ровно, низко, как далёкий прибой. Она шлёпнула кусок на центр диска, потом ладони легли сверху, и всё изменилось.
Сначала глина сопротивлялась. Она была холодной, упрямой, не хотела подчиняться тонким детским запястьям. Но Маргаритка не торопила. Пальцы её двигались медленно, лениво: большой палец вдавливался в середину, остальные обхватывали бока, словно успокаивали живое существо. Вода стекала по рукам серебристыми струями, оставляя на коже белые разводы.
И вот уже ком начал подниматься. Не резко, не уверенно, а будто сам решил, что пора расти. Стенки становились тоньше, глина послушно вытягивалась вверх, дрожала, колебалась, но не падала. Лия заметила, как девочка чуть наклоняет голову, прислушиваясь к звуку круга, к тому, как глина шипит под ее пальцами. Глаза, до того пустые, теперь были прищурены: в них появилось что-то острое, взрослое.
Форма росла неровная, косая, но в этой неправильности угадывалось дыхание. Нижняя часть оставалась тяжёлой, словно корень, а выше стенки вдруг выгнулись наружу и замерли, будто лепесток, который ещё не решился раскрыться. Маргаритка провела ребром ладони по краю: линия дрогнула и стала мягче, женственнее. Потом она взяла влажную губку и одним движением провела внутри: стенки заблестели, стали почти прозрачными на свету.
Лия боялась даже выдохнуть. Она видела, как из ничего, из безразличного куска глины, прямо на глазах рождается чаша – не идеальная, не симметричная, но живая.
Марго вдруг остановила круг. Пальцы её замерли на ещё тёплых стенках. Она посмотрела на своё творение долго, без улыбки, потом тихо вздохнула и отпустила глину. Та качнулась, но устояла. Девочка скривила недовольно губы, понимая, что вышло совсем не то, что она бы хотела. Замахнулась, готовая смести свое неловкое творение.
– Подожди! – не выдержала Алия, опускаясь рядом с ней прямо на холодный пол и перехватывая руку. – Постой, Марго. Оставь. Посмотри, это же отражение твоего духа, твоего характера…. – не задевая творение, она обвела вокруг него. – Тонкое, хрупкое, как ты…. Раненое…. Но гибкое. Живое, Маргаритка. Главное – живое…. Понимаешь?
Девочка смотрела на женщину. И темные глаза вдруг посветлели. Лия заметила алмазную слезинку в уголке.
Не уверенная, что имеет на это право, дотронулась до краешка глаза пальцем, стирая слезу.
– Я помню тебя…. – вдруг услышала едва различимый, хриплый шепот у самого уха.
Замерла, стараясь даже не дышать, не терять зрительного контакта с Марго.
– Я помню тебя…. – повторила та. – Я видела тебя тогда…. Во сне…
– Да, – облизала губы Алия, сразу поняв о чем говорит девочка. – Да…. Я была там….
– Ты была очень…. Красивой. И сильной… – Марго даже не моргала. – Я хотела просить о помощи… хотела.. сказать… и не могла….
Лия положила ладонь на грудь девочки, там, где билось ее маленькое сердце.
– Я знаю… я совершила ошибку, Маргаритка… страшную ошибку…. Прости меня. Мы взрослые…. – она сглотнула ком, – мы бываем такими глупыми…. Глупее, чем дети…. Порой не видим очевидного… и это наша вина, Марго. Только наша. Не твоя, не Ади, а наша…. Моя….. Я должна была понять тебя….не ты сказать, а я – понять. И не поняла….
Маргарита моргнула, смахивая слезу. Коснулась руки в ортезе.
– Больно? – спросила она. – Это из-за меня?
– Нет, – покачала головой Лия. – Нет. Почти не болит уже и…. это не из-за тебя. Это из-за меня, Марго. Из-за моей ошибки и безответственности. Глупости и… – Лия не могла подобрать слов.
И вдруг почувствовала влагу и на своих щеках.
Марго протянула руку и стерла слезы со щеки женщины.
А потом снова посмотрела на свое творение.
– Ты умеешь это обжигать? – спросила Лия после недолгого молчания.
Маргарита кивнула, но после покачала головой.
– Нельзя разжигать печку, – прошептала она, – папа увидит….
– Да, – поморщилась Лия, тихо проклиная Вадима в душе, – точно. Здесь темновато…. Давай завтра я помогу расчистить окно. Будет больше света. И никто не узнает, сюда ведь почти не ходят.
Губы Маргариты дрогнули, она медленно кивнула, поднимаясь со своей табуретки и подавая руку Лие. Женщина тоже поднялась, опираясь на крошечную ладонь, наблюдая, как девочка снимает фартук, моет руки в маленьком умывальнике, собирает инструменты и кладет их в строгом порядке, ровно в том же, что они лежали до ее работы. Это были движения и действия маленького мастера, души, которая хочет творить и летать, но тяжелые цепи тянут ее к земле.
Закрывая двери мастерской, Лия бросила последний взгляд на полки, снова и снова поражаясь таланту мастера, создавшего бесподобные коллекции.
25
Утром Лие наконец-то разрешили снять ортез с руки, а день она провела в саду, выстригая стянутым из подсобки секатором окно в мастерской. Маргарита почти ничего не говорила, однако терпеливо оттаскивала срезанные ветки в сторону, подальше от глаз других обитателей дома. Итог обеим понравился – мастерская с виду не изменилась, так и затянутая кустарниками, однако света в ней стало значительно больше.
За что вечером женщина расплатилась ноющей болью в неразработанных мышцах. Она сидела за письменным столом с листком бумаги и слабо зажав пальцами ручку снова и снова пыталась вывести хоть что-то, отдаленно напоминающее буквы. Получалось не очень.
Тихо забарабанил по стеклам дождь, где-то вдалеке раздались удары грома, оповещая о завершении теплых дней и бабьего лета. Часы в глубине дома пробили полночь.
Женщина отпила из большой кружки чай и поморщилась – он безнадежно остыл, пока она старалась разработать руку. Мысли скакали, перебегая с одной проблемы на другую, и никак ей не удавалось их упорядочить. Внутри нее точно что-то свербело, что-то не давало ей покоя, но никак она не могла понять что именно.
Может феноменальная схожесть двух женщин: утром она выпросила у Галины фотографию Марии с девочками и повесила на стене комнаты. А может упорное нежелание Маргариты говорить. Или же, напротив, постоянная трескотня Ади про принцев, которую никак нельзя было соотнести с известными сказками – последнее время Алия специально внимательно вслушивалась в разговоры, пытаясь найти аналогии. Эти истории не имели ничего общего с классическими сказочными сюжетами. В них не было привычных мотивов, к которым она привыкла с детства. Зато с пугающей точностью возникали ассоциации с восточными сериалами, с вычурными, чрезмерно эмоциональными сюжетами, с легендами, где страсть, власть и поклонение переплетались в тугие, тревожные узлы. Именно это раздражало её сильнее всего – ее, которая слишком хорошо знала цену красивых картинок и ядовито-сладких обещаний востока.
Ее передернуло, и она снова отпила чая, мысленно делая пометку завтра подробнее расспросить Галину и Ларису об увлечениях Марии.
В двери постучали. Резко и сильно.
Женщина выпрямилась на стуле.
– Да…. – она даже не успела ответить, как двери открылись. На пороге стоял Громов, одетый в домашнюю одежду.
Лия едва заметно нахмурилась.
– Что-то случилось? – спросила она, поворачиваясь к нему всем корпусом.
– Не спишь? – с ленцой спросил он, навалившись на косяк плечом. Только сейчас Лия заметила, что в руках он держал стакан, наполненный янтарной жидкостью.
– Нет, – вздохнула и снова откинулась на стуле, посмотрев в потолок.
– Почему? – он отпил из стакана и посмотрел на женщину. И не дожидаясь ответа, снова спросил, – разрешишь войти?
Лие происходящее нравилось все меньше и меньше, однако она кивнула, разрешая Громову переступить порог спальни.
Он внимательно осмотрелся. Взгляд синих глаз остановился на приколотой к стене фотографии Врановой, после чего мужчина хмыкнул.
– У тебя есть какие-то новости? – снова спросила Лия, отвлекая его внимание.
Вадим не ответил сразу, лишь сделал несколько шагов вперёд и, не спрашивая разрешения, тяжело опустился на край её кровати, так что матрас под ним просел, а пружины жалобно взвизгнули, выдавая вторжение в её личное пространство. Теперь он оказался слишком близко, на опасно близком расстоянии, его колено почти касалось её ноги, и Лия остро почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом алкоголя.
– Волков завтра приезжает, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.
Сердце Лии ухнуло куда-то вниз и застряло там.
– Он нашёл проводницу?
– Похоже… – Громов поднёс стакан к губам, допил остатки одним движением горла. Пустой хрусталь звякнул, когда он поставил его на тумбочку. – Но не полностью.
– В смысле? – приподняла бровь женщина.
– В смысле – не в полном комплекте, – ответил он, и пояснил, – по частям, Алия…. По частям.
– Да твою ж мать! – не удержалась женщина и стукнула здоровой ладонью по столу.
Громов даже не вздрогнул. Только усмехнулся – криво, безрадостно, и провёл большим пальцем по нижней губе, стирая каплю виски.
– Увы, моя красавица… увы, – он подался ещё ближе. – Придётся тебе ещё посидеть в моей клетке, птичка.
От этих слов по спине Алии прошел озноб. Она уже слышала такое обращение. Глаза расширились от злости и недоверия. Она едва заметно отодвинулась назад, отъезжая от него на стуле.
– Почему не ходишь в бассейн? – Вадим перевел взгляд на ее обнаженную ногу с ортезом. – Пашка сказал, что продлил тебе курс антибиотиков.
– Я хожу, – сквозь зубы отозвалась Лия. – Утром.
Он не ответил. Просто вдруг подался вперёд, обе руки легли на подлокотники её стула, как капкан. Стул дёрнулся, скрипнул по паркету, и в следующую секунду она оказалась между его коленями. Горячая ладонь легла ей на голое колено, кожа под пальцами вспыхнула, будто он приложил раскалённое железо.
– Громов, убери руки, – Лия почувствовала, как быстро забилось сердце.
– Не доверяешь моему мнению, да? – хрипло спросил он. – А как же принцип второго мнения?
Провел ладонью по колену, выше, по бедру.
Лия окаменела, чувствуя, как бьется жилка у нее на виске.
– Что ты делаешь? – ледяным голосом отчеканила она.
Громов наклонился ещё ближе. Его дыхание – горячее, пропитанное виски – обожгло ей щёку, шею, ключицу.
– А как ты считаешь? – прошептал он, губы почти коснулись её уха. – С ума схожу… Все эти две недели с ума схожу, Алия.
Его пальцы внезапно сомкнулись на её бедре с грубой, не оставляющей выбора силой, до резкой боли, до жгучего давления, которое обещало оставить следы, заметные уже утром, и в этом жесте не было ни просьбы, ни сомнения – лишь право, которое он присвоил себе без разрешения.
– Каждую ночь думаю о том, как ты здесь, в моём доме, в этой кровати… – голос стал ниже, плотнее, потяжелел, превращаясь в тягучее, звериное звучание, от которого воздух между ними сделался вязким. – Каждый вечер жду тебя… жду, когда ты наконец перестанешь притворяться, что не чувствуешь того же...
– Громов, ты пьян, – голос женщины дрогнул от злости, сдерживаемой с таким трудом, что мышцы свело напряжением. – Пошёл. Вон. Отсюда.
– Нет, – ответил он, наклоняясь все ближе, – я сам пришел.... раз ты продолжаешь играть. Скажешь, что не хочешь меня?
– Ты бредишь, – Лия резко толкнула его здоровой рукой в грудь. – Проспись, мудак!
Бесполезно. Он даже не качнулся. Только тихо, глухо засмеялся – прямо ей в рот, будто смех был продолжением поцелуя, которого ещё не случилось.
– Хочешь… – выдохнул он, поймав её запястье и прижав ладонь к своей груди, прямо к бешено колотящемуся сердцу. – Ты сама это сказала.
– Что? – она дёрнулась, но хватка была железной. – Ты что, ещё и наркоман?
– Сказала, Алия, сказала….Просила не уходить... во сне... помнишь?
И прежде чем она успела выдохнуть хоть слово, он подался вперёд и накрыл её губы своими.
Жёстко. Без предупреждения. Без разрешения.
Губы горячие, жёсткие, с привкусом виски и ярости. Он не целовал, он брал. Зубами, языком, всем собой. Вдавил её в спинку стула так, что дерево врезалось в позвоночник. Рука на затылке, пальцы вцепились в волосы, притянули ближе, не давая даже вздохнуть.
Лия задохнулась, вцепилась здоровой рукой ему в плечо, не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы удержаться. В голове вспыхнуло белым.
Он оторвался на долю секунды, только чтобы прошипеть ей прямо в губы:
– Ври теперь, что не хочешь.
И снова впился, глубже, грубее, будто хотел выжечь из неё ложь языком.
Второй рукой он уже скользнул под рубашку, ладонь легла на голую талию, пальцы впились в кожу, оставляя новые синяки. Тело его было тяжёлым, горячим, дрожащим от напряжения, и она чувствовала, как он твёрд, как прижимается к её бедру всем весом.
Лия нащупала на столе кружку и без предупреждения с размаху, неудачно перехватив ее за ручку больной рукой, врезала Громову по лицу.
От силы удара малоподвижные пальцы не выдержали, выронили кружку, а Громова буквально отшвырнуло от нее.
Не долго думая, пока он не опомнился, Лия ударила уже здоровой рукой, как учили, основанием ладони прямо в нос.
Хрящ хрустнул, как сухая ветка. Голова Громова запрокинулась назад и с грохотом ударилась затылком о стену. Кровь из носа хлынула мгновенно, густая, тёмная, заливая рот и подбородок. Глаза на миг закатились, колени подогнулись.
Лия была уже на ногах, готовая нанести новый удар, если придется.
– Сука! – выругался Громов, зажимая нос ладонью, пытаясь остановить кровь, – ты совсем взбесилась, идиотка?
– Еще шаг ко мне, Вадим, – отчеканила Лия, – и я тебе не только нос, я тебе и хрен сломаю так, что на том свете будешь хромать и объяснять святому Петру, что неудачно потрахаться решил.
Ее трясло от ярости.
Громов медленно убрал ладонь от лица. Нос уже распух, хрящ стоял криво, кровь текла в рот. Он сплюнул густой сгусток на пол и вдруг… засмеялся. Низко, хрипло, беззвучно, но от этого смеха по спине побежали мурашки.
– Ну и хрен с тобой. Ты что, думала, я за тобой бегать буду? – Он кое-как поднялся, цепляясь за стену, ноги всё ещё не слушались, но он стоял. Высокий, тяжёлый, весь в крови, и всё равно страшный. – Сама же просила...
– Тебе приснилось, – уронила Лия, – а теперь вали отсюда, урод.
Громов качнулся к ней на полшага, глаза блестели безумным, пьяным огнём.
– Приснилось? – переспросил он почти нежно. – А кто прижимался к моей руке? Кто шептал мне – не уходи? Кто поцеловал меня? Ты сама... Алия.
– Тебя самого твое самомнение не поражает, Громов? – внутри женщины стало холодно и тоскливо, она поняла о чем он говорит, и от этого захотелось и плакать, и смеяться одновременно. – Я не тебя звала, и слава богу. Жаль только, что он – мертв, а ты – жив. А теперь проваливай, проспись, пьянь, и член свой держи от меня подальше. Иначе фальцетом всю жизнь петь будешь, – она понимала, что в настоящей драке не устоит против него, но и сдаваться не собиралась.
Громов замер. Улыбка медленно сползла с его окровавленного лица. Что-то в глазах потухло – резко, как выключенная лампа, а лицо начало багроветь, становясь все темнее и темнее.
– Не трону, – рыкнул он и ни говоря больше ни слова он вылетел из ее спальни, приложив дверью так, что эхо отозвалось в спящем доме.
Лия медленно опустилась на кровать, замечая на покрывале красные кровавые пятна.
Сквозь стены донёсся хлопок другой двери, резкий, отрывистый, за которым последовал ещё один, более глухой, затем – отчётливый звук бьющегося стекла, рассыпавшийся по ночной тишине звоном осколков, и тяжёлый удар о стену, в котором было столько злобы, что он дрожью прошёлся по перекрытиям. После этого дом вновь погрузился в гнетущую тишину, плотную, звенящую, переполненную тем, что уже произошло и ещё не успело отзвучать внутри неё.
Лия медленно подтянула колени к груди, обхватила их руками, сжимая себя в попытке удержаться в собственном теле, и только теперь, оставшись наедине с произошедшим, впервые за всё это время позволила себе дрожать – мелко, глубоко, до самых костей, так, что содрогалось всё тело, выпуская свой страх, адреналин и возбуждение.
