Текст книги "Незаконченная жизнь. Сокол (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)
38
Они лежали рядом, лицом к лицу. Женщина и девочка. Обе светловолосые, обе кареглазые. Связанные одной болью, одной историей, одним ужасом. Их руки переплетались, обе дрожали. Обе прижимались друг ко другу лбами.
– Мне холодно, Лия, – прошептала Маргарита, кутаясь в плед. Переодетая от мокрой одежды, согретая горячим душем, уложенная заботливыми руками в кровать.
– Да, – согласилась женщина, лежавшая рядом. – У тебя поднимается температура, Маргаритка. И это нормально.
– Я заболела?
– Ты выздоравливаешь. Твое тело больше не может вынести того, что ты несла в себе. И теперь дало сбой. Но это пройдет. Дай себе отдых, Маргаритка.
– Я ударила Ади…. Я так сильно ее ударила… я не хотела, Лия, я только пыталась ей сказать, что это все – плохо.
– Да, – снова кивнула Лия. – Не бойся. Папа сейчас с ней. Он ее успокоит. Он ей все объяснит.
– Я люблю ее…. Но не смогла защитить. Лия, я так хотела к маме, я так…. – она всхлипнула, – скучала по ней. Я помню ее запах. Как она заплетала мне косы. И как мы с ней играли там, в мастерской. И как она случайно намотала глину на волосы… и как мы кидались глиной…. И как папа приходил к нам с горячим чаем. Нам было так хорошо вместе. Они смеялись, он обнимал нас обеих. А потом она пропала. И папы не было – он работал. Осталась только Мими. И я… она меня понимала. Она со мной говорила. Она была мне самой близкой. Она говорила, что мама не ушла, что она – в раю. Что я – ее львенок и буду с ней. И что она для нас – самая родная теперь. Я верила. Даже в той квартире – верила ей. А потом эта кровь…. Я так была напугана….
Лия молча слушала, гладя девочку по голове.
– Когда папа нас нашел, Ади все время повторяла слова Мими. И я почти возненавидела ее. За то, что она верит.
Из глаза девочки скатилась слеза по щеке.
– У меня тоже есть сестра, – прервала их молчание Алия. – Она тоже младше меня, и я тоже ее ненавидела. Не понимала. Не хотела понимать, – она погладила пушистую щечку. – А сейчас она – моя лучшая подруга. Ближе нее только мама.
– Она тебя простила?
– Да.
– А ты ее?
– Да. Так будет и у вас с Ади. Она еще совсем кроха, она мало что понимает. И спала все время. Пройдут месяцы, Маргаритка, и она забудет ложь Мими. Она все поймет, а ты, как старшая и мудрая, все ей расскажешь. Объяснишь. Предупредишь. Поможешь.
Маргарита закрыла глаза, ее дыхание выравнивалось – девочка засыпала. Усталость давала о себе знать. И все же, одной рукой она по-прежнему крепко обнимала руку женщины. Не отпускала ни на секунду.
Лие хотелось завыть. Но она только гладила снова и снова шелковистые, гладкие волосы, сама не замечая, как погружается в тяжелую дрему. Голова стала тяжелой, а мысли путались, снова и снова возвращаясь в прошлое. В то прошлое, которое она старалась забыть. Которое настигло ее там, где она меньше всего этого ждала.
Когда открыла глаза, поняла, что в комнате, куда сквозь шторы просачивался редкий свет хмурого дня, что-то изменилось. Повернула голову и увидела Громова, который не шевелясь сидел в кресле, напротив кровати, спрятав лицо в руки. Он не смотрел на них, не будил, терпеливо ожидая, пока Лия проснется сама. И она в который раз удивилась терпению и выдержке.
– Вадим…
Он тут же поднял голову. Лицо его за утро постарело лет на десять. Под синими глазами залегли глубокие, тяжелые не тени – синяки, лоб прорезали морщины, кожа приобрела нездоровый, серый оттенок. На правой руке костяшки были сбиты в кровь – на коже запеклись глубокие ранки.
Женщина осторожно, чтобы не побеспокоить доверившуюся ей девочку, освободила руку. Маргаритка что-то простонала во сне – Лия погладила ее по голове. Громов подошел к ним и тоже погладил дочь по нежной щечке. И ни слова не говоря, подал руку, помогая женщине встать.
Нога ныла – сказались и ее быстрый бег, и долгое сидение на холоде мастерской.
– Как Ади? – шепотом спросила Лия.
– Спит. Уснула у меня на руках – потом уложил, – Вадим придержал ее за талию, не давая покачнуться. И заглянул в глаза, не отпуская, не отстраняясь. Пытаясь найти в ее лице ответы на свои вопросы. На несколько секунд Лии показалось, что он сейчас опустит голову и поцелует ее. Он хотел этого – видела по глазам. И она сама этого хотела. Не потому что чувствовала привязанность или что-то более сильное, а потому что тогда бы внутри стало едва заметно теплее. Может быть тогда холод, лед в ее груди чуть бы ослаб, разжал свои когти.
Но Вадим свое обещание держал. Убедившись, что она стоит твердо – отпустил. И предложил кивком головы выйти из детской.
Лия последовала за ним, в кабинет. Туда, где никто не сможет прервать разговор, камнем повисший между ними.
В кабинете долго молчали, глядя на чашки с кофе, которые занесла молчаливая, осунувшаяся Галя. От чашек поднимался едва заметный пар, Лия держала на своей холодные руки, пытаясь согреться, пытаясь унять дрожь. Но не смотря ни на кофе, ни на плед, который набросил на нее Громов – согреться не могла.
– Где Диана? – голос был хриплым и уставшим.
Вадим пожал плечами, с трудом вспоминая, о ком говорит сейчас Лия.
– Отправил домой с водителем, – ответил тоже хрипло. – Она уехала в твоих вещах…. Я компенсирую…
– Забудь, – махнула рукой Лия. – Поверь, я переживу.
– Знаю, – он посмотрел в тусклое окно. День был в самом разгаре, а у обоих на душе была тьма. – Я знаю о тебе почти все, Лия. Как странно: о тебе знаю, а о своей семье не знаю ничего…. Мария… даже она знала о моих девочках больше, чем я…
– О… – протянула Алия, – поверь, знакомо. Очень знакомо…
Громов посмотрел на нее, и впервые отпил кофе.
– Я не знала семью отца в Дагестане, – тускло ответила женщина на немой вопрос. – Их никогда не было в нашей жизни. Он не рассказывал, а я – не спрашивала. Мне достаточно было его, Вадим. Сильного, смелого, красивого и умного врача, который приходя с работы подбрасывал меня вверх. Я смеялась, хохотала над его руками – на них было много волосков и мне почему-то казалось это смешным. Мама-то всегда была гладкой и светлой. А потом его не стало, и пришел кошмар. Его прошлое, его наследие накрыло с головой. Из моего маленького, счастливого мирка я оказалась в аду. Аду религии, обычаев, адатов…. Свадьба со зверем, когда никто не спрашивал моего мнения, ад боли…. Семья, которую я не знала, пришла за мной, потребовав расчета. Так что поверь мне, я знаю, о чем ты говоришь, Вадим. Хорошо знаю.
Он не перебивал, только залпом выпил кипяток, не замечая этого. Потому что перед глазами встала страшная картина, скрытая за простыми словами. А еще ненависть, поднимающаяся удушающей волной. Потому что тронули ее, Лию.
– Твои дочери, Вадим, обе, говорят на классическом арабском. Первая фраза, которую сказала Али, переводится примерно как «Гость – это райский сад для хозяев». Строка из Корана о гостях и гостеприимстве. И произнесла она ее очень точно, правильно, не в простонародном, а почти в академическом варианте.
– Лия…. – Вадим отшатнулся назад.
– Я не замечала очевидного. Или совсем не хотела замечать. Боялась. Не верила сама…. Не знаю, Вадим. Я правда не знаю. Еще в первые дни, когда я оказалась в твоем доме, Адриана, в порыве гнева назвала меня «Шармута». Но сказала это бегло, исказив слово. А Галя подумала, что она назвала меня… шмарой.
Громов резко поднял глаза.
– Я рассмеялась, подумала, что она услышала это от тебя или Артема обо мне и просто повторила…
– Мы никогда так тебя не называли! Я вообще… это слово не использую.
– Но сукой-то ты меня явно величал и может не один раз….
Мужчина слегка порозовел.
– Шармута… по-арабски самый близкий перевод – сука или шлюха. Как меня назвал отец, так повторила и дочь. Но в отличие от классического арабского, вульгарному ее никто не учил – детки это отлично изучают самостоятельно. Вот и получилось искажение слова.
– Я думал… она просто коверкает слова. Играет. Как все дети играют…
– Им запрещалось говорить с тобой полными фразами. Тогда бы ты понял, что это – язык. Не коверканье слов, а язык со своими законами, своими правилами и звучанием. Но ты – неверный, не рыцарь света, Вадим, с тобой запрещено говорить на языке рыцарей света. Эта установка долго сдерживала девочек. Но Марии не стало рядом с ними, и блоки, ее установки стали падать. Второй звонок… мы обратили на него внимание, но не смогли прочесть правильно… эти рассказы Ади о садах и сказочной стране. Вадим, это ведь классическое описание…
– Рая, – холодными губами ответил за нее Громов.
Лия медленно кивнула.
– Именно. Сады, фонтаны, цветы, фрукты, сказочные животные – добрые и ласковые. Установки поведения – и ты будешь награждена Раем. Ей постоянно, постоянно внушали одно и то же, одно и тоже. С Адрианой было намного легче, Вадим, она попала в руки Марии годовалым ребенком. Маргаритка помнила Алису, знала, насколько мама любила ее, а вот Ади… Мария стала ее второй матерью, которой она доверяла безоговорочно. К сожалению, и Марго тоже. Обида на тебя, боль от потери Алисы, мягкое, но упорное внушение, Вадим, сделали свое дело. Обе девочки скрывали от тебя свою тайну. Свою и феи-Мими.
Громов уронил голову на руки.
– В рисунках Ади, – Лия потерла воспаленные, слезящиеся глаза, – есть четкая метка, указывающая на характер внушений. Ты ее никогда бы не заметил. А я… я заметила, но значение не придала. Она всегда, Вадим, рисует солнце без лучей.
– Многие дети так рисуют….
– Нет. У нас и на западе солнце с лучами. Но во многих течениях радикального ислама, таких как ИГИЛ* или ХТШ** запрещено рисовать солнце с лучами, потому что тогда они напоминают крест. Ширк. Запретный символ, строго настрого запрещенный в радикальных течениях. Или такое солнце связано хадисом о Лайлат аль-Кадр – Ночи предопределения. К тому же, ты заметил, что в ее рисунках нет людей, хотя есть животные? С изображением живых существ тоже есть ряд ограничений.
Она и сама заставила себя сделать глоток кофе, чтобы хоть немного привести мысли в порядок.
– Мы с тобой оба смеялись над книгами Марии… Вадим, а ведь все ее книги были про Восток. Все. Они кричали нам обоим о ее увлечении, о направлении поиска, а мы… слишком увлеклись смехом и…. Мы искали принадлежность к секте, к деструктивному культу…. А правда куда страшнее.
Громов помолчал, снова, снова и снова потирая лицо ладонями. Кусочки головоломки складывались в картину, хотя в ней еще много чего не хватало. Но то, что они уже видели кидало в дрожь.
– Ты… – он поднял глаза, – поняла…. Что было… что хотели… сделать. Чего так испугалась Марго?
Алия отвела глаза в сторону.
– Лия! – он чуть повысил голос.
Она не могла выдавить ответ. Слишком хорошо помнила свой шок в кабинете врача семь лет назад.
– Алия…. – Вадим накрыл ее руки своими, сжал. – Прошу тебя….Ты же знаешь, да?
– Женское обрезание, Вадим, – быстро ответила она, закрывая глаза. – Адриане хотели сделать женское обрезание.
Громов вскочил так резко, что кресло с глухим стуком отъехало назад. Чашка с кофе, которую он машинально сжимал в руке, перевернулась, и тёмная горячая жидкость плеснула ему на футболку, обожгла кожу, стекла по груди и животу – но он этого даже не заметил. Вены на лбу вздулись, лицо из мертвенно-бледного за считаные секунды стало багровым, перекошенным. Когда он посмотрел на Лию, в этом взгляде не осталось ничего человеческого – это были глаза убийцы, пустые и страшные, глаза человека, в котором сорвало все внутренние стопоры.
Лия непроизвольно отшатнулась, инстинктивно, телом, прежде чем успела подумать. Но он не сделал ни шага в её сторону. Резко развернувшись, он подскочил к стене и с размаху ударил по мягкой обивке в углу кабинета. Удар был таким, что задрожали стены, с потолка едва заметно посыпалась пыль.
Снова.
И снова.
И снова.
Он бил, не останавливаясь, вкладывая в каждый удар всё – ярость, бессилие, вину, ненависть к себе и к тем, чьи имена он ещё не знал, но уже приговорил. Костяшки глухо врезались в мягкую поверхность, но сила была такой, будто он хотел проломить бетон. Дыхание сбилось, превратилось в хриплое, рваное, плечи ходили ходуном.
Он бил, бил, бил – пока мышцы не начали сводить судорогой, пока тело не перестало слушаться, пока футболка на спине не стала насквозь мокрой от пота и кофе, смешавшихся в тёмные пятна. И только тогда, обессиленный, он замер, оперившись лбом в стену, тяжело дыша.
Лия подошла к нему и осторожно положила руку на предплечье.
– С тобой они это сделали? – вдруг глухо спросил он. – Они тебя тронули, Лия?
– Нет, – сразу ответила женщина. – Взрослым такой операции на Кавказе не проводят. Мария не дала этого сделать и с девочками, – едва слышно сказала она. – Вадим, Ади не пострадала.
– Жаль я не могу сломать ей шею, – хрипло ответил он. – Раздавить ее горло, Лия… ее и всех тех, кто к этому причастен. Я найду их… – он не смотрел на женщину, – найду и убью. Всех.
Алия молчала. Он посмотрел на нее, пытаясь понять реакцию, но женщина только кивнула ему с каменным лицом. Ее глаза стали отражением его глаз. Глаза тех, кто умел убивать и уже убивал.
– Что сделали с Марго? – задал он второй вопрос, без права на молчание.
– Проверку, – тут же последовала молчаливому приказу Лия. – Ей почти 11 – возраст, когда девочку уже могут выдать замуж. Поэтому ее проверили на девственность. Для женского обрезания возраст 11 лет уже большеват… хотя и такие случаи были. И как ты понимаешь, деликатным этот осмотр не был. Она все чувствовала, но ничего не могла сделать. Для любой женщины такой опыт – травмирующий, но для ребенка…. Да еще и который увидел… процедуру…. – ее передернуло.
Громов обернулся и обнял женщину, прижимая к себе. Так сильно, что даже желай она этого – не вырвалась бы. А она и не хотела. Уронила голову ему на грудь, вдыхая запах пота и кофе, злости и ненависти. Чувствуя силу в руках, которая сейчас была ей необходима. Это были не объятия любовников, это были объятия двух охотников, вышедших на охоту. И в этот момент Лия вдруг с пугающей ясностью поняла: она сделает всё. Абсолютно всё, что потребуется, чтобы Вадим нашёл этих зверей. Чтобы вытащил их на свет, загнал, уничтожил всю стаю, заражённую бешенством, до последнего. Без колебаний, без пощады, без права на повторение.
Раз и навсегда.
– Артем возвращается в Москву, – все так же не отпуская ее, сказал Громов, – скоро будет здесь.
– Он говорил с сестрой проводницы?
– Да. И везет ее. Я хочу, чтобы с ней поговорила ты, Лия. Ты знаешь, что спрашивать, что искать.
– Волков служил в ФСБ, – по-прежнему не поднимая головы отозвалась женщина.
– Не в отделе по борьбе с терроризмом. Если я правильно понял – ноги растут оттуда?
– Возможно, – Лия все-таки чуть отстранилась от него. – Пик вербовки женщин в ИГИЛ* пришелся на 2014-2015 годы, потом многие из них почуяли, чем дело пахнет. Часть вернулись и сели, всерьез и надолго, что правильно. Караулова***, например. Именно ИГИЛ рассылал массово своих эмиссаров и эмиссарок для вербовки в Европу, страны СНГ, Россию…. Но в 2019 году, при наступлении с одной стороны войск США и курдов с другой, ИГИЛ* начал сыпаться на куски. Тогда я была в Аль-Холе – каждый день туда привозили сотни и тысячи женщин и детей изуродованных этой организацией.
Громов осторожно потянул ее к дивану, садясь и усаживая рядом.
– То есть, это не ИГИЛ*?
– Вадим, ты себе представляешь, сколько на Земле ультраисламских группировок?
– Лия, я работаю с мин.обороны и не поверишь, даже Вагнерам поставки медицинских препаратов делал, но если ты считаешь, что я после этого знаю хоть что-нибудь о Востоке – ты сильно ошибаешься. Ровно поэтому я никак, вообще никак не могу связать себя, свою семью вот с этим….
– Вадим, – Лия закусила губу, – ты никакого отношения к исламу не имеешь, верно? У тебя нет родственников, близких, родных, кто мог бы быть связан с этим вот всем, так?
– Да! Мои родители – москвичи, бабушки и дедушки, одни из Москвы, другие из Харькова.
Лия молчала, просто глядя на него. Ничего не говорила. Ни единого слова. Просто смотрела.
– Нет…. Лия, она – немка… я уже говорил… она не имеет отношения к этому…
– Ты никогда не задавался вопросом, почему твой дом, Вадим, обставлен так? Золото, роскошь, белый цвет, пушистые ковры?
– Лия, это… Алиса просто любила такой стиль… допускаю, она не обладала вкусом в интерьерах…. Я, в общем-то и сам…. Не в восторге, но….
– Громов, – покачала головой женщина, – у твоей жены был потрясающий вкус и чувство стиля. Я видела ее работы, я знаю, что она выставлялась на сайте мастеров с эксклюзивными работами – они до сих пор есть в интернете с тысячами восхищенных отзывов. Алиса не просто была красивой женщиной, мамой двух замечательных малышек, она была художником, с тонким вкусом, с умением видеть и создавать красоту. Я сразу обратила внимание на обстановку твоего дома, Вадим. Возможно, это было еще одним триггером, почему я так злилась, находясь здесь. Все в этом доме кричит мне о других двух домах, где меня держали как рабыню. Как вещь, Вадим. Где у меня не было ни единого шанса на правду. И дело тут не во вкусе Алисы…. А в том, что она, создавая вам гнездо, вила его по образу и подобию….
– Лия, нет… – он вскочил с дивана и метнулся к столу, наваливаясь обеими руками на кресло.
– Вадим… я тоже не знала. Не знала, что у отца есть прошлое. И оно обрушилось на меня ударом по голове одним летним днем по пути домой из университета.
– Лия… – он качал головой, уже понимая разумом, что она права, но не желая принимать сердцем.
– Мария называла девочек львятами… это одновременно выдавало ее принадлежность к группировке, но и выдавало то, что детей она относит к ним же. По праву родства, Вадим. У ИГИЛ* были львята халифата – дети, рожденные там или привезенные матерями. У ХТШ** – львята единобожия. Но все они были связаны кровью с этими течениями. Кровными узами….
Громов молчал, навалившись обеими руками на столешницу – серый, невыразительный, со слипшимися от пота волосами. Некрасивый сейчас.
– Я… могу… позвонить…. – Лия облизала сухие, потрескавшиеся губы, – кое-кому. Знакомому. Попрошу попробовать найти информацию. Если ты дашь мне… разрешение и…. документы Алисы.
Вадим продолжал молчать, его руки дрожали от напряжения.
А потом он молча подошел к сейфу, набрал комбинацию цифр и достал оттуда пачку документов. Подержал в руках, а после – бросил на стол.
И вышел из кабинета, молча кивнув на них женщине.
* международная исламистская суннитская джихадистская террористическая организация. Действовала в 2013—2019 годах преимущественно на территории Сирии (частично контролируя её восточные территории) и Ирака (частично контролируя Ниневию и территорию «суннитского треугольника») фактически как непризнанное государство (провозглашённое как всемирный халифат 29 июня 2014 года) с шариатской формой правления и штаб-квартирой (фактически столицей) в сирийском городе Эр-Ракке. ЗАПРЕЩЕНА В РФ.
** Хайят Тахрир аш-Шам (ХТШ) – суннитская джихадисткая организация, участвовавшая в гражданской войне в Сирии на стороне сирийской оппозиции. ХТШ была признана террористической организацией в ряде стран, в том числе в США, Турции, России.
С декабря 2024 года после свержения династии Асадов и партии Баас фактически является правящей организацией в Сирии. Распущена 29 января 2025 (как группировка) и влита в сирийское министерство обороны для формирования новых вооружённых сил Сирии ЗАПРЕЩЕНА В РФ.
*** Варвара Караулова – россиянка, студентка МГУ, получившая известность из-за дела о попытке присоединиться к «Исламскому государству»*, осужденная за это и условно-досрочно освобожденная в 2019 году. Она пыталась выехать в Сирию в 2015 году, была задержана в Турции, осуждена за приготовление к участию в террористической деятельности и провела в колонии около 3,5 лет.
39
Она заняла место хозяина за столом, даже не заметив этого. Сначала просто просмотрела документы, оставленные Вадимом, задержавшись на паспортах Алисы – та была всего-то на несколько лет старше ее самой. Пролистала свидетельства о рождении, некоторые фотографии, которые, лежали в документах. На единственной фотографии матери Алисы они были вместе. Красивая темноокая женщина – без макияжа или с едва заметным, почти символическим, – и тонкая девочка-подросток стояли напротив Бранденбургских ворот. Снимок был явно любительский: слегка заваленный горизонт, выгоревшее небо, мягкие, не совсем чёткие контуры.
На женщине – простое ситцевое платье, скромное, без модных тогда вырезов и кричащих цветов; на девочке – такие же неброские туфли и аккуратно заплетённые длинные косы. Никакой боевой раскраски, столь расхожей в конце девяностых, никаких леггинсов, кислотных оттенков, блёсток и лака для волос.
Были несколько фотографий Алисы-студентки, но, как и на фотографии с матерью она разительно отличалась от сверстниц скромностью и закрытостью одежды, почти полным отсутствием макияжа и сдержанностью, которая ощущалась даже на снимках.
И всё же она выделялась везде. Не броско, не нарочито – как маленькая звёздочка, которую невозможно не заметить, даже если она старается не светить слишком ярко. Эти густые чёрные волосы, собранные или просто убранные назад, огромные тёмные глаза в обрамлении длинных ресниц, чёткая линия чуть полноватых губ – всё это притягивало взгляд, заставляя задержаться на снимке дольше, чем следовало.
На фотографии с Вадимом она стояла, обнимая его, чуть прижавшись боком, и смотрела на него с такой откровенной, безоглядной любовью, что у Лии защемило сердце – больно, остро, неожиданно. Этот взгляд не был позой или удачным моментом: он был живым, настоящим, тем, который невозможно сыграть.
Сам Вадим на снимке тоже выглядел совсем не так, как сейчас. Моложе, стройнее, с ясным, уверенным взглядом человека, ещё не знавшего, сколько ему придётся потерять. Он обнимал хрупкую девушку бережно и одновременно крепко – так, что без слов становилось ясно: никогда и никому он не позволит причинить ей боль. И его синие, как горные озера глаза, сияли любовью, нежностью и уверенностью в том, что рядом с ним – его женщина.
Почему-то захотелось плакать. Алия резко заморгала, подавляя в себе странные, иррациональные чувства, среди которых было то, чего она совсем не ожидала – зависть. Она завидовала Алисе, как только одна женщина может завидовать другой. Этой живости – когда мир ещё не успел обжечь. Этой лёгкости, с которой Алиса позволяла себе быть любимой. Уверенности, что ты любишь и тебя любят в ответ, без оглядки, без страха, без необходимости всё время быть сильной. Той любви мужчины, которая окутывала её с головы до ног, как тёплый воздух, как защита, как дом. Всему тому, чего жизнь методично, безжалостно лишила саму Лию.
И с болезненной, физической ясностью она вдруг поняла: так, как на Алису, на неё уже никогда никто не посмотрит. Никогда. Этот взгляд возможен только однажды – в определённое время, в определённом возрасте, до того, как мир успевает сломать.
Как и у Алисы, у Лии уже была любовь – настолько сильная и яркая, что после неё всё остальное кажется бледной копией, компромиссом, привычкой. И она больше не повторится. Не потому что она не заслуживает – а потому что такие вещи случаются лишь один раз.
У неё будут мужчины. Возможно, когда-нибудь будет семья. Будет уважение, привязанность, партнёрство, общий быт и совместные решения. Но любви – той самой, всепоглощающей, слепой и абсолютной – больше не будет. И от этого понимания стало тихо и пусто внутри.
И пришло понимание, что иного она не хочет. Лучше останется одна, чем заменит любовь на привычку.
Невероятным усилием воли заставила себя сосредоточится на делах. Захотелось вдруг бросить все, собрать свои вещи и уехать. И если там, в темных переулках Москвы ее поджидает убийца – она готова сказать ему спасибо.
Уронила голову на руки и вдруг тихо заплакала. Так, как не позволяла себе уже много-много лет. Она плакала не от боли и не от страха, не от усталости, которая давно стала фоном её жизни. Она плакала от простой, человеческой, женской слабости – той, которую когда-то сознательно вытравливала из себя, считая роскошью, недопустимой роскошью. Слабости хотеть быть любимой, быть чьей-то, позволить себе нуждаться не только в силе, но и в тепле.
Но слезы прошли, уступив место усталости и опустошению. Им Лия была даже рада – они были привычными, знакомыми чувствами. Подняла голову от стола, вытирая глаза и стараясь взять себя в руки. Громов мог вернуться в любой момент, и меньше всего ей хотелось, чтобы он видел ее такой.
Тяжело вздохнула, понимая, что и предстоящий разговор легким не будет.
Свен взял трубку сразу, ответив на своем немного резком английском. Он словно ждал ее звонка, хотя они не говорили уже больше полугода.
– Свен… добрый вечер.
– Лия, – он узнал сразу. И сразу, голосом, дал понять и обиду и радость. – Рад тебя слышать.
Оба замолчали, не зная, что еще сказать друг другу. Они слишком хорошо изучили друг друга для пустых слов, а прощальные были сказаны почти восемь месяцев назад, у ворот лагеря в Сирии. Щеки женщины начинали лихорадочно гореть.
– Я слышал, у тебя неприятности, – первым начал Свен, – я могу приехать, если нужно.
Он всегда был слишком честным, слишком благородным.
– Нет… то есть да. Я… совершила ошибку, Свен. Серьезную. И теперь ее исправляю, – Лия выдохнула, справляясь со смущением. – Знаю, что не могу тебя ни о чем просить….
– Лия!
В кабинет вошел Громов, и его обращение слилось со словами Свена, когда они одновременно позвали ее по имени. Алия тут же сделала знак Вадиму молчать. Тот молча кивнул головой, поставил перед ней кофе и сложенные на блюдце конфеты и сел рядом.
– Лия… – снова позвал Свен. – Знаешь, твоя гордыня, твое нежелание просить помощи…. Ты даже сейчас из себя это выдавливаешь! Это невероятно раздражает! Я знаю тебя не один год, Лия. И ты знаешь, что я к тебе чувствую, но продолжаешь относиться ко мне как к… – он замолчал, подбирая слова на английском.
Громов приподнял брови в немом вопросе.
– Да, Лия, – слышалось в голосе молодого немца раздражение, – до меня дошли слухи, что ты в беде. Я могу помочь, могу приехать, могу даже ваших адвокатов нанять…. Но ты….
– Мне не нужны адвокаты, Свен, – пробурчала Алия, стараясь не смотреть на Громова, который покачал головой, соглашаясь со словами Фергюссона. – Мне нужна помощь другого рода. И не факт, что ты согласишься.
– Тебя шантажируют, и тебе нужно перевезти контрабандой оружие, наркотики или девочек? – без тени иронии уточнил Свен.
Алия онемела.
– Э… – вырвалось у неё.
– Могу подумать о маршрутах, – как ни в чём не бывало, всё тем же спокойным, деловым тоном продолжал Свен. – Через Балканы сейчас рискованно, но есть альтернативы.
– Э… нет. Нет! – Алия резко подняла голову. – Господи, Фергюссон, что ты вообще несёшь?!
– То, чего ты заслуживаешь за своё молчание, – отрезал он. – Хватит ходить вокруг да около. Выкладывай. Чем я могу помочь?
– Найти информацию о человеке, – Лие показалось, что Громов сейчас поаплодирует ее собеседнику.
– Что за человек?
– Женщина. Алиса Шульц. Дата рождения 19 мая 1987 года. Отец Витольд Шульц, мать Марта Шульц. Документы и паспорт я могу отправить тебе сообщением. К сожалению, – Лия не смотрела на Вадима, – она уже умерла, поэтому….
– Я понял, – она поняла, что он записал ее слова.
– Свен, – Лия облизала губы, – я… я думаю, что эта женщина… это может быть не ее настоящим именем.
– Ого, вот это уже интереснее….
– Да. Дело в том, что….
– Ты просишь меня проверить ее по…. Всем каналам, так?
– Да. Делать запрос через наши спецслужбы вашим – это почти не реально. Но что-то в прошлом этой девушки ведет ниточками к событиям в настоящем. И к той истории, в которую влезла я сама, Свен.
– Лучше б ты меня о контрабанде попросила, – пробурчал Фергюссон.
– Свен… я…
– Лия, угомонись. Я сделаю, что могу. Высылай все, что у тебя есть. Но это потребует времени. Ненавижу работать по таким вещам….
– Спасибо, – выдохнула Лия.
– Пока не за что…. намекни, женщина, хоть что искать. В каком направлении?
– Если бы я знала, Свен. Ищи связь этой женщины с Востоком. Ближним Востоком. Больше я сама не знаю.
– Ну просто море информации… – прокомментировал Фергюссон. – Ладно, посмотрим, что можно сделать. Алия?
– Что?
– Как все закончится…. Приезжай. Знаю…. Лия, я не настаиваю ни на чем. Просто приезжай в гости. Отдохнешь. Угощу тебя пивом и колбасками….
– Я не пью пиво…
– Такое будешь пить. Его любят даже те, кто не любит.
Алия устало потерла шею, и вдруг подумала – почему нет? Может, Свен и прав – он мог дать ей то, чего так не хватало в ее жизни – стабильность и тепло. Не горячую любовь и всепоглощающую страсть, а уважительное, ровное, надежное чувство.
– Я подумаю…. – услышала она свой ответ, как бы со стороны.
И тут же ощутила на себе тяжелый взгляд Громова. Настолько тяжелый, что он заставил ее слегка поежится.
– Хорошо, – услышала, как улыбнулся Свен. – Присылай документы, Алия.
Но стоило ей положить трубку, как Громов тут же задал вопрос.
– Любовник?
– Друг… – вырвалось у неё слишком быстро. – Это что за вопросы?
– Друг, значит… – протянул он, и уголок его рта едва заметно дёрнулся. – Ну-ну.
– Вадим, это тебя не касается! – она резко вскинула голову, чувствуя, как раздражение снова поднимается волной, вытесняя усталость.
Он не ответил сразу.
Медленно поднялся из-за стола, и Алия уловила это движение скорее по изменившемуся ощущению пространства, чем по звуку. Обошёл стол неторопливо, лениво, намеренно растягивая секунды, а затем остановился прямо за её спиной. Кресло, в котором она сидела, слегка скрипнуло, когда он наклонился, упираясь ладонями в подлокотники по обе стороны от неё.
Он оказался слишком близко.
Настолько, что она почувствовала его дыхание на шее, тёплое, ровное, задевающее кожу, скользящее к уху.
– Я ужасно рад, – прошептал ей на ухо, – что ты не любишь пиво. Заметь, кое-что общее у нас с тобой уже есть.
– Вадим…. – она хотела чуть отстраниться, потому что от горячего дыхания мурашки пробежали по руке, шее и даже ногам. – Ты что, ревнуешь? – она посмотрела ему в лицо.
– Да, – просто ответил он. – И что?
– Громов, напоминаю, ты мне никто…. И…
– Все в мире меняется, Лия. Еще неделю назад ты сломала мне нос. А сейчас я обнимаю тебя, и ты не вырываешься. Ты можешь кричать сколько угодно на что я имею права, на что нет, но запретить мне что-либо ты не можешь. Смирись.
Он тут же отошел от нее и снова сел напротив.
– Артем вернется ночью, – продолжил разговор как ни в чем не бывало. – Тебе нужен отдых.
– Я дождусь его, – Алия сделала снимки документов и отправила сообщение.
