Текст книги "Незаконченная жизнь. Сокол (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)
43
Вместе с Вадимом, попросив Галину присмотреть за девочками, Лия поднялась в кабинет, накинув на себя пушистый халат. Судя по голосу Свена – разговор обещал быть серьезным.
Он ответил сразу же, окинув женщину беглым взглядом. Немного уставший, с добрыми, но серьезными глазами.
– Помешал? – спросил, кивнув на халат.
– Нет, – улыбнулась Лия, бросив быстрый взгляд на Вадима, который устроился на диване. – Прохожу реабилитацию. Есть новости?
Фергюссон вздохнул.
– В общем, Алия, задала ты мне задачу…. – он поморщился. – Лучше бы и правда разговор шел про контрабанду.
– Не томи, Свен… – попросила Лия, глядя как Вадим закусил губу.
– Ладно. Начал я работу стандартно – решил посмотреть вашу леди по базам данных полиции – благо знакомых там много. И в общем-то, никаких странностей не обнаружил, все ровно то, о чем ты мне и говорила. Алиса Шульц, родилась в Гамбурге в 1987 году. Мать – Марта Шульц, работала учительницей немецкого и истории в одной из местных школ, но с рождением дочери ушла в декрет и больше на работу не вернулась – стала домохозяйкой. Умерла в 2006-м, рак. Отец – Витольд Шульц, поляк по происхождению, водитель-дальнобойщик, умер в 1998-м – авария на трассе. В том же году мать с дочерью переезжают из Гамбурга в Берлин. Пока всё предельно понятно, классическая история.
А вот дальше начались странности.
Свен сделал паузу, перелистнул страницу в своих записях.
– Царапнуло меня в первую очередь то, что молодая, по всем параметрам здоровая женщина после рождения ребёнка остаётся дома, а не выходит на работу. Ну ладно, такое бывает, ничего страшного… Хоть семья и не богатая. Но вот беда, Лия: по приезду в Берлин она тоже не выходит на работу, продолжая заниматься только дочерью. Смею предположить, что Витольд не мог оставить им столько денег, чтобы матери вообще не нужно было работать. Кстати, семья ещё и пособие по потере кормильца получала, плюс социалку. Учительница в Германии работу себе найдёт всегда – у нас с этим проблем нет. Школы, репетиторство, курсы… Но Марта Шульц нигде не числится. Ни официально, ни по налогам.
Он развёл руками и почесал нос – привычка, которая появлялась у него, когда он подходил к главному.
Лия не торопила, ожидая дальнейших слов, Громов встал с дивана и подошел к окнам.
– Все это меня смутило, я начал искать не только вашу Алису, но и следы ее матери. Поехал в Гамбург, в ту школу, где она работала до замужества и до рождения дочери. Поспрашивал сторожил. И вот тут действительно начались чудеса. Шульц, урожденная Штаймер, действительно работала в школе, преподавала в младших классах. Ее вспомнили пара коллег, и даже нашли мне общие снимки. Сравни, Лия, – он открыл на ноутбуке файл, где были приложены две фотографии: одну он получил от Алии – девочка и женщина на фоне Бранденбургских ворот, а вторая – сделана в школе – две женщины около кучки детей.
– По указанию фрау Мёллер, – прокомментировал Свен, – та женщина, что справа – фройляйн Штаймер…. То есть будущая Марта Шульц.
Лия ощутила, как Вадим в два шага оказался у неё за спиной и наклонился через неё к экрану ноутбука. Его дыхание коснулось её влажных волос, рука опёрлась о спинку кресла рядом с её плечом – не касаясь, но так близко, что тепло его тела ощущалось даже сквозь халат. Она замерла, не поворачиваясь.
Обе женщины были в чем-то похожи – темноволосые, тонкие, среднего роста, но на этом сходство и заканчивалось. Разные черты лица, разная улыбка. Около уха заматерился Громов.
На экране снова возникло лицо Свена – он явно собирался продолжить, но вдруг замер, увидев Вадима.
– Эээ… – Свен замолчал на полуслове, приподняв бровь. – Простите…
– Свен, это – Вадим Громов, – тут же, вздохнув про себя, представила мужчин Лия, – он, – на секунду она замялась – муж…. Бывший муж Алисы.
– Соболезную, – суховато отозвался немец, окидывая Громова оценивающим взглядом. Тот выпрямился и ответила так же сухо:
– Спасибо. Похоже я знал о своей жене меньше, чем хотел бы…. – взял кресло и подвинул к Лие, садясь почти в плотную и уже не таясь, положив свою руку на подлокотник ее кресла.
– Бывает… – Свен вопросительно посмотрел на Алию, та поморщилась, как от зубной боли, и попросила продолжать.
– Как видишь…. Видите, – поправился немец, – эти женщины хоть и слегка похожи – но точно два разных человека.
– Не могло быть ошибки, Свен? – тихо спросила Лия. – Фото старые, качество…
– Лия, мне дали несколько фотографий, – терпеливо ответил он. – они все есть отсканированными, я их тебе отправлю, но там явно видно, что две Марты – два разных человека. Разные черты лица, разрез глаз, даже форма ушей отличается. Я наложил фото друг на друга в программе – совпадений по ключевым точкам меньше шестидесяти процентов. И знаешь, что самое интересное? Следы настоящей Марты Штаймер обрываются в 1987 году. Её нигде нет после этого. Она просто пропала. А поскольку была одинокой сиротой – родители погибли в автокатастрофе в 1965-м, – никто особо не удивился и не искал. Близких подруг не было, в школе только приятельствовала с коллегами. Фрау Мёллер сказала, что Марта очень хотела переехать в Берлин, поэтому, когда подала заявление об уходе – никто не держал, не расспрашивал. А про Витольда Шульца они вообще впервые услышали от меня, Лия. Ни свадьбы, ни праздника, ни слухов – ничего. В местной больнице и роддоме никто не помнит о рождении Алисы в те годы. Хотя, конечно, столько лет прошло… записи могли потеряться.
Свен сделал паузу, отхлебнул из кружки.
– Но вот что точно странно: с 1987 по 1998 год Марты словно не существовало в природе. Ни налогов, ни медицинских карт, ни регистраций, ни путешествий, ни выездов за границу. Алиса не ходила в садик и в школу – её нет в базах детских учреждений ни Гамбурга, ни Берлина того периода. Её не помнят в органах опеки, хотя по закону они должны были проходить проверки, если ребенок не ходит в детский сад. Полная пустота. Понятно, что Алиса могла находиться на домашнем обучении, это не запрещено, но в больницы-то она должна обращаться! И да, по документам она проходила мед осмотры раз в год, но в реальности девочку никто из врачей не помнит. То есть по документам – она есть, а в реалии – ее нет. Ни ее, ни ее матери.
Вадим наклонился ближе к экрану – его плечо теперь твёрдо прижималось к плечу Лии. Она почувствовала, как он сжал челюсти.
Фергюссон покачал головой. Лия чуть отстранилась от Вадима, сверкнув на того глазами.
– Я пытался найти хоть что-то по Витольду, – продолжил немец, – но там совсем глухо как в танке. Работал, якобы, по всей Европе – возил продукты от польской компании. Прости, родная, – он подчеркнул обращение, – в Польшу времени съездить не было. Да и сдается мне – не будет, или с тем же успехом, что и с Мартой. Как ты понимаешь, провернуть такое под силам только или очень высокопоставленным людям или… спецслужбам Германии. Или, Сокол, высокоорганизованной преступной группировке.
– Твою мать…. – прошептала женщина, откидываясь на спинку кресла и с размаху налетая на руку Громова, который тут же приобнял ее за плечи. Она посмотрела на него – он был белее мела, только синие глаза жили на восковом лице.
– Это… все, Свен?
– Нет, – ответил он и вдруг ухмыльнулся – криво, без радости, но с каким-то мрачным удовлетворением. – Эти сведения я раздобыл довольно быстро – стоило только сопоставить факты и покопать в открытых архивах. Но вот обращаться к нашим… службам… на это нужно много времени, Лия. Даже с моими связями и знакомствами в BfV* и полиции. Я запустил к ним щупальца – тихо, через старых друзей, – но параллельно, Сокол, полагаясь только на твою интуицию, я связался с нашими организациями, которые занимаются проблематикой ближнего Востока. Помогают беженцам, организуют обучение и т.д. Лия, действовал просто, чтобы не сидеть без дела. И утром от одной из них пришел ответ. Они узнали женщину на фото.
– Алису?
– Марту. Но настояли на личной встрече, поскольку сведения…. Скажем так… Лия, я не уверен в них. Но шар будет уже на вашей стороне, потому что Марта Шульц – Штаймер, вовсе не Марта. А некая Мадина Юсупова. Жена чеченского полевого командира Рустама Юсупова, воевавшего в первую чеченскую на стороне боевиков.
Кружка с кофе выскользнула из рук Лии, с треском упала на пол и разбилась на мелкие кусочки. Она видела, как расширяются глаза Вадима, как по виску катиться капелька пота, как резко стискивает он свое горло и во все глаза смотрит на фотографию своей жены. Алисы… или не Алисы.
Свен помолчал некоторое время, давая возможность обоим выдохнуть.
– Они отдали мне старые фотографии, сделанные сотрудниками НКО, работавшими в Чечне в тот период, – продолжил он тихо. – На одну из них случайно попала и Мадина. 1995 год, после штурма Грозного. На её руках – девочка, которую, по словам очевидцев, спас от огня кто-то из ваших – он тоже есть на фото, в гражданском, возможно, переговорщик или журналист… Да у вас там тогда такая мясорубка творилась, что сейчас и не понять, что там было на самом деле.
Если хочешь моё мнение – я думаю, что это всё правда. Тогда, в 1998—99 годах, многие полевые командиры переправляли семьи в Европу под видом беженцев. Получали политическое убежище, новые документы, полную защиту по программе переселения. Этим и объясняется лакуна в одиннадцать лет: настоящая Марта – одинокая женщина без родных – либо умерла, либо исчезла, либо… её убрали. А её личность передали той, которую хотели спрятать и защитить. Мадина с девочкой въехали по легенде «Марта и Алиса Шульц», и с тех пор жили тихо, под прикрытием.
Вадим наконец выдохнул – резко, прерывисто. Рука его, всё ещё лежавшая на плече Лии, соскользнула вниз и сжала её ладонь – сильно, до боли. Пальцы у него были ледяные.
– То есть… – голос его сорвался, – Алиса… с детства из той семьи? Из Чечни? И всё это время…
– Не просто из семьи, – тихо сказал Свен. – Если это правда, то она – дочь или приёмная дочь одного из командиров. Смотрите сами, если мне не верите….
Он раскрыл фото. На фоне полуразрушенных зданий стояла женщина – Мадина. Осколки, тела, руины. Ей подавал воду молодой мужчина, молодой парень в гражданской одежде, держа на руках девочку 8-9 лет. Руки Мадины тянулись к дочери – маленькому, чумазому, насмерть перепуганному эльфику.
Глаза Лии в упор смотрели только на мужчину с фото. В голове билась кровь, в ушах шумело, пол ходил ходуном под ногами. Она видела и не могла поверить.
Рядом хрипло ругался Вадим.
Она медленно встала, не слыша слов Свена, не видя удивленного взгляда Вадима, медленно пошла из кабинета, не замечая куда идет. Ее колотило как в лихорадке, зуб не попадал на зуб. В голове разливалась дикая, непереносимая боль – от затылка ко лбу.
Дошла до туалета, и ее начало рвать. Долго и мучительно. Из глаз катились слезы – она хохотала.
– Лия, открой! Открой сейчас же! – в двери колотил Вадим, а ей было все равно.
Там, на фотографии 95 года, на руках Алису или не Алису, держал Андрей.
Андрей Резник.
* Федеральное ведомство по охране конституции Германии (нем. Bundesamt für Verfassungsschutz, BfV) – спецслужба внутреннего назначения в Германии, подчиняющаяся министерству внутренних дел.
44
Она провела пальцем по напечатанной фотографии. Каким же он был красивым. Каким сильным и смелым, даже в 19 лет. Он держал на руках девочку, сжавшуюся в комочек, и она, улыбалась ему едва заметно. Чувствовала, что его руки могут защитить ее от страха, огня и боя. И снова, как тогда, глядя на молодую Алису и Вадима, ощутила прилив необоснованной, но острой ревности. Потому что у нее, у Алисы, были эти мгновения с ним.
Тяжело вздохнул сидящий в кресле Всеволод, тоже смотревший на сына. Молодого, полного огня и энергии.
Громов просто стоял у окна и смотрел на раскинувшийся перед ним больничный городок сквозь серую хмарь октября. Осунувшийся, с плотно сжатыми губами, с впалыми щеками, он мало что говорил со вчерашнего вечера.
Лия открыла ему двери, заставила себя сделать это, однако не позволила и пальцем прикоснуться. Сказала только, что все в порядке. И сама себе не поверила.
Он не настаивал. Ушел к себе, попросив Галину присмотреть за девочками, которые интуитивно поняли, что отцу нужно время. Лия заставила себя улыбаться им, даже поужинала вместе с ними, но и сама ощущала себя словно погруженной в болото. Поцеловала на ночь Адриану, помогла Марго переодеться в свою футболку с красным крестом, которую девочка носила ночью, и ушла к себе. Услышала как зашел к дочерям и Громов, но надолго не остался. А рано утром разбудил ее, и они поехали в больницу к Всеволоду, не проронив по дороге ни единого слова.
Снова вздохнул Всеволод.
– Мадина…. Мадина Юсупова. Жена полевого командира Рустема Юсупова…. Зверь он. Жестокий, озлобленный и принципиальный зверь. Многие наши ребята от его бригады смерть приняли. Мастер засад. Он тогда под Шамилем Басаевым ходил… его бригады отступали последними из Черноречья…. Как сейчас помню ту зиму и весну. Сколько крови… сколько огня. Бои шли прямо в городе… Я тогда участвовал в переговорах о перемирии, нужно было забрать наших убитых и раненых…. Андрюха поехал со мной. Ему девятнадцать всего было, учился в МГИМО на международника, ему там вообще не место было. Я отговаривал: «Сын, сиди в Москве, учись». А он настоял. Уже тогда… понимал, насколько преступной была та война – с обеих сторон. Перемирие нарушалось постоянно: то наши авиацию вызовут, то их снайперы стрелять начнут. И в один момент он крик услышал. Горело административное здание на площади Минутка – оттуда совсем недавно боевиков выбили, штурм был жестокий. А в окне первого этажа – девочка. Маленькая, лет семи-восьми. Как она туда попала – ума никто приложить не мог. Откуда ж мы тогда могли знать, что это Амина Юсупова – дочь Рустема? Он рванулся туда, не слушая никого. Выбил остающееся стекло – оно уже было наполовину выбито от взрывов – и вытащил её. Передал на руки матери, которая выбралась сама по лестнице – женщина в длинном платье, платке, вся в копоти. Отвёл их в безопасное место, за нашу линию. Видимо, там это фото и было сделано – в Грозный тогда приезжали и международные наблюдатели из ОБСЕ, и журналисты, а может кто-то из Красного Креста щёлкнул.
Всеволод помолчал, потёр ладонью грудь – там, где сердце.
– Я ему потом кричал: «Ты с ума сошёл?! Там же могли снайперы быть!» А он только пожал плечами: «Пап, ребёнок же». И всё.
– Как вы ему позволили? – глухо спросила Лия.
– Лия, – поднял старик бесцветные глаза, – кто ему что мог запретить? Тебе ли не знать это? Он ведь и спорить бы не стал, сам бы поехал…. Если Андрей что решал…
В носу закололо так, что Лия быстро заморгала, подавляя слезы. Она знала своего Андрея, слишком хорошо знала. Слеза капнула на снимок, и она быстро стерла ее рукой.
– Мы только позже узнали, чью дочь вытащил Андрей из огня, – тихо продолжил старик. – Через пару недель, когда списки пленных и пропавших сверяли. Кто-то из наших разведчиков доложил: мол, Юсупов свою семью ищет, жена с дочкой пропали во время штурма. Но оно и к лучшему, что мы тогда не знали. Неизвестно ещё, что наши бы с девочкой и её матерью сделали, если б узнали, кто они. Война стирает всё человеческое, оставляет только ненависть. Они ненавидели и убивали нас, мы – их. Без разбора, без лица. Я сам видел, как хорошие ребята – те, что дома женам письма писали, матерям звонили – после потерь теряли голову. Стреляли в кого попало, жгли дома, не разбирая, есть там боевики или просто старики с детьми. А их – тоже. Засады, мины, подвалы с заложниками… Война убивает мораль быстрее, чем людей. Сначала оправдываешь себя: «Это враг». Потом – «Это за наших». А в конце уже просто убиваешь, потому что иначе нельзя выжить. Человечность уходит первой – она мешает. Остаётся только зверь в каждом. И если б мы тогда знали, кто эта девочка… – он покачал головой. – Андрей никогда зверем не был…. Он бы… погиб, ее защищая. И не важно от кого.
Громов повернулся к ним в пол оборота. По каменному, мертвому лицу Лия видела, что он едва сдерживается.
– Амина, значит? – только и уронил он.
– Да. Амина. Кто бы мог подумать… – Всеволод снова посмотрел на фотографию в руках сына, пальцы его слегка дрожали. – Кто бы мог предположить… Неисповедимы пути Господни… Андрей потом пытался её найти – через Красный Крест, через знакомых в ОБСЕ. Хотел удостовериться, что с ней всё в порядке, что не зря рисковал…
– Мы сейчас не о вашем сыне говорим! – жёстко оборвал старика Громов, голос сорвался на рык. Он шагнул вперёд, глаза вспыхнули. – Что стало с Аминой?!
– Громов! – рявкула Лия.
– Это не вечер памяти, Алия! – он зло посмотрел на нее. – Это моя жизнь! После потоскуете о своем… – он запнулся и замолчал, сдерживаясь.
– Никто не знает, Вадим, – вздохнул старик, не злясь на Громова и удерживая от выпадов Лию одним движением руки. – Девочку не нашли. И мать ее тоже. Судя по всему, их нашел Рустем. Он тогда ещё был жив – тяжело ранен, но выжил. В 1998—2000 годах многие полевые командиры своих родных прятали – вывезли в Европу, в Турцию, в Эмираты. Под видом беженцев, через гуманитарные коридоры. Получали убежище, новые документы. Федералы их не трогали – слишком много шума международного. А свои… свои помогали. Мадина с Аминой просто исчезли из всех списков. Как будто растворились.
– А что с Юсуповым?
– С ним сложнее. После первой кампании он на дно залёг – ушёл в подполье, лечился от ранений, собирал остатки отряда в горах. А с началом второй, в 1999-м, снова вынырнул – присоединился к Басаеву и Хаттабу. Был у них чем-то вроде связного и идеолога: координировал поставки из-за границы, проповедовал ярый ваххабизм среди молодых боевиков. Говорили, что он лично вербовал в джамааты, учил, что «джихад – обязанность каждого правоверного», что федералы – кафиры, а вся Россия – дар аль-харб, земля войны. Его отряд специализировался на засадах в Аргунском ущелье и на трассах – много наших конвоев там полегло в 2000—2002 годах. Жестокий был, принципиальный – пленных не брал, села зачищал под корень, если подозревал в сотрудничестве с федералами. Больше, прости, сейчас ничего сказать не могу.
В палате повисло тяжелое молчание, перебиваемое только писком медицинских приборов и забарабанившим по стеклам дождем.
– Он мог после войны уйти в Турцию или Эмираты? – спросила Лия.
– Легко, – кивнул Всеволод и посмотрел на Громова. – В те годы многие так делали. После второй кампании, особенно в 2000—2004-х, когда федералы начали жёстко давить, командиры среднего звена и их семьи уходили через Турцию – там были свои каналы, мечети, диаспора. Стамбул был перевалочным пунктом: оттуда либо в Европу под видом беженцев, либо в Эмираты, в Катар – там деньги крутились, спонсоры из залива. Юсупов, если выжил после ранения, вполне мог осесть там на время. Вадим, если твои дочери – внучки Юсупова, то без федералов тебе с этим не справиться. Твои возможности велики, но, прости, не дотягивают.
– Куда мне до вас, Резников, – огрызнулся тот, наваливаясь кулаками на подоконник.
– Если тебя это успокоит, – ровно ответил Всеволод, – моих тоже. Я могу позвонить кое-кому, но подозреваю встречу с ним ты и сам организовать смог, и гораздо быстрее меня. Когда?
Громов молчал. Потом резко развернулся и посмотрел на старика.
– Через три дня назначили.
– Хорошо, – тут же ответил Всеволод. – Оставьте мне информацию – я тоже переговорю с людьми. И с вами на встречу хотел бы поехать. Это возможно, Вадим?
Громов кивнул головой, ни на кого не глядя.
Лия понятия не имела, что происходит у него в голове, но видела того Громова, с которым познакомилась в августе на проселочной дороге. И это пугало.
– Нам бы…. – она облизала губы, – переводчика. С арабского. Не дает мне покоя эта надпись, которую Асия оставила….
Всеволод посмотрел на женщину и кивнул.
– Сходи-ка, дочка, принеси мужикам чаю. Тебя не затруднит? – он приподнял брови, явно выставляя ее за двери.
Возражать Алия не стала.
45
Домой они вернулись в том же молчании, что и утром.
Не было слов – и, что хуже всего, не было эмоций. Пустота, тягучая и вязкая, словно густой туман, заполняла салон машины и следовала за ними до самого порога дома. Лия даже не стала спрашивать, о чём они говорили с Всеволодом: она знала, что ответа не будет, и знала, что сам вопрос прозвучит глупо и неуместно.
Ади и Марго ждали их возвращения обе. Обе кинулись навстречу, обнимая сразу, отчаянно, будто надеялись, что эта поездка сумеет стряхнуть с дома вчерашнюю тяжесть – ту, что сковывала его невидимыми нитями, проникала в стены, в коридоры, даже в голоса персонала. Но чуда не произошло.
Галина выглядела бледной и уставшей, с тем выражением лица, которое появляется, когда человек давно не отдыхал и боится задать лишний вопрос. Даже Лариса – обычно веселая и многословная – старалась говорить как можно меньше. Когда Лия позже спустилась на кухню за таблеткой аспирина – голова болела нещадно, – дом встретил её странной, настороженной тишиной, в которой каждый звук казался слишком громким.
Вадим старался. Это было заметно – и оттого ещё тяжелее. Каждое усилие, каждый разговор с детьми давались ему с явным трудом, словно он заставлял себя улыбаться и отвечать, преодолевая внутреннее сопротивление. Девочки чувствовали это первыми. Они не знали, как подойти к отцу в эти дни, и держались настороженно, будто опасались спугнуть его ещё глубже.
Он ушёл в себя. Говорил мало, работал много, подолгу запираясь за закрытыми дверями. Часто звонил, вызывал к себе Артёма, отдавал короткие, чёткие поручения, но Лие не сказал ни слова – ни объяснения, ни намёка, ни даже раздражённого отмахивания.
На третий день она не выдержала.
Дождавшись, пока девочки улягутся, поцеловав каждую из них, дождавшись их привычного разговора с Громовым перед сном, Лия вышла в коридор и подошла к двери кабинета, надеясь, что, несмотря на поздний час, Вадим всё ещё там.
Но кабинет оказался пуст.
Она тяжело вздохнула и, помедлив всего секунду, направилась к его спальне. На секунду замерла перед дверями, надеясь услышать хоть что-нибудь. А потом постучала.
Громов открыл не сразу.
– Лия? – в голосе прозвучало искреннее удивление.
– Разбудила?
– Нет, – после короткой паузы ответил он и, не говоря больше ни слова, отступил в сторону, пропуская её внутрь.
Комната оказалась большой и неожиданно светлой, несмотря на поздний час. Мягкий рассеянный свет шёл от бра по обе стороны кровати, ложась тёплыми пятнами на пушистый ковёр. Кровать была полностью заправлена и это сразу выдавало: хозяин так и не ложился спать.
У большого окна стоял небольшой туалетный столик. На нём – флакон духов и фотография в рамке: вся семья, застывшая в моменте, когда ещё всё было целым – мелкие, едва заметные следы чужого присутствия. Точно хозяйка вышла и вот-вот вернется обратно, выгоняя непрошенную гостью.
Алия незаметно поежилась.
– Как только все закончится, – Вадим налил ей немного коньяка, – здесь будет ремонт. Во всем доме будет. Хватит с меня этого…. – он не закончил, враз опустошив свой стакан.
– Хватит, Вадим, – Лия поставила свой стакан на туалетный столик Алисы, – достаточно.
– Что именно, Алия Руслановна? – невесело усмехнулся он. – Расскажи мне, госпожа Резник.
Фамилия острым стилетом прошлась по груди, вскрыв застарелую боль.
– Я – не Резник, – тихо ответила она, – так и не успела ею стать.
– Не важно, – отмахнулся Вадим. – Не важно, как ты зовешься, Алия, ты – Резник до мозга костей. Принадлежишь им, их семье, их роду. Такая же как они – сильная и благородная. Ты даже свои ошибки умудряешься сделать своими победами. Ведь не попадись ты на пути этой суки…. История с помешанной, влюбленной идиоткой прокатила бы у всех: у следаков, у Волкова, даже у меня. Красиво они меня обыграли – кто поверит богатому самодуру – кажется так ты обо мне думаешь – что он не затащил в постель копию своей жены? Нашлись бы даже те, кто ей посочувствовали…. Ведь так? – он плеснул себе еще, но пить не стал.
– Вадим, ты сейчас несешь…
– Что? Глупость? Да вся моя жизнь, Лия, одна сплошная глупость! И вранье! Подлое, наглое, расчетливое вранье, Резник, – он снова назвал ее так, очевидно пытаясь раздраконить. – Семья не врача, не бизнесмена, семья террористов! Ух! Как звучит, да? Вся моя жизнь – ложь. Тринадцать лет жизни без единого слова правды. Я жил с ней, я с ней спал, целовал по утрам, уходя на работу, обнимал ночами, согревая. Любил её так, как не любил никогда и никого. Когда она умерла – с ней умерла часть меня. Лучшая моя часть, Лия. Или я так думал…
– Я ведь всегда был таким, – продолжал он мёртвым тоном, глядя в стену над её головой. – Не мог пройти мимо раненого животного – подбирал, лечил, выхаживал. А в драках легко мог выбить противнику зубы или сломать ребро. Без малейшего сожаления. Четко зная, как сделать больно. Я чувствую удовольствие, когда вижу спасённую жизнь, когда проходит успешно сложная операция, когда мои руки уверенно вскрывают человека и возвращают его к жизни. Но при этом, Лия, я с тем же спокойствием могу и сломать кости. Нет, не радости не чувствую, не удовольствия, но и отвращения не испытываю. Я ломал тебе кости – и не чувствовал стыда или сочувствия. Только знал, где ударить, чтоб было максимально больно, но, чтобы ты не умерла от шока. Точно и аналитически.
Женщине стало зябко от этих слов, но она упорно молчала, давая выговориться до конца.
– Но при этом, когда ты первый раз пришла в мой кабинет – вся в синяках, еле держась на ногах, – мне хотелось убить самого себя за это. С Алисой... эта моя особеннность отступала, засыпала, замирала. Она улыбалась мне и я почти верил, что нормальный, что меня можно любить. А она врала мне в лицо. Говорила, что любит… Лия, я как конченый идиот учил её языку. Каждый вечер. Смеялись над её акцентом, над моими ошибками в немецком. А ночью на русском шептал, что люблю. Даже не признавшись ещё в глаза, каждую ночь говорил ей об этом. Думал, что она спит и не слышит. А она… всё понимала. И молчала. Каждый день, каждый месяц, год за годом…. Ложь о семье, ложь о себе… наверное, ложь и о нас…. Я теперь вообще не знаю – любила ли она меня, хоть немного. Или же я, наша семья, наши девочки – все это было частью ее плана. Ее идеи, сути которой я даже не понимаю…
– Не обязательно, – ответила Лия. – Ты не думаешь, что она врала, потому что боялась?
– Меня? – Вадим отшатнулся от нее и побледнел. Сама того не зная, Лия ударила по самому больному месту и вдруг отчетливо поняла это. Перед ней сидел человек, который всю свою жизнь боялся самого себя – того, на что способен, того, что может выключить эмоции, как выключатель, и сделать больно без единого угрызения совести.
– Нет, – покачала головой. – Не тебя. Ты не зверь, не психопат и не садист. Ты умеешь отключать эмоции, когда этого требуют обстоятельства, но при этом умеешь и любить. Именно поэтому ты высококлассный врач, хирург. Именно поэтому ты добиваешься успехов в бизнесе и делах – по-другому этого не сделать. Но ты – нормальный. В отличие от ее отца… Вадим, что ты знаешь о жизни женщин на Кавказе? – спросила она очень тихо, глядя на свои руки. На старые, очень старые шрамы, которые едва заметно портили тонкую кожу.
– Да почти ничего… – он тяжело опустился напротив нее на кровать. – Отголоски. Громкие дела за последние годы. Сам старался с ними никогда не контактировать, хотя пытались…. Особенно чеченцы. Пришлось осадить.
Лия едва заметно кивнула.
– Когда я там жила…. Всего три месяца, Вадим…. Но этого хватило, чтоб меня поломало. Все что я знала, все, что любила, все, что мне было дорого – там теряло всякий смысл. Я никогда не была там личностью – только вещью. Любимой… вещью, – она зажмурилась, впуская в память Ахмата. Его руки и его губы, его слова любви, его звериные эмоции. – В этом же положении были и мои сестры…. Сестра моего…. – она запнулась, – мужа… тюремщика… даже не знаю… она была яркой и независимой, но, Вадим, она тоже была всего лишь имуществом. Дорогим и ценным ресурсом, хоть сама толком не понимала этого. И с каждым годом, я вижу это, ситуация становится всё хуже. Женщины там всё больше загоняются в угол – традиции, религия, нищета. Но начало этому было положено как раз в девяностые. Когда ваххабизм хлынул с деньгами из-за границы, когда старые адаты смешались с новым фанатизмом. Если Рустем Юсупов был фанатиком, ультрарелигиозным ваххабитом… Жизни Амины и Мадины я не завидую. Что-то мне подсказывает, что я не видела и сотой доли того, через что прошли они. Добавь к этому войну… постоянный ужас… огонь… бомбёжки… Смерть рядом каждый день. Бежать некуда – отец решает, брат решает, муж решает. А если ты девочка, дочь командира – ты ещё и трофей, символ. Тебя прячут, воспитывают в строгости, готовят к «правильной» жизни. Или к джихаду…
Вадим осторожно задел ее за руки, взял в свои большие ладони и провел большим пальцем по старым шрамам.
– Это… он… тебе оставил? – синие глаза загорелись яростью.
– Нет, – показала головой Алия, – это мои родственники. Ахмату…. Ему нравились мои руки…. Он не хотел их портить… Это дядя…. Братья…. Тетки….
– Женщины? – удивился Вадим.
– А что тебя удивляет? Они тоже часть системы. Кто-то ломается и умирает – в горах много места – похоронят. Кто-то борется и умирает. Или убегает, как я…. а кто-то…. приспосабливается, Вадим. Как Ильшат, Джейран, Патимат, Халима…. Они даже остались довольны своей жизнью – сытой, спокойной… а таких как я считали одержимыми шайтаном.
Лия замолчала, глядя на их сплетённые пальцы. Воспоминания накатывали волной – запах дыма, крики, руки женщин, которые должны были защищать, но вместо этого наказывали.
– В лагере Аль-Холь именно женщины создали полицию нравов, – продолжила она тихо. – «Хисба» называли. Чёрные одежды, плётки, камни. Они ходили по палаткам, проверяли, правильно ли хиджаб, не красится ли кто, не говорит ли слишком громко. И именно они наказывали непослушных – били, унижали, иногда до смерти. Мужчины воевали, а женщины охраняли «чистоту». Потому что знали: если не они – то их самих накажут. Или просто потому, что поверили. Власть – сладкая вещь, даже если она над своими же.
Вадим молчал. Пальцы его всё гладили шрамы – медленно, бережно, как будто мог стереть их со временем.
– Я видела те немногие фотографии Алисы, что есть, – продолжила Лия, – с матерью, в университете, на выставках, на биатлоне…. Вадим, нет ни одной, где она с покрытой головой, в платке. Ни единой. Да, она всегда была одета скромно, да, судя по вашему дому, в детстве она жила в типичной восточной семье, но она сбросила с себя платок. Ты сам говоришь, что жили они не богато – скорее всего мать перебивалась временными заработками, боясь устроится на работу официально. Не думаешь ли ты, что не Юсупов перевез ее в Германию, а они сбежали туда от него? Обе. Мать и дочка сбежали от ужасов войны и от ужасов жизни с религиозным фанатиком. Может быть тогда, в 1995, затерявшись при штурме, они не вернулись к Юсупову, а бежали от него?
