Текст книги "Люболь. Книги 1-4 (СИ)"

Автор книги: Вера Авалиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 64 страниц)

– Это поговорка такая бытует, что для счастья любому человеку нужно три вещи: море под окнами, китайский повар и русская жена.

Клод в этот момент, глядя в заплывшие глазки собеседника, вдруг взбудоражено почувствовал, что будет у него русская жена! И это наполнило его ликованием и нетерпением. И с чего бы вдруг пришла такая мысль.

Следователь пододвинул ему протокол, и Клод, со все возрастающей радостью, его подписал.

Фон Гутен встал, и с каким-то двойным смыслом сказал Клоду: – Вы можете быть свободны.

– И, правда, свободен, – ответил ему внезапно повеселевший до лихости Клод. Он понял: его отпустил не следователь. Хотя и он тоже.

В коридоре было пусто и тихо, что не характерно для такого рода учреждений. И только когда Клод открывал дверь, с той стороны подходили двое возмущенных чем-то мужчин и они говорили между собой по-русски. Клоду показалось, что это знак, намек. Надо же, русская жена…

– Хотя, мне сейчас вообще не до жен. Само это слово навсегда ассоциируется с Жиз, с ее садистскими замашками. И как такое могло случиться, что именно ее убил маньяк?! Не иначе, как кара.

Клод подошел к своей машине на стоянке, увидел, что она заблокирована какой-то дамочкой в «Пежо», беспечно восседающей за рулем. Она слушала музыку, явно кого-то поджидая.

Клод постучал в стекло машины. Женщина улыбнулась ему широкой призывной улыбкой. Но он прикрыл глаза и покачал головой. Никогда больше ни одна сучка с течкой не заставит его посмотреть в ее сторону. Но сделав еще пару шагов он обнаружил, что его «прибор», не смотря на его внутреннее убеждение в будущей непогрешимости, все же бурно отреагировал на улыбку томных губ. Увы. Долгие месяцы без секса – это вам не помидорная диета – это хуже. Но теперь между желанием и его осуществлением оказалось несколько континентов.

И Клод был прав, когда подумал про знаки судьбы. Сговор Ангелов, их организационная работа друг с другом помогли внушить следователю нужные слова и вору украсть бумажник у русского мужчины, и оставить подругу его за рулем. Потому что она тоже была русской.

Некоторые психологи считают, что в мире нет ничего случайного. И все теологи. Без воли Божьей не упадет волосинка с головы. И уж точно проезд не заблокирует машина.

Клод надеялся, что как только он сядет в машину, женщина выедет со стоянки и освободит ему путь. Но та не тронулась с места.

Тем временем, двое русских, с которыми столкнулся Клод при выходе, возвращались к стоянке.

Чтобы больше не соблазняться красоткой, Клод решил попросить их объяснить их соплеменнице, чтобы она выпустила его машину из блокады. Он вылез из авто и подошел к собирающимся погрузиться в машину двум мужчина. Один был толстый и маленький, другой – худой и тонкий. Ну просто Дон Кихот и Санчо Пансо. Но по осанке и поведения что в этой паре толстенький коротышка занимает ведущую позицию. Поэтом Клод обратился нему:

– Не могли бы вы попросить вашу подругу меня выпустить со стоянки. Ей это в голову не пришло.

Мужчина сказал что-то на русском уже обернувшейся к ним красавице. И ответил Клоду по-английски, что просит прощения за нее. Ведь леди всегда и все делают назло мужчинам.

– Если вас утешит, мне тоже, хоть мы и женаты пару лет. Почему? Об этом все мои фильмы. Они посвящены решению загадки – глупость блондинок – это естественное дополнение к цвету волос или намеренная провокация?

Клод рассмеялся шутке. Блондинка опять улыбалась восхищенно и мечтательно, глядя на его изящную кудрявую голову основательно посаженную на крепкую длинную шею, и прямо в поразительно голубые глаза, но не торопилась отъезжать в сторону. Поэтому мужчина задал Клоду вопрос:

– Вы здесь работаете? Я видел вас, когда входил в полицейское управление. Да и внешне вы будто герой фильма про полицейских.

Клод усмехнулся:

– Вы почти угадали. Только я не герой, а каскадер в кино.

Толстяк снова рассмеялся и хлопнул себя по коленке.

– А вот и рояль в кустах.

Клод обернулся на кусты, потому что в их менталитете не было такой идиомы, означающей неожиданность, которой не может быть. Рояля не оказалось. А толстяк снова залился смехом.

– Не пообедаете с нами? – отсмеявшись, смахнув слезы куда-то в сторону от щек, предложил этот тип, похожи на смешную лягушку, – Я кинорежиссер Игорь Заславский, работаю в Москве. И хотел бы сделать вам предложение. Заодно покажите нам, где тут не отравят.

– Нигде вокруг полицейского управления не отравят – умирающий успеет добежать, и пожаловаться копам. Ресторан тут как раз за углом. И да, я хочу есть. Я теперь хочу все и сразу.

Они пошли пешком, являя собой комическую картину. Очень маленький колобок, за ним двое подчеркнуто худых, почти изможденных блондина: помощник режиссера и его жена и верзила брюнет, похожий на полицейского, который арестовал эту группу мошенников. Потому что не могут быть такими гротескными нормальные люди.

Когда группа вошла в ресторан, там не оказалось свободных столиков.

Среди множества посетителей сновали бегом официанты, каким-то образом ухитряясь не облить никого супами с подносов. Из-за столика за пальмой поднялся амбал – не то вышибала, не то тот, кто распределяет столики.

Мне очень жаль, но… Вы сами видите, что творится. Обеденный перерыв в окрестных офисах. Парень развел руками, накаченными в спортзале, с ладонями, способными раздавить голову, как орех. При этом у него на носу сидели малюсенькие очки, и выговор был очень интеллигентным, даже церемонным. Под стать галстуку-бабочке, надставленной резинкой на шее. Новые посетители поняли, что и впрямь «ловить тут нечего» Но тут на высокий лоб распорядителя заползла и зависла, как скалолаз, мысль, даже озарение.

– Вы ведь Клод Тауб!!! Тот самый, который как бы убил жену – чемпионку по стрельбе. А потом оказалось, что ее зарезал маньяк! – Метрдотель просто орал в голос от счастья, а Клод не знал, куда деваться от стыда в этой ситуации. Всякую славу он переживал за свою жизнь, но лавры убийцы пожинал впервые.

– Проходите же, – тем временем продолжал кричать «качок», – Я велю накрыть вам мой столик – тот, за пальмой в углу. Знайте, я на вашей стороне. Когда я узнал, что эта чемпионка стреляла в доме в вас, и что делала с малышом, я сказал – Бог послал маньяка на эту суку! – Новые знакомые Клода менялись в лице, выслушивая эту речь. Но сдержались, и сели за столик молча.

– Не находите, что все-таки Бог не мог послать маньяка? – только и поинтересовался режиссер.

– Я уверен, что так оно и было, – усмехнувшись недобро, ответил Клод.

Ангел Клода и Ангел режиссера переглянулись с изумленным видом. И оба прыснули, зависнув над столом за пальмой.

Пока собравшиеся интересовались у Клода, чем стоит поживиться в Австралии в смысле еды, выбирали блюда в меню, один только высокий аскет с усами Дон Кихота продолжал кропотливо работать. Звали его прозаично – Николаем, но в киношном мире знали его по фамилии – Усатый. Так он и представился Клоду.

Дайте мне, плиз, ваш телефон и адрес. Как я понимаю, маэстро решил вас снять в фильме в Москве. Если я не возьму координаты, он потом будет вопить: «Куда ты смотрел», будто номер на любу был написан, я а не догадался его запомнить. Его усы недовольно шевелились, усиливая пафос речи. Говорил он, как плохой актер в театре. Но административные вопросы ему давались лучше.

Сделав заказ, Режиссер вернулся к беседе. И Клоду пришлось по его просьбе, повторить в который раз свой рассказ о перипетиях с чемпионкой по стрельбе и прыжкам в койку.

Новые знакомые слушали его, подавшись вперед, глаза их горели жадным, неприкрытым любопытством и восторгом.

– Говорите, это и вправду случилось, все именно так?! Да это же готовый сюжет для кино! А я – то хотел вас пригласить к нам только каскадером поработать. Но придется Вам приехать раньше, чтобы стать соавтором сценария. Вы сможете вылететь уже через три дня? Больше я не вытерплю. Надо начинать, пока идею не перехватили!

– Ну вот, называется, отдохнули в Австралии – уныло простонал помощник режиссера Усатов, и усы его обвисли вниз, будто увяли. Блондинка, чье имя ему так и не назвали, плотоядно усмехнулась.

– Если мы будем вместе работать, не вздумайте называть меня Марианной. – заговорила девица на вменяемом английском, – Зовите Машей, как муж. – И она кивнула на режиссера.

– Приеду в Москву с радостью, – сказал Клод, сияя. – Мне предрекли в полиции русскую жену.

Режиссер засмеялся: – Какая оригинальная мера наказания!

Ангелы просто закувыркались в воздухе от хохота.

Глава шестая

В больнице сынишка лежал смирно в кроватке, не дрыгался и не плакал, как другие карапузы в его палате. То ли сил у него еще не было, то ли еще при матери отвык от капризов, раз никто на них не реагировал. Личико осунулось и стало взрослым, даже чуточку старческим. Сердце у Клода при виде этого отстраненного взгляда старца на детской мордашке дал себе слово найти ему мать, как из рекламного ролика кукурузных хлопьев: домовитую, окладистую, скучную. Путь самому Клоду такой тип женщины ни к чему, но зато у пацаненка, его кровиночки, будет дом, в котором все будет сосредоточенно на его интересах. Ведь, кто, как не отец виноват в том, от кого зачал ребенка. И вину надо искупать ценой личных жертв.

Решено, теперь он будет искать пусть даже пресную – не интересную, но аккуратную, добрую и заботливую женщину, которой нет дела до секса. Правы были немцы с их поговоркой: «кирхе, киндер, кюхе». И больше ничего слабый пол – молча зарекался Клод, – интересовать его отныне не должен. Все красивое – опасное и злое. Где искать этакий «кустодиевский идеал»: розовощекую глуповатую деревенщину, он, знал – в России. Но и там теперь многие молодые девушки хотят вовсе не в матери, а в супер модели. Разве что в деревне найдется пышка-душка.

Клод поймал себя на мысли, одевая ребенка, которого врач пошел выписывать, что все вещи карапузу стали большими, так он похудел, хоть и не булл до этого рекламным пупсом с перетяжками на ручках-ножках. А еще говорят, что малыши растут не по дням, а по часам. Клода удивило, что сынишка не прижимался к нему, а сидел на руках, будто у чужого. И на имя свое – Фредди – не отзывался. Видно, его мать даже к имени не приучала. И для Клода самого он был «бэби».

Получается, сам он был таким же плохим отцом, какой плохой матерью была Жиз. И у ребенка – ни одной игрушки.

Оформление бумаг на выписку вымотало обоих. Пришлось подписывать лист обхода у всех узких специалистов. И тут-то обнаружилось, что один глаз у малыша не видит. Как, когда это случилось, почему – вот так – от взрыва секс бомбы могут пострадать не только мужчины, готовые на это, ног их дети, от «взрывов» рожденные…

Клод решил, что нужно срочно заработать гораздо больше, чтобы определить малыша в глазную клинику на операцию, если она понадобится.

Персонал отделения, посвященный благодаря всем телеканалам в обстоятельства болезни Фредди, на все лады склонявшим эту трагедию, сбился в кучку, и жалостливо смотрели вслед малышу, который едва выжил.

На улице в лицо словно ударило горячей волной – жара при сильном ветре будто противостояла движению. Клод прижал личико ребенка к груди. И мальчик вдруг заплакал так горько, без всхлипываний. Рубашка Клода быстро стала очень мокрой – откуда только столько воды в такой крохе? И тут Клод понял, что сынишка чувствует: его мать мертва, что его первые месяцы прошли незамеченными для тех, кто его породил. И что теперь?

Клод поторопился уложить захлебывающегося в слезах пацаненка на заднее сиденье и заехал в магазин за игрушками и памперсами, за новыми одежками. Когда он с Фредди на руках вошел в бутик, посмотреть высыпал весь персонал – все же есть плюсы в том, что стал персонажем светской хроники. Все руки тянулись к Фредди, который в ответ только и делал, что жался к папиной широкой груди.

Девушка продавец от себя подарила мальчику машинку, которую ему еще рано было использовать в играх.

Клоду было так приятно выбирать курточки, шапочки и башмочки своей кровиночке. Почему он не делал этого раньше? Он так ненавидел Жиз, что переносил это на малыша? Или просто считал покупки для детей не мужским делом.

Сколько удовольствий в жизни! И о некоторых Клод даже не подозревал до этого дня. Может, и не надо ему никакой жены? Мать Клода поможет вырастить Фредди.

Зазвенел в кармане телефон, чтобы его достать, пришлось посадить кроху на стул. Но он туту же крепко уцепился за полу рубашки отца, словно боясь разъединить впервые обозначившуюся связь с кем-то.

Комиссар сообщил, что Жиз разрешили похоронить. Пришлось заехать в похоронное бюро и оплатить услуги. Все готовы были сделать в бюро за него. Но Клод, заплатив, дал сотрудникам телефон родителей Жиз.

Малыша в эту контору Клод не понес – слишком близко сынишка не так давно подошел к тому, чтобы оказаться в одном из этих резных маленьких гробиков, выставленных на витрине. Ему страшно стало даже представить такое. Клоду так неловко было забирать Жиз из морга на следующий день. Он старался не смотреть ей в лицо умершей и на похоронах. Да, ее он не убивал, но ведь и не жалел о ней совсем.

Он отказался от речи в церкви перед ее гробом. Просто стоял и выслушивал соболезнования с каменным лицом. И все пытался вспомнить, был ли такой момент, когда он любил ее. Или она его? Но, события последних дней брака окончательно перечеркнули добрые воспоминания.

Клод всегда чувствовал использованным и изнасилованным злобной самкой. Но не будешь же об этом говорить всем и каждому! О мертвых, как водится, или хорошо – или никак.

Но, скрепя сердцем, отец наклонил сынишку над гробом матери. И он даже с некоторым недоверием и страхом потрогал ручонкой щеку большой куклы в огромной коробочке, как воспринял мальчик происходящее по аналогии со вчерашним посещением магазина игрушек. Прямо перед тем, как гроб заколотили, малыш заплакал.

Небольшое кладбище среди эвкалиптовой рощи недолго пестрело увядающими цветами. Они выгорали на глазах.

Хотелось, чтобы все это скорее закончилось, и можно было отправиться в ресторан. Но тут пьяная теща, стоявшая рядом у гроба, только Клоду выдохнула в лицо:

– Она тебя ненавидела за то, что ты ее не любил.

– Я знаю, – вздохнул тяжело вдовец. – И я ее тоже ненавидел. И это чувство было не только взаимным, но и сильным. И одному из нас явно было не суждено дальше жить. Я рад, что сын остался со мной, а не с ней.

Теща промокнула глаза. Все еще стройная, она не побрела от могилы, а пошла решительно. А вот отца Жизель – Нормана – смерть его избалованной «папиной дочки» подкосила сильно. Он был пьян, накачан транквилизаторами и все равно рыдал в голос. От холмика его оттаскивали. Клода он даже не заметил.

Родню через час после поминок ждал нотариус, у которого надо было прояснить про наследование. Наконец-то, родителям хоть что-то перепадет от призовых денег дочери. И то она про мать с пятнадцати лет не вспоминала, как-то сразу забылось. Мать Жиз – Саманта – и сама всегда только о мужиках и думала, гуляла напропалую. В свое время она сбежала из дому сразу с командой регбистов. И один из них женился, когда Саманта забеременела.

Клод на поминках снова промолчал. Да никому и не нужны были его воспоминания. Ребенок уснул на стульях в кабинете директора ресторана. И Клод едва не уехал без него – так устал за этот день.

Но родная мать Клода точно про внука не забыла. Она подняла его, придерживая за шейку сзади, и разбудила поцелуями. Фредди, лапочка, деточка – говорила она воркующим голосом. Малыш широко улыбался, уставившись осмысленным взглядом в глаза бабушке.

Умильные редкие волосики курчавились надо лбом так забавно! И сердце этой сдержанной и прежде холодноватой женщины омыло совершенно незнакомое чувство, но такое сильное, что все остальные померкли перед ним.

Клод, глядя на эту умильную картину, невольно подумал, что зря скрывал от матери действительное положение дел в их с Жиз семье.

Надо было давно отвезти малыша в Сидней, к бабушке и дедушке. Ах да, сквозь усталость подумал он, мальчонка-то был в заложниках у матери, она бы его не отпустила.

– Ну, в точности ты в детстве, – щебетала его чопорная обычно мама.

– Слава Богу – не в мать пошел, – пробурчал Клод.

Он оставил сынишку матери с отцом. Его папаша был сегодня усталым, пьяным и отрешенным от всего.

Клод поехал за вещами малыша, оставленными на съемной квартире. Как то неудобно все вышло – и трех дней в этой квартире не прожил, а за месяц заплатил. Зато сам процесс общения с дамой из риэлтерского агентства, по сути, спас его от тюрьмы, создав алиби. А это стоило куда дороже.

Вынимая крошечные комбинезончики, шапочки из фирменных пакетов, разбросанных по кровати, Клод думал о том, как решать проблему временного ухода за мальчиком на время командировки в Россию. И его мать обожает крошку, так что не страшно его снова оставлять без отцовского присмотра. Он не избалованный, плачет только по делу, когда без этого не обойтись. И вдруг страшная мысль пронзила Клода:

– Что если мальчик вырастет таким же монстром, как была Жиз? Ведь половина цепочки ДНК со стороны матери была не лучшей программой жизни малыша. Он всерьез забеспокоился и захотел выяснить – фатум ли это? Эта ДНК, на которую записан образ человека. И оба родителя, как с флешки, скинули в нового человечка программу жизни. Он может вырасти очень красивым и сексуальным, но жестоким и ненадежным….

– Надо почитать все об этом: гены, карма, судьба, подумал Клод, тщетно стараясь застегнуть сумку, в которую спихнул вещи. Раньше ничего из этого ряда его не интересовало.

Ангел Клода уже связался в Ангелом Фреда, и они оба умчался вращать глобус судеб, чтобы увидеть будущее младенца, который в тот момент мирно спал на диване, припертом стульями, чтобы во сне не свалился, в родительском доме своего отца.

Клод же, стянув утрамбованную сумку с постели, растерянно стал решать, что же делать со съемной квартирой теперь, когда освободилась собственная? Сможет ли он со временем забыть обо всем, что в общей с Жиз квартире происходило. Или у жилищ тоже есть своя ДНК?

Клод отчетливо осознал, что не сможет себя заставить вернуться туда. Он лег на постель прямо в одежде и огляделся вокруг. Тут, в чужом жилище, все было таким …женским. Но ему этого так не хватало в их ультрамодном пентхаусе. Но в нем не было мира, покоя и чувства защищенности.

Вскочив в порыве внезапного желания действовать с кровати, Клод устремился к своей сумке, отыскал записную книжку и набрал уже знакомый номер риелтора.

Ангелы не успели рассмотреть на глобусе судьбу малыша – они увидели, что Клод готов принять судьбоносное решение.

– Маастрих недвижимость? Да, спасибо, что узнали по голосу. Я бы хотел, чтобы вы продали нашу с Жизель бывшую двухэтажную квартиру, и на вырученные деньги оформили покупку этой, которую я сейчас снимаю. Я скоро уезжаю в Россию на съемки. Так что можете, если надо, цену скидывать на пентхаус.

Ангел Клода был доволен его решением, он успокоено сложил крылья поверх рук спереди и кинулся спиной на кровать, а потом слетел с нее вверх, как на батуте. «Панцирная сетка» – подумал Ангел. А Клод с изумление уставился на кровать, которая вздрогнула и чуть скрипнула без всякого усилия извне.

Клод выехал из центра Сиднея, где по сторонам смотреть нет возможности из-за непростой дорожной ситуации. Здешние водители, как всякие южане, нетерпеливы и любят посигналить, на чистенькие улочки пригорода.

Окна идиллических домов, будто сошедших с картинок, уже начинали светиться. Мягкая, вкрадчивая влажная мгла была красива, она превращала на какой-то миг окружающую действительность в картину старинных мастеров. И от того что в судьбе его настало облегчение после стольких бед, позора, страха, ему стало жаль уезжать, оставлять сынишку, которого он по настоящему узнал недавно, с большим опозданием.

Да и новый образ его собственной матери, пересмотренный сегодня из-за того, что Клод увидел ее в роли нежной бабушки, вдруг сделал его сентиментальным.

Первым делом он, открыв дверь своим ключом в доме родителей, прошел в их обширную и классическую гостиную, надеясь там найти мать или отца. Но они оба были на кухне, откуда пахло заваренной травой и свежими булками. Зато на громадном, тучном диване, заваленном подушками, развалившись вольготно, спал его сын. И улыбался своим видениям.

Ангел Клода ударил по рукам с мальчиком, приставленным Ангелом к Фредди.

– Мой подопечный очень волновался, каким вырастет сынишка из-за своего ДНК. Мы с тобой тогда не успели рассмотреть судьбу малыша. Но ты – то с тех пор наверняка видел предначертания. Так каким малыш станет, когда вырастет? – спросил Ангел Клода.

– Он будет военным. Генералом.

– Значит можно успокоить моего подопечного Клода на счет ДНК его малыша? Не пойдет он в разгул. Ну, ты понимаешь!

– Еще как пойдет. Но мужчинам это прощается.

– А как же «не возжелай жену ближнего своего».

– Боюсь, к тому моменту жениться люди вообще перестанут. И даже не все будут спариваться.

– То есть, в их время понятие греха изменится? – изумился Ангел Клода.

Все меняется. И везде. Из уст мальчишки с серьезными глазами почти циничные истины звучат незабываемо, подумал Ангел Клода, усмехнувшись.

Фред завозился, проснулся. И закричал «Я-я-я». И это тоже было символично. Клод подумал: – Вот и ответ на мой вопрос, будет ли он похож на мать в любви. Остается надежда на неповторимое «Я». И на то, что мое терпение уравновесит его капризную нетерпимость, унаследованную от Жиз.

Клод поцеловал малыша, который повис у него на шее и вместе с папой оказался за столом с бабушкой и дедушкой. Там двум любимым мальчикам налили на двоих одну чашку чая и отдали малышу мусолить булочку.

Отец Клода, впрочем, всегда оставался деловым и организованным. Он вынул из рук внука булку, отломил кусок, чтобы хлеб входил в ротик. А сыну сказал длинную при его молчаливости фразу.

– Я все организую к твоему возвращению: подыщу няню Фреду, чтобы он мог жить с тобой, куплю кресло детское в машину, прослежу за продажей квартиры. Ну и мы всегда будем омогать.

– Спасибо, папа, ты всегда в жизни концентрируешься на главном.

– Издеваешься, – искоса недоверчиво взглянув на красавца сына, спросил отец, – Просто пока все думают о чем-то заоблачном и философском кто-то должен чинить все в доме и организовывать жизнь.

– Да не издеваюсь я, – сказал устало Клод. – Просто подумал, что никто из нас никогда не говорит тебе спасибо за то, что ты все берешь на себя.

– Ну, вы все – часть меня. Самому себе редко кто спасибо говорит, это было бы даже странно.

– А вдруг мой самолет разобьется, и я так и не скажу тебе важное, – улыбнулся Клод.

Если тебя не станет, мне не за чем будет жить, – Как само собой разумеющееся сказал отец сыну. И посмотрел на взрослого мужика с такой лаской, которой в его взгляде отродясь не было. Поэтому надеюсь, у русских нормальные самолеты?

– Я лечу на КЛМ.

Боже, куда там ты в их салоне втиснешь свои длинные ноги! свела мать их серьезный разговор к шутке.

Клод улетал в самый зной, когда жара колышется в воздухе, как некий прозрачный пластик. Волны его казались непробиваемыми. И пахнут настоем горьких трав и гари из лесов и прерий.

Но в здание аэропорта холод от кондиционеров составлял такой резкий контраст, что волосы на руках Клода встали дыбом. Он приехал заранее, чтобы остыть от сборов, от тягостных очередей при оформлении визы, и особенно от сборов, наступивших после прихода заказным письмом официального приглашения от режиссера. Ведь у Клода толстый свитер и тот был всего один. И не одного пальто. А в Москве, судя по сообщениям в Интернете – минус тридцать два. И снег. Спортсмену, конечно, всегда жарко, ведь если двигаться интенсивно, то можно и при более низкой температуре не замерзнешь. Но поездки по миру убедили Клода в том, что внешне нужно мимикрировать под среду. Поэтому не без труда купил куртку с меховым капюшоном. А в «дьюти фри» московского аэропорта, куда прилетал рейс из Австралии, планировал запастись вязанной или меховой шапкой – в Сидней их почти не завозили – зачем, когда даже зимой там плюс восемнадцать? Был Клод в свое время в Норвегии на турнире, так там летом температура была ниже.

Но больше, чем физически готовился Клод к этой поездке морально. Он был взбудоражен еще и тем, что сценарий будет написан по его жизни с Жиз. И сомневался, будет ли он также безжалостен в оценке своих действий. Если и могла быть польза в таком фильме, то, наверное, она могла бы состоять в том, что он, побывавший в горниле чужой порочной страсти, смог чудом выйти живым из переделки. И не убить, когда очень хотелось.

Кофе он терпеть не мог, поэтому отправился за бутылкой воды в кафе в зале ожидания. И там увидел беловолосую даму лет семидесяти. Она сидела за столиком и поедала его глазами с таким выражением, которое он так ненавидел у Жиз. Наверное, такой бы жена стала, если б дожила до старости. И он снова был рад, что ее больше нет на этом свете. И он летит в холод и слякоть Москвы с ее морозами и социалистическими и бандитскими заморочками. На другой конец света. Но хоть этого света.

Софья в Москве тем временем слушала в конторе нотариуса завещание мужа. Оно было длинным и подробным. Все же супруг ее был бандитским адвокатом (да и от своего шефа кое-что срывал с неясным исходом). За длинным столом частной нотариальной конторы их было трое. До слова «семь Я» Орловы не дотягивали ни в каком смысле слова: отец Павла тоже, узнав из газет о смерти сына, примчался, надеясь на долю в наследстве.

Конечно, более чем была заинтересована в получении квартиры и Софья. Ведь ее бывший муж был в курсе, что держало Соню рядом с ним желание иметь дом. И под этим подразумевалось ни нечто философское, а реальные квадратные метры. Из-за них она уехала тогда с Пашей с остановки, поскольку своего жилья у нее не стало из-за интриг тетушки. Из-за них она не сбежала после брачной ночи и убийства ее реального любовника. Из-за них спала по команде, с кем скажет муж. Он напрямую называл это «арендной платой».

Впервые он отправил ее «захомутать клиента» через два месяца совместной жизни. Тогда Соня, видевшая, как легко сошло Павлу с рук убийство компаньона, она боялась его ослушаться. Поэтому, когда Павел сказал, что ей надо теперь для окончательного алиби забеременеть от кого-то из посторонних. И предложил обольстить вполне мимпатичного сороколетнего «русского немца», который сотрудничал в Гамбурге с группировкой Иллариона. Точнее, руководил страховой конторой, которая лоховала не клиентов, а немцев, нанятых на работу. Он узнал, что скоро останутся в Германии только те страховые компании, которые будут поддержаны государством. А их конторе такая помощь не светила. Поэтому, по наводке Иллариона, Этот самый Иван Штольц снял самый хороший офис в центре «города миллионеров», дал самый лучшие условия страхования. Нанял персонал, включая директора офиса.

Деньги на счет потекли рекой. Сотрудникам оставалось по двадцать процентов от каждого полиса, а остальное шло на счет Ивана. А большую часть денег он переводил в оффшоры на чужое имя по сделанному мафией паспорту.

Так что когда страховая конторав Гамбурге рухнула и вкладчики потребовали деньги назад, Ставший Полем Готье бывший Штольц уже обосновался в Морокко. А немецкий суд решил, что расплачиваться с ними должны директор и страховые агенты из своих денег, поскольку остальные восемьдесят процентов исчезли бесследно. И законопослушные немцы принялись отдуваться за Штольца, закладывая дома, чтобы не сесть в тюрьму.

И вот теперь бывший немец – ныне француз приехал за идеями нового бизнеса в Москву.

И Илларион перенаправил его к Павлу Орлову, чтобы тот озадачил Ивана и повязал его юридически.

Когда о новом деле компаньоны переговорили в ресторане, Павел сказал, что текст договора Ивану привезет его жена, которая подрабатывает секретаршей у мужа. А сам установил в номере зарубежного партнера камеру.

И Софья договор понесла. Она совершенно не представляла себе, как преступить кобольщению нужного мужу человека и собственному «осеменению».

Иван деловито его прочел, дружелюбно улыбаясь красавице. Но сам глаз не отводил от проступающей под белой шелковой блузки груди женщины (Павел велел Соне не одевать бюстгальтер). Потом Штольц предложил обмыть шампанским подпись. Выпили. Глаза Ивана загорелись, когда Соня как бы от того, что ей стало жарко, расстегнула пуговицу на блузке. А когда она при этом еще и наклонилась, обмахивая руками заалевшие от вина щеки, то Иван и вовсе потерял контроль над собой. Он через журнальный столик, схватив Соню подмышки, перетащил ее себе на колени. Она забилась, повалила столик ногой, но Иван просто одной рукой зажал ей рот, а другой расстегнул брюки и стянул с Софьи трусы. И потом «подкидывал» ее на гигантском члене, убрав руку со рта.

– Я не хочу, Вы не имеете права, меня внизу водитель в машине ждет, и он мужу скажет.

– Да ты мокрая вся внутри, так что хотеть ты хочешь. А водиле кинешь на лапу – он и промолчит.

Соня сопративлялась вполне искренне, пыталась вырваться, опустить обратно узкую юбку, которую Иван одним движением собрал гармошку. Так что сцена, снятая на камеру, была именно изнасилованием.

Но для себя она знала, что получила удовольствие. Ведь с момента секса с убитым после него Виктором, жизнь ее была монашеской и горькой.

Но когда Павел посмотрел запись с камеры, то все прочел на лице Сони.

– Ах ты сучка, неприлично хотела трахаться! – И Павел ударил жену в грудь и в живот, а потом скинул на пол и пинал по матке. Так что оплачивала Соня свое проживание в двухэтажном пентхаусе болью и блудом по указке.

– Ты мне и морально изменила с этим немчарой, так что его зародыш я не дам взрастить, – приговаривал Павел. Так начался ее личный ад. И не сбежала она из него потому, что ей некуда было податься. Да и видела она, что Павел искренне страдает от ее «измен» или от своего увечья. И эти побои, просмотры записей на камеру для него заменяют нормальную половую жизнь.

Соня даже от его имени сочинила тогда стихи, из которых помнила теперь только пару строк:

Когда меня с другим он видит,

То ненавидит страшною любовью

За то, что сам не может согрешить.

Их она и вспоминала, слушая нудные подробности завещания.

Но вот нотариус закончил читать казавшийся бесконечным текст завещания. И оказалось, что …Софья не была в нем упомянута вообще! Она не сразу это осознала. Поэтому нотариус сказал ей:

– Муж не составил Вам, дорогая Софья, ничего.

Соня вскочила на ноги, опрокинув стул, и застыла потрясенная, оторопевшая, ошеломленная.