Текст книги "Мы вышли рано, до зари"

Автор книги: Василий Росляков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

21. Опять этот социолог

Бывший заместитель бывшего директора товарищ Пичугин Иван Кузьмич встает рано, завтракает и отправляется в обход. В свое время он был активным и въедливым заместителем, этого характера не утратил и на пенсии, натуру не переделаешь. У товарища Пичугина Ивана Кузьмича свой выверенный маршрут. Сперва он обойдет двор дирекции, собственно, два двора. Один прямо начинается с порога двухэтажной конторы. От порога идет аллея славы, по бокам ее разбит розарий, и розы цветут с ранней весны до поздней осени. Асфальтированную аллею обрамляют два ряда железных кронштейнов, которые держат в своих рамах портреты передовиков. От этого и называется аллеей славы. Другая половина двора находится за складскими помещениями и представляет собой как бы деловую часть. Тут то и дело приезжают и отъезжают машины, тут и гаражик для директорской «Нивы», сюда приезжают на мотоциклах и своих легковиках чабаны, иногда со своими женами и детьми, тут же упоминавшаяся уже артезианская труба. Она слегка поднимается над землей, и из нее без остановки выливается чистая артезианская вода, которая течет отсюда по канавке к роще молоденьких пирамидальных тополей. В глубине стоит одноэтажный домик, вытянутое здание заезжего двора, гостиницы, где и проживал в это время профессор Федько, собирал материал для книги о своих воспитанниках. И от гостиницы, и от артезиана есть выходы на одну и другую улицы. Иван Кузьмич заходит со стороны артезиана, обойдет пирамидальные топольки, заглянет в складские помещения, если есть люди, поговорит с людьми, потом идет в другую часть, к аллее славы, тут глядит, все ли на месте, не свалился ли какой портрет передовика, не поломаны ли кусты роз. Потом начинает обходить углы. Ведь в любом дворе непременно есть и свой угол. Для Ивана Кузьмича ничего неприметного нет, он все замечает и все берет на карандаш. Он сильно напоминает какого-то литературного героя. Нет, нет, упаси бог, никакой это не унтер Пришибеев. Во-первых, Иван Кузьмич коммунист с большим стажем, и, во-вторых, ничего общего Иван Кузьмич с этим героем не имеет. На кого-то он, точно, похож, однако ж вспомнить почти невозможно, очень трудно. Словом, ходит по территории Иван Кузьмич и как бы про себя все время повторяет: все прове-ерю, все-о, от меня ничего не скроешь.

Вот он и ходит и проверяет.

Между новым и старым, деревянным, зданием конторы есть такой тупичок, что ли, этакий аппендикс. Заглянул сюда, а тут в сыром углу навалена куча старого раскрошенного кирпича. Иван Кузьмич подошел к этой красно-коричневой куче, потрогал палкой один, другой ошметок кирпича, заключил тихонько, но вслух:

– Ага, спрятали, думают, не видно. Я все-о увижу, все-о. Безобразие.

Поковырял палкой кучу, повернулся, пошел дальше. Потом идет на площадь, к Дому культуры, к мемориалу и все доглядывает. Увидит знакомого человека, обрадуется, остановит его, поздоровается за руку и с ходу берет быка за рога:

– Вы знаете, какие безобразия! Вот сейчас, только что прохожу по двору, и, знаете, в углу, за старым зданием конторы, навалено кирпича, во-о сколько, целая гора. Просто безобразие. Писал в газету, в нашу районную, обещали напечатать. О строительстве детского сада. Долго строят, затягивают. За всем надо доглядывать. А как же?! Ну, будьте здоровы. Хлопот, знаете, не оберешься.

И пошел палкой постукивать, пошел дальше, на площадь. Цветники осмотрит у Дворца культуры, возле универсама попробует качество кваса, бочку оглядит, не понаписано ли слов нехороших. Потом аж к стадиону пройдет, поправит завалившуюся скамейку, покритикует кого надо, и так до самого обеда. Идет обедать и немного отдыхать после обеда. Потом газеты читает. И вот сегодня в московской газете увидел – про свой совхоз напечатано. И статья большая, на целую полосу. Стал изучать. Ага, этот самый социолог, ученый журналист, что приезжал, у Пашки Курдюка жил. Интересно. Жаль, что не успел поговорить с ним. О чем же тут пишет? Ага, о нахлебниках. И название подходящее: «Один с сошкой, семеро с ложкой». Правильно, в духе подумал Иван Кузьмич, еще не прочитавши статью. Раз критика, значит – правильно. Серьезный сигнал. Но стал читать, и настроение, то есть отношение к статье, стало тихонько меняться. Чем дальше, тем больше. Да, жаль, не поговорил с этим социологом, я бы навел его на настоящее дело. Как стоит нынче вопрос с воспитанием подрастающего поколения? Остро. А новый детсадик строят уже два года. И неизвестно, будет в этом году или нет. Вот бы заострить вопрос, да еще в столичной газете. Это, знаете, не районная, не «Советское Прикумье». Мое упущение, думал Иван Кузьмич. А теперь вот оно что, критикует государственные организации, Сельхозтехнику, Ставропольводстрой и другие организации. Это непорядок, это уже превышение критики. Пишет сильно, конечно, но надо бы побеседовать с ним, навести. А теперь кому-то надо расхлебывать. Иван Кузьмич стал раздумывать, к кому пойти, с кем обсудить этот вопрос и какие принять меры. Был бы старый директор у власти, к нему бы пошел. Теперь просто не придумаешь, куда идти. Вот незадача. А так оставлять тоже нельзя. Как укоротить этому социологу руки, вот в чем вопрос. А укоротить надо. Тут сомнений не должно быть.

Лицо у Ивана Кузьмича широкое, расплывчатое, книзу расширяющееся. Оно сейчас гневалось, дрожь мускулов переливалась по нему судорожно. Лицо перебирало губами, и хоть и не корректно так говорить о заслуженном ветеране труда, но никуда не денешься, оно, разгневанное лицо Ивана Кузьмича, как бы вроде пускало пузыри. Так в нем клокотало недовольство, несогласие с автором. И он в конце концов пошел к новому директору, к Михал Михалычу.

К концу дня, когда директор возвращался из степи, Иван Кузьмич и появился в приемной. Секретарши еще были на месте, они хорошо помнили Ивана Кузьмича, ведь он был заместителем по хозяйственной части, вроде коменданта центральной усадьбы. И секретарши прямо входили в его непосредственное подчинение. Они встретили Ивана Кузьмича с прежним уважением. Пожалуйста и так далее. Иван Кузьмич прошел в кабинет. Хоть молодой директор и удивился появлению бывшего заместителя бывшего директора, но все же привстал и приветствовал Ивана Кузьмича стоя. Рад вас видеть и так далее.

– Пришел, Михал Михалыч, по серьезному делу.

– Я вас слушаю, Иван Кузьмич.

– Дело в том, что вы в какой-то степени, а может, и в большей степени запутаны в это дело. Не читали сегодня газету московскую, литературную?

– Нет, не успел еще.

– Ну вот видите. А тут, – он потряс газетой, – с вашей помощью один социолог критику наводит на государственные организации. Хотелось обратить ваше внимание и подумать, как выходить из положения.

– Надо познакомиться со статьей, Иван Кузьмич. Может, завтра с утра зайдете, я буду готов к этому разговору.

– Что ж, хорошо. И еще вопрос. Вы знаете, в углу, за старой конторой, кирпича навалено, кирпичной крошки. Это сейчас крошка, а когда-то ж это кирпич был. Кто допустил такую бесхозяйственность? Разберитесь, Михал Михалыч. А также с детсадиком. Я уже сигнализировал в районную газету, обещали напечатать. Разберитесь, Михал Михалыч.

Иван Кузьмич стукнул палкой в пол и поднялся.

– Я предупредил, Михал Михалыч, ваше дело отреагировать. – Встал и ушел.

Спустя какую-то минуту раздался звонок. Михал Михалыч взял трубку. Услышал знакомый голос:

– Ну что, комсомол?! Нажаловался?

– Вас не понял, Виталий Васильевич.

– Ты что, не читал?

– Нет, только что вернулся из степи. Приходил тут один, как раз по этому поводу.

– Тогда читай и ко мне.

– Когда, Виталий Васильевич?

– А прямо как прочитаешь. Можно?

– Есть, Виталий Васильевич, можно.

Ну, стал читать. Взял пачку газет, еще с утра положенных на журнальный столик секретаршей. Шелестел страницами, трогал залысину, читал. Так. Ну что ж, все верно. Верно-то верно, а как-то неловко, что ли, неприятно читать. И меня в дураках вывел, непривлекательная фигура, потому, наверно, что с юмором и сатирой подает все. И я тут сатирическое лицо. «Разводит директор руками» и так далее. Нехорошо. Неудобно будет слушать мнения товарищей, да и Виталия Васильевича. Ну что, скажет Виталий Васильевич, попал в газету? Добился своего? Доби-ился.

Свернул в трубку газету и вышел, сказав секретарше, что вызвали в город. Заседлал свою «Ниву» и подался к Виталию Васильевичу. По дороге думал и не мог понять, в чем же дело. Все вроде правильно, а неприятно. Вроде союзник выступает, а чувство такое, что не союзник, а сторонний человек. И такой, что никого не щадит. Даже задел секретаря горкома, Виталия Васильевича, даже его задействовал в свою сатиру. Вот проблема. Тонкое дело. А небось сам автор ходит там, в Москве, гоголем, поздравления принимает, бороду свою исподнизу распушивает рукой. Да, тонкое дело. И что скажет Виталий Васильевич? Как он все это прочитал? Видно, тоже что-то его задело, раз вызывает. А ведь уже вечер, рабочий день кончился. Да, такое вот дело. Тонкое. Когда беседовал Михал Михалыч с этим социологом, вроде радовался даже, вот, дескать, ученые уже взялись за это дело. А теперь стал думать по-другому. Зачем лезет в эти газетные дела? Раз ученый, сиди в ученом кабинете и выводи свои выводы, нет, едет, выспрашивает, записывает. А может, так и положено теперь? Все перемешалось. Теперь часто ученые выступают в газетах. Все принимают близко к сердцу. Но вот чтобы с юмором да с сатирой, как настоящий писатель, этого как-то не встречал пока.

Не заметил даже, как пролетела знакомая дорога, как оказался на площади, перед зданием городского комитета КПСС. Поставил машину на стоянку; волнуясь и переживая, поднялся по широким маршам лестницы на третий этаж. На втором этаже, у самого окна на площадь, стоял на подставке знакомый бюст Семена Михайловича Буденного. Гипсовая голова, выкрашенная черным лаком, нисколько не похожа на Семена Михайловича, на его портреты. Зачем поставили, если просто узнать нельзя, хотя и усы на месте, правда, кажутся приклеенными к щекам. Совсем не похоже. И, поднимаясь на третий этаж, вспомнил, что спрашивал когда-то Виталия Васильевича. Это местный скульптор подарил горкому КПСС свое произведение безвозмездно, как-то неудобно было отказываться, поставили на втором этаже. Все-таки подарок. И все же Семен Михайлович. Что-то шевельнулось в душе Михал Михалыча, показалось, что есть какая-то связь между статьей социолога и этим бюстом местного скульптора. Какая связь, Михал Михалыч не захотел додумывать. Все равно ни до чего не додумался бы. Мелькнуло в голове, и все, и ушло из головы, не хотелось докапываться. Тем более что, возможно, ничего общего тут и не было. Так просто, наваждение. Поднялся. Секретарши уже не было на месте. Прошел приемную, отворил дверь в кабинет. Сидит. Ждет.

– А-а! – воскликнул Виталий Васильевич. – Проходи, комсомол, проходи, Добчинский и Бобчинский, не стесняйся, Сквозник-Дмухановский.

Виталий Васильевич вышел из-за стола и подошел к Михал Михалычу, приобнял его.

– А знаешь что? Дело это не совсем официальное, пойдем-ка ко мне, там и поговорим, и поужинаем. Ты же только с поля, не успел и домой сходить, так?

Михал Михалыч вздохнул облегченно и подтвердил:

– Так, Виталий Васильевич.

– Вот и пошли.

«Волга» Виталия Васильевича с красными сиденьями казалась как-то выше, богаче, что ли, «Волги» Михал Михалыча. Видно, в сиденьях было дело: красные, мягкого, бархатистого материала, они делали ее не совсем рядовой, обыкновенной. И шофер-водитель был посолидней директорского Володи. Он сидел со строгим лицом, представительно и был очень похож именно на водителя секретаря горкома КПСС.

Михал Михалыч в подробностях не помнил улицы, где жил секретарь в обычном с виду доме, белой стеной и большими окнами выходившем на обычную улицу. Ворота скрытные, местная мода. Отворили калитку, прошли вдоль стены и заборчика соседнего подворья. Вход с крыльцом был со стороны двора, который можно назвать розарием – столько тут было кустов красных, кремовых, розовых и даже черных роз. И аромат стоял головокружительно нежный. Над розами там и сям выступали молодые плодовые деревца. Михал Михалыч, вспомнив свой пустынный двор, остановился перед этим райским уголком и замер от неожиданности.

– Что остановился, понравилось?

Михал Михалыч только головой покрутил. Да, ничего не скажешь.

– Прямо бахчисарайский сад, только без фонтана.

– Все, – сказал Виталий Васильевич, – абсолютно все своими руками.

Жена Виталия Васильевича вышла на крыльцо, приглашая мужчин в комнаты. Она была в домашнем легком платье и в переднике.

– Извините, – сказала, немного смущаясь и показывая руки с засученными рукавами, – я как раз стиркой занялась. Проходите.

Михал Михалыч не так чтобы стеснялся, а все же был несвободен, несколько скован, хотя все тут было просто, безо всяких фанаберии. Лицо жены светилось здоровьем, все на нем было естественным, природным; румяные щеки, атласные брови, густые реснички и никаких следов косметики, ни этой чертовой губной помады, ни синих или зеленых, что особенно отвратительным казалось Михал Михалычу, этих мертвецких подводов век. Чистое лицо с зеленоватыми глазами, открытыми и ясными. Запусти сюда, в этот маленький сад, с этими розами, какую-нибудь очень современную синтетическую мадам, и все пропало. И розы, и молодые деревья, и даже чистое небо над этим двориком – все бы в минуту погибло. В этом был глубоко убежден Михал Михалыч. Он признавал только естественность в женщине и постоянно вступал в конфликт с собственной супругой, с Валей, которая позволяла себе чуть-чуть, самую малость подчернить ресницы. Тут же не было ничего искусственного, и это чистое очарование смущало и немного сковывало директора.

Виталий Васильевич познакомил Михал Михалыча с домом, после чего мужчины прошли в столовую.

– Придется подождать немного, я мигом. – И хозяйка дома исчезла где-то в глубине квартиры.

– Ну так что? Как же ты опростоволосился, Михал Михалыч? А?

– Трудно ответить, не понимаю, Виталий Васильевич. Рассказывал ему то же самое, что и вам. А он так разрисовал, что и не поймешь, откуда что брал.

– Сразу видно, этот социолог в писатели метит. Лихо разрисовал.

– Виталий Васильевич, все по существу у него верно, но чужой человек писал, чужой. Карьеру какую-то делает, кому-то хочет понравиться.

– Со мной он на эту тему вообще не говорил, а подал меня как Ноздрева какого-нибудь или Собакевича. Лихо, лихо. Далеко пойдет.

– Может, Виталий Васильевич, сочиним ответ?

– Это мы просто обязаны сделать. Все так и напишем, что вопросы подняты правильно, над ними сами бьемся, но что суть статейки социолога не в том, а в страстном желании прославить свое сатирическое перо. Ради этого он пренебрегает всеми этическими нормами, простым приличием. Директора и секретаря горкома, с которым социолог вообще не разговаривал на эту тему, он вывел такими смешными головотяпами, что всякому видно, что и секретарь горкома и директор для него были всего лишь материалом в его сатирических упражнениях.

Что же касается самой сути вопроса, то это находится вне компетенции городского комитета партии и уж тем более директора совхоза. Тем не менее мы все эти вопросы ставим перед вышестоящими органами и будем добиваться их разрешения.

Вот так, Михал Михалыч. Давайте мы это запишем сейчас, а потом согласуем на заседании ближайшего бюро и отправим в эту газету.

Виталий Васильевич принес бумагу, шариковую ручку, положил перед Михал Михалычем и сказал:

– Пиши.

Михал Михалыч начал писать, переспрашивал отдельные места, как лучше сформулировать. Пока супруга накрывала стол, ответ был записан и одобрен.

– Теперь, – сказал Виталий Васильевич, – согласуем с бюро и отправим в два адреса: в газету и в крайком партии. Ха! – улыбнулся Виталий Васильевич. – Увидел бы этот социолог, как герои его статейки собрались за ужином, за составлением ответа, обязательно написал бы новый фельетон. Ну да бог не выдаст, свинья не съест. Бери, Михал Михалыч, что милая моя супружница приготовила. Она тоже переживает. Как же ты, говорит, в эту комедию попал? Небось доволен, ведь на всю страну?

Виталий Васильевич говорил и орудовал вилкой, с аппетитом ел, с удовольствием, даже весело как-то – видно, не очень-то тронут был этим событием.

После чая Виталий Васильевич предложил Михал Михалычу остаться переночевать.

– Поскольку мы теперь герои одной комедии.

Михал Михалыч сильно смущался, но остаться не остался, рано вставать надо и так далее. А Виталий Васильевич вовсю продолжал играть роль веселого, ничем не омраченного человека, на самом же деле кошки скребли у него на сердце, он и приглашал Михал Михалыча переночевать, чтобы как-то вдвоем развеять гадкий осадок, что упорно держался на дне секретарской души. Он нуждался в собеседнике. Сел в машину проводить Михал Михалыча до здания горкома, а там, простившись, поднялся к себе в кабинет. Решил позвонить секретарю крайкома, хотелось услышать его голос, его мнение.

22. Сережа и Зоя

Хотя Зоя и знала, что уборка зерновых закончена, треск мотоцикла за окном застал ее врасплох. Этот треск упал на нее как гром с ясного неба. Едва орлиный клекот мотора прорвался в окна, сердце Зоино подскочило, мягко ударилось обо что-то внутри и остановилось. До этой минуты Зоя спокойно сидела и смотрела, как мать строчила на машинке. И вдруг – клекот. Мать взглянула на Зою и остановила машинку:

– Ты что, бог с тобой?

– Я ничего, мама, это… он, Сережка. – И затаилась, не зная, что делать. Выручила мать:

– Что же ты сидишь? Беги.

В легком платьице, в тапочках, она бросилась к дверям, выскочила и остановилась возле калитки, тихонечко притворив ее. Сережа стоял, облокотившись на мотоцикл, с почти незаметной улыбкой. Неслышно ступая по прибитой земле, Зоя подошла и остановилась возле мотоцикла, молча, из-под опущенной головы глядя в его загорелое лицо.

Почти шепотом она сказала:

– Здравствуй.

А он сказал:

– Ну.

Вскочил на мотоцикл, Зоя примостилась сзади. Она обняла его и вдруг вся вздрогнула и, чтобы сбить дрожь, еще сильнее прижалась к жаркой Сережиной спине.

– Куда? – спросила Зоя. Не поворачиваясь к ней, Сережа тихо отозвался:

– На Гавайские острова. Или куда скажешь.

– Давай на Гавайские.

Взревел мотор, выстрелил синими кольцами дыма и развернулся к выгону в сторону Гавайских островов. Но до островов не доехали, потому что Сережа остановился у Володина сада.

– Приехали.

Перед ними расстилалась зеленая стерня, люцерна была скошена и убрана, и поле теперь было пустынным и неприютным.

– Ну? – спросила Зоя. – Как ты там на своем комбайне?

– Как и ты со своими коровами. Ничего. Я теперь, Зоя, никого и ничего не боюсь, я теперь во. – Сережа расправил плечи. – Не боюсь даже тебя. Я, если хочешь знать, к тебе приехал.

– Я вижу, что приехал.

– Нет, ты не так поняла, я приехал к тебе домой, с твоими родителями посидеть, чтоб привыкали ко мне.

– А зачем привыкать родителям? Они знают тебя.

– Я ведь увезу тебя домой к себе. Чтоб им не страшно было отпускать тебя.

– Как отпускать? Зачем?

– Как зачем? Ведь мы поженимся, не будем ждать, когда я в армию уйду. Зачем ждать так долго? И потом. Если мы поженимся, ты уже будешь всегда со мной, а нет – может всякое случиться.

– А если я не хочу замуж? Ведь мы еще маленькие.

– Ну, если не хочешь, тогда… Тогда я отвезу тебя.

– Ты обиделся?

– А чего обижаться? Ты свободный человек, и я свободный. Хочешь – да, не хочешь – нет. Вот и вся история. Садись.

Он с ветерком доставил Зою к дому. У ворот стал прощаться.

– Не пущу, – сказала она.

– Ты куда меня тянешь?

– Куда, к нам.

– Зачем?

– Родители мои должны же привыкать к тебе.

– Зачем?

– Как зачем? Чтобы не боялись за меня.

– Ты просто поглупела со своими коровами. Пошли.

Зоя отворила калитку, и они пошли через двор в дом. Поднялись в залу, где мать сидела за машинкой.

– Вот, мама, Сережа к нам пришел. Чтобы вы с папой не боялись его.

– Здравствуйте, Татьяна Васильевна. Вы не слушайте ее, пожалуйста. Видите, какой это ребенок, несамостоятельный!

– Теперь, Сережа, вы все дюже самостоятельные стали, – слегка привстала Татьяна Васильевна. – Погляди на себя. Сажень в плечах, загорел, как негр. И Зоя – тоже, она у нас доярка, не шутка. В куклы играть уже бросила. Школу через год кончит. Замуж пора уже, да вот никто не сватается.

– Мама, ты что! – Зоя густо покраснела.

– А ты не красней, теперь уже поздно краснеть.

Мать свернула работу.

– Я в одну минуту, чайку поставить. Посидите. Отец должен подойти уже.

Татьяна Васильевна вышла на кухню.

– Видишь, – сказал Сережа, – какая у тебя мать прогрессивная и понятливая, а ты какая отсталая?

– Я отсталая? Ну, поглядишь, какая я отсталая.

Зоя встала с кресла, подошла к Сереже. Он прикоснулся губами к ее холодным сережкам, хотел к уху, такому маленькому, а попал на сережку. Все равно было хорошо.

– Ты еще увидишь какая. Вот оставлю тебя ночевать у нас.

– С ума сошла?

Сережа слышал от старших, что так было заведено еще до войны, девки оставляли парней ночевать. Даже родители стелили им постель. Но ведь это было когда? До войны еще. Собирались на вечеринку у кого-нибудь, или свадьба у кого была, в поздний час, когда начинали расходиться по домам, подходила к парню девчонка и говорила на ухо: «Маша хочет, чтоб ты остался с ней. Что передать ей?» – «Ладно», – отвечал парень. И оставался. Теперь обычай этот казался диким. Жуткое дело. Татьяна Васильевна, отец, Петр Петрович, зерно от его комбайна возил. При них говорить об этом – неужели Зойка осмелится.

– А ты знаешь, что до войны обычай такой был?

– Знаю. И оставлю.

– Ремня получишь от отца.

– Боялась я ремня!

– Поглядим, как потом заговоришь.

– Посмотрим! – сказала Зоя.

Вошел отец, уже помыл руки, переоделся в домашнее.

– А-а-а, гость у нас. Здравствуй, Сергей, здравствуй. Гляжу, мотоцикл стоит перед воротами. Я поставил во двор, чтоб ребятишки не нашкодили. Как родители?

– Нормально. Отец хлеб на элеватор возит.

– А мы вместе. Я тоже вожу. Как мать?

– Мать хорошо, нормально.

– А ты уже видел ее?

Сережа понял, что его поддевают.

– Видел, видел, Петр Петрович.

Мать принесла самовар.

Прихлебнув из блюдечка, Петр Петрович спросил:

– Какие же планы, Сергей? Армия. Какие еще планы?!

– Ну да, понятно. А потом? Или не загадывал?

– Почему не загадывал? Все наметил на всю пятилетку и вплоть до двухтысячного года.

– Ага, научился. Молодец. Ну и что наметил?

– Да дай ты человеку чаю попить, отец! – вмешалась Татьяна Васильевна.

– Я не мешаю.

Сережа не знал, отвечать или пить чай. Отхлебнул.

– Я, Петр Петрович, сперва решил жениться, а потом в армию идти, – сказал он.

– На ком же, если не секрет?

– Как на ком? На Зое.

– Не слыхал что-то. А Зоя тоже решила?

– Да, папа.

– Что да?

– Тоже решила.

– А родители? Они согласны? – обратился Петр Петрович опять к Сергею.

– Родителям, правда, я не говорил еще, некогда было.

– Понял. Зое тоже некогда было. Ну, а если мы против?

– Это не важно, Петр Петрович. Раз мы решили, то все…

– Понятно. Решили. А для чего ж вам родители? Думали?

– Родители? Они живут, и все.

– А вы?

– И мы.

– Живете, значит?

– Живем, Петр Петрович.

– Значит, родители не нужны? Так, что ли?

– Нет, Петр Петрович. И вы нам нужны, и мы вам тоже нужны. Без этого нельзя.

– Вот грамотей! С тобой и говорить-то не дюже поговоришь. А вот как раньше было́, взял бы я за ухо сейчас и вывел бы тебя за ворота и приказал, чтоб не подходил другой раз близко. И отцу бы твоему сказал, а он бы штаны спустил бы тебе и всыпал.

– Отец, – вмешалась Татьяна Васильевна.

– Что отец? Что ж теперь нам, сидеть да глазами лупать? А они?..

– Петр Петрович, зачем вы старое вспоминаете? Что было, то сплыло, так говорят. Зачем возвращаться к домострою?

– Ишь ты, какой грамотный.

– Я нынче с комбайном ходил, Петр Петрович, а вы от меня хлеб возили, вы ж ничего, не возражали? А теперь сразу переменилось все. Не логично. Такое время.

– Да, с вами говорить теперь трудно. Я, когда был в твоем возрасте, так не говорил бы ни с твоим, ни со своим родителем.

Татьяна Васильевна глядела настороженно, боялась, не дошло б до скандала, но в душе – и не хорошо радоваться – а радовалась, что молодой старого переборол.

– А дочь, – повернулся Петр Петрович к дочери, – что ж, и ты против отца?

– Папа, я не против тебя, но Сережа говорит правду. Я сегодня хотела, чтобы Сережа остался у нас ночевать, ты опять будешь против?

– Караул! – развел руками отец. – Дождались, дожили! Мать, ты что ж в рот воды набрала? Сговорились?

– Ага, сговорились. Раньше-то, когда тебя оставляли девки на ночь, ты не кричал караул, а теперь кричишь.

– Когда это было? Что ты за старое цепляешься?

– Это ж и после войны еще было, оставляли девки. Потом отмерло, потому что хулиганить стали ребята.

– Тебя, папа, не поймешь, то ты – за старое, то маму ругаешь, что она за старое, а ты за новое. Запутаться можно.

– Ну ладно, заклевали отца, кругом виноват. А учителя что скажут? Подумали? Школьница замужняя, это ж надо такое!

– Петр Петрович, давайте тогда серьезно говорить. Вот я нынче пойду в армию. Не хотел говорить, даже мои отец с матерью не знают, Зоя даже не знает. А я принял решение, буду проситься добровольцем в Афганистан. Это тоже для вас дико? Так? Я же знаю, как вы к этому относитесь, так же, как и мои родители. Зачем наши дети там под пули себя подставляют? Зачем нам этот Афганистан? Так же думаете?

– Конечное дело, так.

– Вот видите. А как на войну с немцем уходили добровольцы?

– Сравнил. Тогда Родину защищали. А сейчас кого защищать? За что жизни класть?

– А зачем в гражданскую войну у нас в России воевали на нашей стороне, против белых, мадьярские батальоны, полки, другие интернациональные части? Они знали, что воюют и за свою свободу, когда помогают нашей революции. Зачем приехал к нам из Америки Джон Рид? Умер у нас от тифа. Какое ему было дело до нас? Зачем наши люди, наши летчики воевали в Испании против фашистов? Что им там надо было? В Афганистане душманы американским оружием хотят задушить революцию, чтобы ударить по нашей революции, по нашей Родине. Что же, мы будем сидеть сложа руки, когда от нас ждут помощи, просят нас, своих братьев, спасти их?

Зоин отец опустил голову, слушал и думал. Сперва хотел накричать на Сережу, что уж слишком уж он занесся, потом тяжело опустил плечи, голову опустил. Молчал. Долго молчал. Не поднимая головы, сказал:

– Ладно, Сергей, оставайся. Ты неплохой сын. Смотайся только, предупреди родителей, что ночевать у нас будешь.