Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

– Прежде мог любой лук натянуть! Во всякую щёлочку – попасть! Хоть – в лесу, хоть – в поле…! Хоть – в белку рыжую, хоть – в хана поганского! Всю жизнь с этого кормился! Гордился да чествовался! А теперь и хлеба кусок удержать…

– Аким Янович! Ты руки за меня пожёг. Я свой долг помню и кусок хлеба… с маслом – у тебя всегда будет. Покуда у меня есть – есть и у тебя.

– Ты…! Ты мне…! Из милости…! По обязанности…! Я всю жизнь сам…! Сам кормился и других кормил! Сам, своим умом, своим горбом, своими вот этими… руками! А теперь… чужой кус… дадут – не дадут, получится у тебя или нет… У тебя – не у меня!

Аким разъярился так, что враз и слёзы высохли. Но к концу притих. Глядел на свои искалеченные руки.

– Убил ты меня нынче, Ваня. Убил и закопал. Ладно – руки. Лук не смогу натянуть, стрелу пустить… Но хоть со стороны, хоть в чужих руках…! Увидеть, поправить, научить! Я ж мастер! Я ж стольких мальчишек этой науке выучил! А теперь… Вот ты лук новый сделал, с кругляшами. И вся моя наука, весь опыт мой лучный… Вся жизнь моя, Ваня… после лука твоего – без надобности. Я ж с ним не умею! Я ж его не понимаю! А что сделал ты стоящее… сколько ты новин всяких тут понаделал – из всех толк вышел. Хоть и по первости… А я на него, на лук твой, смотреть не могу! Не так! Всё не так! И я сам теперь… Будто тряпка худая на плетне – болтается и ладно. Вовсе сгниёт – выкинешь. А пользы, смысла… Ну как я тебе свою науку передам, когда… когда и сам… обессмыслился? Какой я тебе после этого отец? Ежели сына своего – своему ремеслу выучить не могу?

Аким снова склонился к куче железок, поковырял. Негромко сказал, глядя в пол:

– Ты здесь уже поболее года. А меня ни разу… отцом не назвал. Я тебе настолько… противен? Да, Ваня?

О-ох… И что сказать? Что у меня язык не поворачивается? Что я знаю – кто мой отец, и другого так звать… не могу? При всей моей… балабольности, при всех цинизме, оппортунизме, пофигизме и адаптируемости…

Да мелочь же! Кажется, ещё Некрасов прикалывался над дамой, у которой ребёнок обращался к каждому гостю – «папенька». Ванька, ну чего тебе стоит?! Сделай человеку приятно! – Не могу. Какие-то идиотские «твёрдые принципы». Полная глупость. На ровном месте… Понимаю, но не могу.

– Не держи на меня зла, Ваня. Не мог я тогда твою матушку с собой забрать. Не мог! Мы из одного боя вышли – в другой шли. Сами не чаяли – живыми ли выберемся…

Э-эх… Мы ж уже говорили! Согласовали же всё! Уточнили позиции, достигли консенсуса… Но… Хоть и видит мою «чужесть», а смириться не может. Понимает, но не хочет. И вспоминает из своей жизни всякие… случаи… Чтобы у него был сын. Продолжатель рода, ученик, наследник, помощник… Ниточка в будущее.

Это не моя жизнь – его. В которой есть место какому-то эпизоду. Который я напоминаю своим присутствием, своими дешёвыми попаданскими бреднями. От воспоминаний о котором – он мучается.

Зачем я мучаю хорошего человека? – Не «зачем», а – «почему». Потому что я – попаданец, потому что «вляпался», потому что «не от мира сего» – инородное тело в ткани здешнего бытия. Которое рвёт и дёргает нити этого мира просто по своему присутствию здесь.

– Вот что, Аким Янович. Ты мне не отец. Мы с тобой оба про то знаем. Твёрдо скажу – ты мою матушку не бросал. Может, и есть где отрок, перед котором ты в долгу, но не передо мною. Я тебя почитаю и уважаю. Знаю за что. За твёрдость и стойкость, за опытность и разумность. За к своим людям внимание и заботу. Всё, что доброму сыну положено – сделаю. И для тебя, и для Марьяши, и для Ольбега. Не брошу и долг сыновний – исполню.

Аким только сокрушённо качал головой. Может, он чего другого от меня ждал, но врать я не буду. Лжа мне заборонена! Напрочь. Даже – «во спасение».

Рассуждать о старости да слабости можно до самой смерти. Этим её приближая.

Я чёрствый и злобный «зверь лютый». Которому, почему-то, не нравиться ковырять струпья ран. И душевных – тоже. Лучшее средство для дезинфекции телесных ран – калёное железо. Для душевных – хамство с цинизмом.

Мы все – «мертвецы ходячие». «Пока ходячие». Давно сказано: «не важно – кем ты родился, важно – кем ты умрёшь». Но есть ещё чуток времени подправить второе «кем».

Как говаривала Василиса Премудрая своему бестолковому муженьку:

– Делай своё дело. Да вперёд не смотри и назад не оглядывайся.

Хватит философии! Переходим к конкретике.

Я, довольно резко и эгоистически, оборвал душевные излияния деда.

– Насчёт бесполезности твоей… хочешь на печку залезть да оттуда стоном стонать? Ой я старый, ой я слабый, ой я везде болезный…? Не надейся! Вотчину – тебе дали. Ты здесь голова, тебя здешние жители слушаются да почитают. Так что – давай-давай! Тяни, строй, вытягивай… Ума-разума вкладывай. А об лучной стрельбе… Ну не смеши ты меня! Тебе ль, сотнику стрелецкому, не знать, что тетиву тянуть – малая доля от научения. Что стрелку надо и лук сберечь, и встать верно, и цель правильно выбрать. Да об чём разговор?! Вот, к примеру – лук тянут по-разному. Можно стрелу направить к горизонту и так тянуть. Это самая тяжкая манера. Ещё тянут «с подъёмом», поднимая лук с наложенной стрелой на уровень цели, или «со спуском» – опуская. Ну и кто мне скажет, кроме тебя – как правильнее? С подъёмом или со спуском?

Аким, наверное, хотел ещё погрустить, послушать выражения сочувствия и соболезнования, но я, изображая столь свойственный юности эгоцентризм, перевёл разговор на своё и вполне конкретное.

При пулевой стрельбе ствол подводят к мишени сверху. А как с луком?

– Эгкх… Смотря где. На стрельбище – снизу поднимаешь, в бою – сверху опускаешь. Смысл простой: долго ль – коротко ль, а стрелу ты упустишь. Ежели ты у себя на дворе стреляешь – тяни снизу. Иначе улетит стрела за забор, искать придётся, может – убьёт кого. Может – бабу глупую, может – корову на выпасе. Сказку по царевну-лягушку слышал? Лучник-то там – бестолочь был. На своём подворье сверху лук тянул. Вот и упустил стрелу на болото. Тебе лягушка в постель надобна? То-то… А в бою… Ежели в засаде сидишь и сверху тянуть – улетит стрела, враг знать будет. А то бывает – стоят стрелки за копейщиками. Тут уж только сверху. Если снизу тянешь и стрела сорвалась – своего в спину положишь.

Ну вот, уже оживать начинает. Шутку про лягушку в постели вспомнил. Ничего, Аким Янович, мы ещё повеселимся. Уныние, факен его шит – смертный грех!

В мире есть лучники и получше моих. В ином народе – парочка, в ином – пяток. Дорогие они, редкости. На охотах – удачным выстрелом гордятся, на смотрах – друг перед другом хвастают. В битве в общий строй таких мастеров не поставишь. А у меня, с моими луками да с моей выучкой всякий стрелок – мастер.

Мой 24-х вершковый лук превосходил все остальные. Меньший, чем новогородский, он не цеплялся за деревья, не мешал на марше. Мои лучники приходили на бой не столь уставшими и стреляли лучше. Меньший, чем половецкий, он быстрее доставался из тула, легче перебрасывался с одной стороны коня на другую. И мои лучники начинали стрельбу раньше. Более мощный, он и бил дальше. А по точности мои лучники сильно превосходили. Не глазами – прицелами.

Во Всеволожске, когда супротивниками нашими были народы лесные с луками малыми да слабыми, били мы их как гусей перелётных – безответно. Немало русской крови эта американская придумка сберегла.

Вот ты, девочка, толкуешь взахлёб: ах, храбрец, ах, герой, ах, таланты полководческие… Мои стрелки выкидывали полный колчан – тридцать стрел – за минуту-две. За те минуты и решались судьбы народов да царств. Весь талант полководческий: заманить вражье войско к стрелкам на эти минуточки в полосочку от ста до два ста шагов. Сумел заманить да к стрелкам не пустить – победа. Не сумел… тогда и про героев с храбрецами вспоминать приходиться.

Конец сорок пятой части

Часть 46. «Ученье – свет. А неучёных – …»

Глава 249

 
   «Поздняя осень. Грачи улетели,
   Лес обнажился, поля опустели,
 
 
   Только не сжата полоска одна…
   Грустную думу наводит она».
 

Вот чего у меня нет, так это «несжатых полосок». В большом хозяйстве всякие ситуации бывают, но чтобы хлеб под снег ушёл – здешние мужички такого не допустят. С чего это?

 
   «Ветер несет им печальный ответ:
   Вашему пахарю моченьки нет.
 
 
   Знал, для чего и пахал он и сеял,
   Да не по силам работу затеял».
 

Бывает. Что у пахаря – ни мочи, ни моченьки. Но не в русской общине.

Хрен с ним, с пахарем, но семейство его пойдёт попрошайничать по соседям. Которые ещё и родственники. Поэтому придётся кормить. Община же! Поэтому и уберут, и обмолотят. Конечно, после своих полосок. Конечно, хозяйке и по-кланяться придётся, по-упрашивать, по-выслушивать всякое фырканье… Конечно, соседи свою долю возьмут. Но лучше дольку отдать, чем семье вообще без хлеба остаться.

Энгельгардт даёт куда более страшную картину. Не единичного, случайного несчастья, болезни конкретного «вашего пахаря» у Некрасова – систематического, ежегодного, «с дедов-прадедов заведённого» голода русской деревни:

«В нашей губернии, и в урожайные годы, у редкого крестьянина хватает своего хлеба до нови; почти каждому приходится прикупать хлеб, а кому купить не на что, то посылают детей, стариков, старух в «кусочки» побираться по миру.

Плохо, – так плохо, что хуже быть не может. Дети еще до Кузьмы-Демьяна (1 ноября) пошли в кусочки. Холодный Егорий (26 ноября) в нынешнем году был голодный – два Егорья в году: холодный (26 ноября) и голодный (23 апреля).

В конце декабря ежедневно пар до тридцати проходило побирающихся кусочками: идут и едут, дети, бабы, старики, даже здоровые ребята и молодухи. Голод не свой брат: как не поеси, так и святых продаси. Совестно молодому парню или девке, а делать нечего, – надевает суму и идет в мир побираться. В нынешнем году пошли в кусочки не только дети, бабы, старики, старухи, молодые парни и девки, но и многие хозяева.

Есть нечего дома, – понимаете ли вы это?

Сегодня съели последнюю ковригу, от которой вчера подавали кусочки побирающимся, съели и пошли в мир.

Хлеба нет, работы нет, каждый и рад бы работать, просто из-за хлеба работать, рад бы, да нет работы.

Понимаете – нет работы.

«Побирающийся кусочками» и «нищий» – это два совершенно разных типа просящих милостыню.

Нищий – это специалист; просить милостыню – это его ремесло. Он, большею частью, не имеет ни двора, ни собственности, ни хозяйства и вечно странствует с места на место, собирая хлеб, и яйца, и деньги. Нищий все собранное натурой – хлеб, яйца, муку и пр. – продает, превращает в деньги.

Нищий, большею частью калека, больной, неспособный к работе человек, немощный старик, дурачок. Нищий одет в лохмотья, просит милостыню громко, иногда даже назойливо, своего ремесла не стыдится.

Нищий по мужикам редко ходит: он трется больше около купцов и господ, ходит по городам, большим селам, ярмаркам. У нас настоящие нищие встречаются редко – взять им нечего.

Совершенно иное побирающийся «кусочками».

Это крестьянин из окрестностей. Предложите ему работу, и он тотчас же возьмется за нее и не будет более ходить по кусочкам.

Побирающийся кусочками одет, как и всякий крестьянин, иногда даже в новом армяке, только холщовая сума через плечо; соседний же крестьянин и сумы не одевает – ему совестно, а приходит так, как будто случайно без дела зашел, как будто погреться, и хозяйка, щадя его стыдливость, подает ему незаметно, как будто невзначай, или, если в обеденное время пришел, приглашает сесть за стол; в этом отношении мужик удивительно деликатен, потому что знает, – может, и самому придется идти в кусочки. От сумы да от тюрьмы не отказывайся.

Побирающийся кусочками стыдится просить и, входя в избу, перекрестившись, молча стоит у порога, проговорив обыкновенно про себя, шепотом «подайте, Христа ради». Никто не обращает внимания на вошедшего, все делают свое дело или разговаривают, смеются, как будто никто не вошел. Только хозяйка идет к столу, берет маленький кусочек хлеба, от 2 до 5 квадратных вершков, и подает. Тот крестится и уходит.

Кусочки подают всем одинаковой величины – если в 2 вершка, то всем в 2 вершка; если пришли двое за раз (побирающиеся кусочками ходят большею частью парами), то хозяйка спрашивает: «вместе собираете?»; если вместе, то дает кусочек в 4 вершка; если отдельно, то режет кусочек пополам.

У побирающегося кусочками есть двор, хозяйство, лошади, коровы, овцы, у его бабы есть наряды – у него только нет в данную минуту хлеба, когда в будущем году у него будет хлеб, то он не только не пойдет побираться, но сам будет подавать кусочки, да и теперь, если, перебившись с помощью собранных кусочков, он найдет работу, заработает денег и купит хлеба, то будет сам подавать кусочки. У крестьянина двор, на три души надела, есть три лошади, две коровы, семь овец, две свиньи, куры и проч. У жены его есть в сундуке запас ее собственных холстов, у невестки есть наряды, есть ее собственные деньги, у сына новый полушубок. С осени, когда еще есть запас ржи, едят вдоволь чистый хлеб и разве уже очень расчетливый хозяин ест и по осени пушной хлеб – и таких я видел. Придет нищий – подают кусочки.

Но вот хозяин замечает, что «хлебы коротки». Едят поменьше, не три раза в сутки, а два, а потом один. Прибавляют к хлебу мякины. Есть деньги, осталось что-нибудь от продажи пеньки, за уплатой повинностей, – хозяин покупает хлеба. Нет денег – сбивается как-нибудь, старается достать вперед под работу, призанять…

Когда у мужика вышел весь хлеб и нечего больше есть, дети, старухи, старики надевают сумы и идут в кусочки побираться по соседним деревням. Обыкновенно на ночь маленькие дети возвращаются домой, более взрослые возвращаются, когда наберут кусочков побольше. Семья питается собранными кусочками, а что не съедят, сушат в печи про запас. Хозяин между тем хлопочет, ищет работы, достает хлеба. Хозяйка кормит скот – ей от дому отлучиться нельзя; взрослые ребята готовы стать в работу чуть не из-за хлеба.

Разжился хозяин хлебом, дети уже не ходят в кусочки, и хозяйка опять подает кусочки другим. Нет возможности достать хлеба, – за детьми и стариками идут бабы, молодые девушки и уже самое плохое (это бывает с одиночками), сами хозяева; случается, что во дворе остается одна только хозяйка для присмотра за скотом.

Хозяин уже не идет, а едет на лошади. Такие пробираются подальше, иногда даже в Орловскую губернию. Нынче в средине зимы часто встречаем подводу, нагруженную кусочками, и на ней мужика с бабой, девкой или мальчиком.

Побирающийся на лошади собирает кусочки до тех пор, пока не наберет порядочную подводу; собранные кусочки он сушит в печи, когда его пустят ночевать в деревне. Набрав кусочков, он возвращается домой, и вся семья питается собранными кусочками, а хозяин в это время работает около дома или на стороне, если представится случай. Кусочки на исходе – опять запрягают лошадь и едут побираться.

Иной так всю зиму и кормится кусочками, да еще на весну запас соберет; иногда, если в доме есть запас собранных кусочков, подают из них. Весной, когда станет тепло, опять идут в кусочки дети и бродят по ближайшим деревням. Хозяевам же весной нужно работать – вот тут-то и трудно перебиться. Иначе как в долг достать негде, а весной опять повинности вноси. Станет теплее, грибы пойдут, но на одних грибах плохо работать. Хорошо еще, если только хлеба нет. Нет хлеба – в миру прокормиться можно кое-как до весны. С голоду никто не помирает, благодаря этой взаимопомощи кусочками. Но вот худо, когда не только хлеба, но и корму нет для скота, как нынче. Скот в миру не прокормишь».

Петербургский профессор даёт академическое, безэмоциональное описание. Так только, раз прорывается: «Есть нечего дома, – понимаете ли вы это?».

А вы? Понимаете? Можете примерить на себя: «стыдится просить и, входя в избу, перекрестившись, молча стоит у порога, проговорив обыкновенно про себя, шепотом «подайте, Христа ради». Никто не обращает внимания на вошедшего, все делают свое дело или разговаривают, смеются, как будто никто не вошел»?

Примерьте на себя лично это «никто». Как бы вы это делали? «Христорадничать» – не приходилось? А детей своих с сумой… куда-то «в никуда»… к чужим людям…? Слюной у порога захлёбываться, глядя как хозяева обедают? Стыдом умываться? Стыдом попрошайничества, упрашивания, вымаливания…

«Нищета разъедает душу человека как ржавчина железо»… «Душу человека»… А «душу народа»? Из года в год, из поколения в поколение…

– Стыдно? Терпи. Жрать же хочешь.

На который раз вам станет «не стыдно» попрошайничать? Какими вырастают дети, которые с малых лет… «бесстыдные»? Как скоро вы привыкните не замечать входящего, просящего? Только раздражение:

– Опять вот понаехали! «Дай» да «дай»!

А в это время…

 
   «Буду новую сосиску
   Каждый день изобретать,
   Буду мнение без риску
   О салате подавать.
   Буду кушать плотно, жирно,
   Обленюся, как верблюд,
   И засну навеки мирно
   Между двух изящных блюд…».
 

И Энгельгардт, и Некрасов пишут об одном и том же времени, об одной и той же стране. Которая, по мнению князя Горчакова: «сосредотачивается».

Отодвинулся позор Крымской войны, пришёл Александр Второй Освободитель, провёл реформы, отменил, наконец, рабство. Наступил бурный прогресс… всего.

Банки плодятся как кролики, железные дороги растут как грибы, черноморские порты завалены экспортной пшеницей, классик национальной культуры устраивают в Париже «холостяцкие обеда пятерых»: Флобер, Эдмон Гонкур, Доде, Золя и Тургенев. Баден-Баден забит русской аристократией, дворяне по-дешевле старательно, с угрозой собственному здоровью, пропивает и проигрывает упавшие на них выкупные платежи, Вронский гоняет на скачках…

А в это время нормальный, здоровый, самостоятельный русский мужик «молча стоит у порога, проговорив обыкновенно про себя, шепотом «подайте, Христа ради». Миллионы таких мужчин и женщин. Из года в год.

Попрошайничество – национальная черта великороссов? Вбить в унижение, не в навязанное прямым насилием извне, но в само-унижение, целый народ… На столетия.

А потом, уже в третьем тысячелетии от Рождества Христова, ностальгировать об этом. Российская империя, удел божий на земле, самодержавие, православие, народность…

«Есть нечего дома, – понимаете ли вы это?».

 
   «Я книгу взял, восстав от сна,
   И прочитал я в ней:
   «Бывали хуже времена,
   Но не было подлей».
 

Кстати. О времени и о пространстве: Энгельгардт писал как раз о моих тутошних местах. «В нашей губернии…» – это про Смоленские земли.

Фамилия такая русская – Энгельгардт. Исконно-посконная. Одного – французы расстреляли – партизанил. Ещё, кажется, одного – немцы. За тоже самое. А скольких свои, по разным поводам… не вспомню.

У меня тут на семь веков раньше и ещё хуже. Ни Эгельгардтов, ни царя, ни Орловской губернии.

Вообще, Русского Черноземья – нет. Там, под Курском – степное порубежье:

 
   «А куряне славные —
   Витязи исправные:
   Родились под трубами,
   Росли под шеломами,
   Выросли, как воины,
   С конца копья вскормлены».
 

«С конца копья» – потому, что копьё из рук не выпускают. Ни при пахоте, ни при кормлении ребёнка – на порубежье идёт непрерывная, ежегодная «маленькая война». «Маленькая», но – кровавая.

В «Святой Руси», в отличие от второй половины 19 века, не пойдёшь «в кусочки» далеко: убьют или похолопят. Убьют – за лошадь. За телегу, за тряпки, за торбу с «кусочками». За «просто так».

Рюриковичи окрестили и малость унифицировали «Святую Русь». Чуть сбили накал повсеместной родо-племенной ксенофобии.

Единая вера означает, что хотя бы жрецы местного истукана не потащат прохожего поливать собственной кровью очередное раскрашенное бревно.

Уничтожение славянских племён и их… этногенез в русский народ – несколько растянулись. Владимир Святой воевал с радимичами, Владимир Мономах – с вятичами. Но это – последняя племенная война. Теперь прохожего тоже могут зарезать за «чужесть». Но без оттенка «иноплемённости».

Пожалуй, это главное, наиболее массовое достижение от становления Российской государственности: можно ходить побираться далеко.

«Похолопят» – так это удача! Значит, у рабовладельца – есть хлеб. Да, будет бить, мордовать, работами изнурять… Так это не беда – «взрослые ребята готовы стать в работу чуть не из-за хлеба».

«Понимаете – нет работы».

Энгельгардт очень красиво пишет: «С голоду никто не помирает, благодаря этой взаимопомощи кусочками». И приводит слова женщины, у которой хлеб кончился уже в октябре. Да – никто не помирает. Из тех, кто потом об этом рассказывает. Остальные… ни потомства, ни рассказчиков – вымирают целыми деревнями. Волостями. Целиком.

«Взаимопомощь» – прекрасная вещь. Когда киевская армия освободила несколько городов по высокому берегу Донца, беженцы, почти одни женщины и дети, бросились спасаться на другой берег. И тамошние жители вдруг вспомнили, даже несколько удивляясь себе самим, что хоть их и освобождают украинские войска, но сами-то они русские люди (разных, конечно, национальностей) и понесли из домов всё, что могло беженцам пригодиться. Вплоть до пачек памперсов малышу, оставшемуся, после артналёта национально-гвардейской артиллерии, в пять недель от роду круглым сиротой.

Как зазывали в дома измученных и голодных эвакуированных – местные жители в 41-ом. После первых немецких бомбёжек.

 
   «Как крынки несли нам усталые женщины
   Как малых детей прижимая к груди…».
 

Но это – война. Бедствие. А Энгельгардт пишет о мирных временах. Страна – на подъёме, прогресс – нарастает…

А выживание людей зависит от «кусочков». И в это процедуре нет ни монархии, ни аристократии, ни духовенства. Вопрос: а нужны ли такие… «надстройки»? За такую цену? Отмокающие в Баден-Бадене… Это – оптимально?

Вот уж не думал, что попадизм – путь к пониманию «классовой ненависти».

Ты, девочка, давеча спрашивала: от чего я перстней драгоценных не ношу? Вот и ответ: стыдно мне. Стыдно, что есть у меня на Руси люди, кто и хотел бы, и может работать, а прокормиться – нет. Ему стыд – что просит Христа ради. Мне стыд – что дела ему не дал, не выучил.

Перстни с самоцветами, одежды золотом шитые… Глядеть тошно. За каждой цацкой людей вижу. Которым только и осталось – «святых продаси».

Говорят, что я церкви святые ограбил, людей вятших раздел. Что Русь Святую досуха выкрутил, до пустого звона вычистил. Верно. Не то беда, когда «на брюхе – шёлк, а в брюхе – щёлк», а то, что брюхи разные.

Боярская усадьба для побирающихся – как огонь для бабочек. Сюда свозится урожай, выжатый из вотчинных крестьян, здесь живут сыто. Здесь есть хлеб.

Но у меня не подают.

Кто-нибудь решал эту проблему? Когда «ежедневно пар до тридцати проходило побирающихся кусочками»?

Э-эх… Коллеги-попандопулы… Добровольно принявшие на себя «крест за Россию»… Неподъёмный груз прогрессирования в нашем обществе… Ломающие себе мозги и души об исправлении случившегося… Как в «Палате наркоманов» у Высоцкого:

 
   «Кто-то гонит кубы себе в руку,
   Кто-то ест даже крепкий вольфрам…
   Добровольно принявшие муку,
   Эта песня написана вам».
 

Рябиновская вотчина сама не обеспечивает себя хлебом. Никогда не обеспечивала. Потому, что основная культура – лён, «паутинка». А нынче ещё жёстче – «индустриализация» требует новосёлов. Ещё я принимаю в вотчину вдов, сирот, нищих… Посевные площади не успевают за ростом числа едоков…

Смотреть, как мои крестьяне сперва – подают, а потом – «в кусочки» пойдут?

Для своих – я закупаю хлеб. Выгрызаю серебро у вятших, мошенничаю и шуллерничаю, даю взятки посадникам и подставляю городским купчикам «чужой жены сиськи». Но наворовать столько, чтобы прокормить всех «кусочничающих»… не, хвисту нема. Не по зубам.

Наоборот, по Ломоносову: «и ежели в одном месте прибудет, то в другом столько же и убавится» – я скупаю хлеб в округе. Цена поднимается, и все «не свои» становятся ещё более голодными, ещё более «кусочничающими».

Сколько детей умрёт в окружающих селениях от недоедания? Потому что удачливый вор и мошенник Ванька-попадун вляпался именно в эту местность?

Я уже несколько раз говорил: попаданец – разрушителен, смертелен для окружающих. Просто фактом своего существования, просто представлением о том, как надо жить. Что люди не должны голодать. Что побираться – неправильно.

«Побирающийся кусочками» не нищий – это просто человек, у которого нет хлеба в данную минуту; ему нельзя сказать: «бог подаст», как говорят нищему; ему говорят: «сами в кусочки ходим»; он, когда справится, сам подает, а нищий никому не подает».

Боярин не может сказать: «сами в кусочки ходим». Я – особенно: мне лжа заборонена.

И что делать?

Можно… спустить на «кусочников» собак. Или велеть батогами…

Знаете, как выглядит «нарастание социальной напряжённости в отдельно взятой боярской усадьбе»? – Вам перестают смотреть в глаза.

Вместо длинных, довольно бестолковых разговоров по любому поводу – с вами говорят односложно, междометиями. С вами стараются не встречаться. Баба, выскочившая из поварни с полным ведром помоев, ойкает и возвращается назад:

– Тама… этот… наш… пущай мимо пройдёт.

Конечно – не все. Есть такие, которые наоборот: спереди забегают и в глаза заглядывают. Только… Как сказал Жванецкий: «Люди делятся на тех, на кого можно положиться и на тех, на кого нужно положить». Почему-то… остаётся только вторая категория.

Кто из попаданцев подавал милостыню – «кусочки» – по 30 раз за день? Месяцами. Или – отказывал? С такой же частотой и продолжительностью? Кто смотрел в глаза этим людям? В глаза, полные стыда, в губы, шёпотом повторяющие: «Христа ради»?

И видел, как убывает зерно в амбарах. Как исчезает в торбах голодных людей то, что необходимо не для прогресса – да бог с ним! Не для процветания – для хотя бы полуголодного стабильного существования твоих людей.

Но у меня не подают.

Сработали те… попадёвые извраты, которые я так бурно тут инновировал.

Прежде всего – постоялые дворы на границах вотчины.

Оба заведения работают в режиме блок-постов с функцией информирования и фильтрации. «Хочешь пройти – проходи быстро. Шаг влево-вправо… прыжок на месте…». А сами они не подают: «у нас хлеба своего нет, живём на господских хлебах».

Приём широко известный: разделение функций. В людях, в пространстве… Хлеб и крестьяне – в Паучьей веси, Рябиновке, Пердуновке. На постоялых дворах хозяев нет – одни наймиты. Хозяин – я. Я бы побирающимся подал. Но до меня – им не добраться.

Ничего нового: «Жалует царь, да не жалует псарь» – русская народная мудрость.

Побирающихся – останавливают и разворачивают. Снова ничего нового: кордоны, заставы… – отработано ещё в Российской империи.

Энгельгардт очень точен в формулировании общенародной этической оценки: «не подать кусочек, когда есть хлеб, – грех».

«…и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого». Кому как не мне, здешних людей – повелителю, здешних мест – владетелю надлежит способствовать исполнению базовой христианской молитвы? Избавить их от возможности согрешить, от искушения? Искушения прокормить своих детей, не подавая чужим.

Молитва – к ГБ, а делать – мне. Делаем по-божески – избавляем.

Системный анализ сходу даёт две возможности.

Либо – «хлеба нет». Уточняю: «своего хлеба». Выплачиваю жалование хлебом. Не ново: так, на хлебных поставках из России, жило в 17 веке донское казачество. «Кусочничество» в то время в том месте – отсутствовало. Так у меня живут на постоялых дворах, хлебный запас – на три дня.

Либо – «нет просящих». Так живут все остальные в вотчине. Вотчина закрыта от посторонних, «согрешить» – не с кем.

Домна бы стала подавать кусочки, не спросясь у меня, и я думаю, что если бы я запретил ей подавать кусочки, то она бы меня выбранила, да, пожалуй, и жить бы у меня не стала. И не одна она. Но… они – тут, в Пердуновке, а голодные – там, за кордоном, у Фильки. «И вместе им не сойтись».

Были, конечно, и на кордонах сердобольные. Но подавать чужим майном… Я с Фильки спрашиваю за расход. Не за чьё-то милосердие, а за мой убыток. А он… спрашивает с работников и работниц. Двух дур загнали кирпичи жарить – остальным помогло. Помогло чётче отличать «своё» – от «моего».

Второе – фейс-контроль с обязательной санобработкой. Ещё не карантин – так, чисто укрепление личной гигиены.

Помыться-погреться на Руси любят. Постираться-подшиться, побриться-постричься… Потом за это всё заплати… А без этого – хода нет. Проход по вотчине – только организованной группой. Санный обоз и по списку.

Но главное: у меня не подают кусочки потому, что у меня есть работа. За которую я плачу хлебом.

У меня нет кучи необходимых для прогресса железок. Их можно было купить, но я сэкономил. Взамен двух очень интересных импортных кольчуг – купил хлеба. Конкретно – жита. Взамен очень красивого, как раз на мою плешь, шлема с серебрением, еловицем, бармицей и личиной я купил… Как вы догадались? – Правильно – жита.

И пускай в меня плюют все любители железомахания и эксперты по выколотке головных уборов на «Святой Руси»! Но поломать эту «кусочную взаимопомощь»… хоть бы на 20 верстах своей речки, Угры – для меня важнее. Потому что это неотъемлемое, безусловно прекрасное, душевное свойство русских людей, которое позволяет им выживать в тяжкую годину бедствий – есть смерть.

Смерть прогрессу. Смерть всякому прогрессу в сельском хозяйстве:

– А зачем? Не, мы как с дедов-прадедов…

– А то, что деды и прадеды регулярно голодали…?

– И чё? Ничё, в миру прокормимся. Наберём, за-ради христа, кусочков и, с божьей помощью, помолясь, даст бог и нынче… не помрем.

И столетиями будут воспроизводиться в России эти варварские технологии обработки земли. А всякие… с интенсивными технологиями – вроде хозяйства самого Энгельгардта, будут яркими, но очень маленькими оазисами, в океане исконно-посконного русского крестьянского землепашества.

Даже тот, кто хотел бы – воздержится.

– А зачем? На что ломаться, вкладывать, рисковать? Ежели и будет прибавка к урожаю – больше «кусочников» придёт, они прибавку и съедят. «Не подать кусочек, когда есть хлеб, – грех». Не, мы грешить не будем, у нас хлеба нет.

Кормить своих детей жёстким царапучим пушным хлебом… Потому что – идут и идут, просят и просят… «Разве уже очень расчетливый хозяин ест и по осени пушной хлеб».

– А зачем? Зачем быть расчётливым? Прорва-то бездонная. Зачем детей-то гробить? Поели сладко да и пошли побираться. Как все. Мир-то, бог даст, прокормит.

Не соглашусь с Энгельгардтом: не «расчётливый хозяин» – стыдливый. Которому стыдно попрошайничать, который пытается оттянуть момент начала своего «христарадничества». Даже в ущерб своему здоровью, здоровью своей семьи. Люди едят «пушной» хлеб: зерно не провеевают, а прямо так, с мякиной – мелют. Пекут из него хлеб и едят. В хлебе остаются такие… иголочки твёрдые. Которые царапают гортань и далее… вплоть до геморроя. Так питается большая часть русского народа в этой местности даже в конце 19 века.