Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Выбраковка скотины, запуск обработки кож, план продолжения уроков с учётом ухода со мною части учителей, индустриализации: кузнечная, гончарная, кирпичная, печная, точильная, мазная… Когда вернусь – неизвестно. Поэтому – задания наперёд:

– Фриц, ты помнишь где канаву под мельницу копать надо? Потаня… и не забудь камыша молодого нарезать и замочить… По скотине – смотреть внимательно – там пара тёлочек таких… Звяга, улья для пчёл сделал? Могута, семью пчелиную, что присмотрели… Не упусти!

Консультации с Артёмием по местному УК, УПК, ГК и прецедентам. И дыр с пыром. И не забыть про регулятор Уатта – Прокуй же обязательно обварится! Да, блин, чуть про чистку зубов не запамятовал! Толчёный мел с древесным углем – зубной порошок. Мел мы подходящий нашли – надо прихватить в город. Организуем там небольшенькое производство.

Три недели – спать по два-три часа… Даже моя генномодифицированность… Искренне соболезную попаданцам из нормальных. Недосып – это пытка.

Наконец, лёд снесло. Водополье. С этот год пойдём по высокой воде.

Всё – на горшок, в лодку, спать. Поехали.

* * *

Всё-таки, когда хоть чуть понимаешь что к чему – жить легче. В этот год мы двинулись рано, вода ещё высоко стоит. Выгребать, конечно, против течения по Угре и Усие – тяжелее, но выскочили в Голубой мох, а там – озеро! От края до края. Прошли спокойно на вёслах. Я думал – дальше опять возами, нет – проскочили на западную сторону болота, а там… Десну видно – на юг течёт. Но мы ещё дальше к западу приняли. А там другая речка – Ужа. И течёт на север, к Днепру.

– Мужики, а как это…?

– Эт, боярич, Ужанский волок.

Вона как! Не просто так! Я ж столько про волоки читал, слышал! Ну-ка, ну-ка, как оно тут у вас?

То озерко, то болото, то просто лужи. Шесть вёрст. Через месяц здесь будет сухо, а пока… Плоское место, залито не сплошь – видны лесные острова, кустарник, гряда, на которой дорога. Но есть непрерывная цепочка водных зеркал. В двух местах – явно канавы прорыты…

Так и прошли: часть – вёслами, часть – шестами. Ноги замочили, но ни разу лодки по сухому тащить не пришлось.

– А волок-то где? Где волочить-то?

– Всё, боярич, уже Ужа понесла.

Этой Ужи и не видать – глубокая долина только в нижней трети. В верховьях – просто ручеёк по полю вихляется. Но вот в этот месяц водополья – несёт как большая. Хорошо-то как!

 
   «Думал – вот она, награда, —
   Ведь ни веслами не надо,
   ни ладонями.
   Комары, слепни да осы
   Донимали, кровососы,
   да не доняли».
 

Комарья… да. Звон стоит. А вот осам рано – позднее будут.

* * *

Едва пришли в город, как стало ясно – «пахнет жаренным»: племянники покойного кречетника «били челом» в княжеский суд, утверждая, что Аким Рябина злодейски захватил бедную вдову и всё её майно.

Ребятки простые: просидели у себя в вотчине до Юрьего дня, собрали «продукцию нив и пажитей» и поехали в стольный град «права качать».

Я уже говорил: крестьяне (и окрестьянившиеся бояре) живут по сезону, в гармонии с природой. А сезон под названием: «рейдерские захваты и борьба с ними» – в сельскохозяйственном календаре не предусмотрен.

Первый заход у племянничков покойного кречетника был неудачным: суд смоленского тысяцкого Боняты Терпилича им в иске отказал.

Бонята нашёл классную «отмазку»: подворье, хоть и в городе расположено, но боярское. А дела боярские – идут в княжеский суд.

Племяннички, осознав шаткость своей позиции: у нас же есть свидетели, есть грамотка – пошли бить челом епископу. Сменив суть иска: уже не по поводу имущества, а по поводу удочерения сирой вдовицы Аннушки – новолепленным боярином Акимом. Который, как их преосвященству достоверно известно, тот ещё фрукт: в измене подозреваемый, князю своему слова обидные говоривший, на воровстве почти пойманный… И как-то странно всплывший в очереди за боярской шапкой… Какой-то этот боярин Рябина… «не благолепный».

Владыко – епископ Смоленский Мануил Кастрат углядел в ситуации явное небрежение к слову епископскому: благословения же – не было!

Поспешная выдача Аннушки замуж за моего бывшего холопа Потаню добавила подозрений. И епископского раздражения: судьба вдовицы решена без участия церковников.

Где-то на краю поле зрения епископских маячила подозрительная мутная фигура «персонажа второго плана». В моём лице. Что, опять же, не добавляло чистоты и благостности репутации Акима.

Я, конечно, могу жидким обделаться, напрягаясь от гордости за свои личные и персональные попадизм, прогрессизм и «подвигизм». Но для местных – отрок, недоросль – не личность, не самостоятельная величина, а элемент домашней утвари «мужа доброго». «Прости, господи, боярина Рябину. И людей его». И я там, в общей толпе, массовке, в стае и стаде… Один из…

А вот Акиму… снова в суд… после его сожжённых в Ельнинском суде рук… Мои заморочки – ему муки. Факеншит! Те же грабли! Да стыдно же мне!

Дополнительно доходившие до епископских служек слухи о моём регулярном неисполнении общепринятых ритуалов, о «криках страсти» вдовы при общении с одним из моих холопов, о моей косынке, которая, вроде бы (сам я никогда этого не говорил!) – есть частица покрова богородицы (ересь полная!), о личной и успешной войне с разного рода демонами и бесами (без благословения на то владыкиного!), о странном ограничении в ценообразовании на невольничьем торге (с последующей смертью работорговца), о жёстком отношении к «каликам перехожим» в вотчине… и дыр с пыром – позволяли рисовать портрет закоренелого злодея Акима Рябины. У которого – даже сопляки приблудные мерзопакостями занимаются. Сам-то боярин чистеньким прикидывается, а вот приблудыш, по молодости да глупости… «Устами младенца глаголет истина»…

Напомню: в «Святой Руси» репутация человека есть юридически значимая величина. В здешнем судопроизводстве различаются два типа свидетелей: кто может что-то сказать по сути рассматриваемого конфликта, и кто может охарактеризовать личности участников вообще.

«Восстановление справедливости» в епископском суде маячило Акиму если не «вышкой», то»… лет строго режима с конфискацией» – однозначно. А меня прихлопнут как муху, просто за компанию. По обычной здесь формуле: «с чадами и домочадцами».

Для княжеского суда у меня были хоть какие-то аргументы! Даже двух видов.

Смысловые, типа:

– Вот – тысяцкий. На подворье – бывал, сам – видал, с вдовой – разговаривал.

И «задушевные»:

– А помнишь, княже, как я для тебя святыню великую, частицу Креста Животворящего, у Евфросинии Полоцкой спёр?

Понятно, что я так не скажу: это себе же – смертный приговор! Но Ромочка, Благочестник – светлый князь Смоленский Роман Ростиславович – не дурак. И без слов всё прекрасно понимает.

За мою услугу он отдарился Акимовым боярством. Тема, вроде бы, закрыта. Но…

Отношения между бывшими подельниками несколько сродни отношениям между бывшими супругами:

 
   «Пускай мы другие, но мы не чужие,
   Друг другу так много открыв».
 

Возникшая от этого некоторая… зависимость от меня – его не радует. Придавить бы меня… – да без вопросов! Но вытаскивать на публичный суд… А я там начну, чисто по глупости и всего окружающего недогонянию, подмигивать да хмыкать, намекая на «особые отношения»…

Поэтому Благочестник тоже не хотел видеть меня под своим судом.

Имущественный иск повис: все ждали епископского суда по делу «об удочерении бедной вдовицы».

Кастрату, при нынешнем устойчивом положении в епархии, по большому счёту – плевать на спорное майно. А вот вопрос власти… Осадить возгордившегося новоявленного боярина, «указать место» возомнившему о себе невесть что аристократу, напомнить, что все мы «рабы божьи», а церковники – первые из слуг Его перед лицом господним…

Ничего не должно делаться в епархии без церковного благословения. Да ещё перспектива восстановления попранной справедливости, защиты сирых и малых, сирот и вдовиц… благое, богоугодное дело…

Суд пойдёт не о недвижимости, а о моральности. Чистота помыслов, благонамеренность и благочестивость, соответствие заповедям, апостолам и отцам церкви… Мне на этом поле ввязываться в драчку… очень чревато…

Судилище, узилище, покаяньбище…

Если на княжеское подворье я имел хоть какой-то ход, то на епископское – увы. Я не могу не только повлиять на решение, я даже не могу узнать подробности происходящего! Какие аргументы выдвигает противная сторона, что будет убедительным доводом?

Элементарно: как обращаться? Ваше Преосвященство? Преосвященнейший Владыка? Ваша милость господин судья…?

Задавать вопрос судье в суде запрещено. Это я помню по первой жизни. А вот нужно ли перед началом судоговорения поцеловать судье ручку? Если он – пастырь, Владыка – нужно, если судья – нет. А если – «два в одном»? Куча непонятных деталей.

За «деталями» пришли прямо ко мне. Прямо поутру.

– Ты – раб божий Иван, сын Акимов?

 
   «Только встанет над Россией утро раннее
   Золотятся над рекою купола…»
 

С дороги-то ещё не выспались, полночи разговоры разговаривали, только глаза продрали, а тут уже служка епископский на моём дворе бородёнкой трясёт. Вот же, не спится судейским!

– Владыко, епископ Смоленский Мануил, дай, господи, ему многие лета, велит тебе, Ивашке Рябинёнышу, идти к нему на двор, на почестный суд.

– Я… эта… ну… Тьфу, блин! Я – всегда! К Владыке – всеми фибрами и рёбрами! Со всем почтением и припаданием! Только… мы ж с дороги… хоть бы одежду приличную… а то… к самому-то – и вот в этом, в грязном, дорожном… Не по чести будет. А, может, зайдёте, угоститесь, чем богаты? С утра-то, поди, на пустой желудок, службу-то править…

– Мда… это можно… Показывай. Да не скачи ты так – к владыке тебе на третий день – истцов пока нету, «сам» – делами ныне занят. Ну, где тут у тебя что? Карасики жареные? Ага… про бражку вашу всякие чудеса рассказывают… вижу. Ну, господи боже, иже еси на небеси, хлеб наш насущный дай нам днесь. И чего до хлеба гоже – давай нам тоже.

Выяснить что-либо конкретное у жрущего на халяву в три горла служителя культового правосудия не представлялось возможным.

– Тама… тебе – всё скажут… с тебя – всё спросят… как владыко скажет – так и будет.

Ой как нехорошо! Я-то уже привык к другому: «как я скажу – так и будет». В чьей-то воле ходить, чьих-то слов ждать… Справедливость по здешнему… Как-то мне… тошненько…

– Так я же ещё отрок! Мне ж в суд ещё рано!

– Эхе-хе-хе… Это тебе по «Русской Правде» – рано, а по «Уставу Церковному»… Крещёный? Вот и достаточно.

Сочувственно-пренебрежительный взгляд поверх миски и многозначительная реплика:

– Зря ты с казначейшей в прошлый год так пошутил. Эхе-хе-хе…

Что?! Да причём здесь это?!

Пытаюсь расколоть дяденьку – фиг. Хмыкает, сморкается в рушничок, смачно хрустит рыбьими костями, но… как партизан. Прихватил пол-каравая и, чуть покачиваясь, удалился. Напоследок, уже в воротах, погрозил пальчиком:

– На третий день. Прям с рассвета. Чтоб у епископского двора. Смотри у меня.

И – по-шпындыхал.

Хамло. Крапивное семя. Какая-то шестёрка в какой-то местной опиумокурильне для туземцев! Мне, стольному бояричу! Эксперту по сложным системам…!

Ваня! Гонор – убрал, думать – начал. Бьют-то не по паспорту с дипломом, а по морде да по спине.

Хрень какая-то. Надо разобраться что у них против нас есть… Лезть туда, не зная аргументов противника, не имея рычагов влияния, без предварительного анализа и подготовки заготовок…

Снова подземная тюрьма. Как в Киеве было. Саввушкино научение… Не хочу под землю! Не пойду в поруб! Не-ет!!!

Ванька! Без истерик! Ведро колодезной воды на голову… Во-от! Раз ведро воды на голову вылилось – значит, голова ещё есть. Логично. Используй. Думай.

Если мне нет ходу на епископское подворье, то чего ж мне не сходить туда, куда пускают – на подворье княжеское?

А зачем? – А поглядим. Воз – пощупаем, воздух – понюхаем, слухов – послушаем.

– А ну-ка, тройку запрячь! Едем быстренько.

За прошедший год ничего не изменилось. В смысле: на воротах Княжьего Городища такие же мордовороты в бородах и в железках. С тем же полным пренебрежением ко всякому туристу:

– Ты хто? Зван? А кем? Ну, жди: мальчонку пришлёт – пустим. А сами – не. Мы тута, для охраны порядка. А сбегать – другие. Жди.

Час внимательного разглядывания воротных стражников на жаре… Я так досконально даже голых киноактрис не разглядывал!

Наконец, мимо пробегает слуга. Что-то морда знакомая…

– Эй, постой-ка. Ты ж, вроде, у Гаврилы служишь? Сбегай, скажи, что Иван Рябина у ворот ждёт.

Слуга умильно улыбается:

– Да-с. Сей момент-с. С превеликим удовольствием…

И не двигается с места.

– Так иди. Чего ждёшь-то?

– А… м-м-м… благодарность? За труды-то…

– Факеншит! Сколько?

– Дык… как известно… ногату – до, ногату – после.

И смотрит… презрительно: посельщине-деревенщине такие простые вещи – и объяснять приходится! Это ж все знают!

Не могу вспомнить примеров постоянного мздятства коллег-попаданцев. Предполагаю, что многим из них доводилось «дарить барашка в бумажке» в своём времени. Но, попав в средневековье, где исполнение практически любых должностных обязанностей есть легальный и общепринятый способ взятковымогательства, где должность просто официально даётся «в корм»… скромно умалчивают.

Попандопулы всех времён и народов! По вашим стопам пойдут другие! В разных странах и эпохах. Им надо знать. Мздите сильнее! Тотальнее и детальнее.

И – тщательнее: ритуал взяткодательства – один из древнейших и сложнейших, сравним с брачной церемонией или похоронами. Отмечается даже в стаях шимпанзе. В социумах хомосапиенсов оттачивается до высокого искусства. Масса оттенков мимики, интонации, моторики… Набор и последовательность произносимых слов, взглядов, улыбок, подмигиваний, поклонов, полупоклонов, намёков на поклон…

Из самого элементарного: незаметно уронить ассигнацию, заложенную просителем между листами прошения в ящик стола, как делают различные персонажи русской классики, уже – искусство. А с серебряным дирхемом, например, так не поработаешь.

Но какие мастера, иллюзионисты-манипуляторы, вырастают на «Святой Руси»! Я только показал слуге монету, и она – оп-опа… в момент. Вполне по Ларисе Мондрус:

 
   «Без любви любовь бывает.
   На Руси так часто это.
   Вот в руке моей монета
   Вот она была и нету».
 

Чуть позже, поздоровавшись с Буддой-Гаврилой, я, всё-таки спросил:

– Дядя Гаврила, ты знаешь, что твой слуга серебрушки вымогает?

Будда, радостно встретивший моё появление в полутёмной зале, подумал, закрыл, по обычаю своему, все глаза, и громко выдал уместную тираду:

– Да ты што?! У сына моего боевого друга?! Две ногаты!! Ах ты! Холоп! Отдай немедля взад! Смотри у меня – отдеру так… сидеть никогда не сможешь! Шкуру на ремни порежу!

И уже мне, по-человечески, неофициально:

– Ворьё, Ванюша. Народец… сам понимаешь. А этот-то… Хоть изо рта не воняет.

– Дядя Гаврила, а ты отдай его мне в обучение на годик. Или верну шёлковым, или… на всё воля божья.

Гаврила открыл один глаз. Внимательно на меня посмотрел. Недоверчиво. Пришлось обосновать:

– Есть у меня соответствующие средства. И внутренние, и наружные. Есть и мастера по их применению. Одна, к примеру, не так давно колдуньей была, Мараной звали.

Гаврила подумал и открыл второй глаз. Потом посмотрел на слугу. Наглая, уверенная улыбка холопа сменилась на неуверенную. На испуганную, на просительную…

– Значит, Рябиныч – «Зверь Лютый»?

– Есть маленько, дядя Гаврила.

Слуга резко побледнел, вынул изо рта (карманов-то нет) две спрятанные обслюнявленные ногаты, заунывно завыл и сполз на колени. Мда… репутация – великая сила. Но её нужно поддерживать непрерывно.

Будда взмахом ресниц прогнал перепуганного холопа, снова закрыл глаза, тяжело вздохнул, и несколькими словами обрисовал суть происходящего вокруг Аннушкиного подворья:

– Дурни. Племянники. Прискакали, сунулись на подворье – им порог указали. Тиун у тебя там… грамотный. Дело к Боняте. Бонята… последний год вовсе испортился. Не рыба, не мясо. Дело к князю. Князя – нема. Церковку в Пропойске освятить ему вдруг надобно. Тут казначей городской – племянникам намекнул тишком: давайте, де, добры молодцы, к Кастрату. Что говорить – научил, чего писать – сочинил. Мало что не за ручку на владыкино подворье привёл.

– Погоди-погоди! А казначею какая выгода?

Будда открыл глаз. Почесал живот. Подумал. И стал поудобнее устраиваться на лавке, как-то хитро складывая под себя свои кривые ноги. Процесс был долгим и сопровождался оханьем, эханьем, уханьем и негромким поминанием имени божьего всуе со всеми архангелами.

– Дитё. Как есть – дитё несмышлёное. Вот, мечи на спину нацепил. Навроде – вона я какой! А клинки-то ма-аленькие. Ножики. Смотри, так и звать будут: Ванька-сдвуноженный. Ты, Ванюша, ерохвость. А тута думать надо… Кто в прошлом годе казначея обыграл, казначейшины сиськи в купецкие руки отдал? В городе про тот случай… по сю пору вспоминают. Ему тебе нагадить… радость несказанная.

– Понял. Казначей – гнида. Но решать-то будет епископ?

Ну чего у него всегда глаза закрываются? Как начинает говорить – будто спит!

– Кастрат… как пути господни… С Ростиком-то он… А Благочестник… молодой ещё. Мда… Да уж… Есть у Мануила в ближниках чтец. Братан казначею – четвероюродный брат. Голос хороший – пономарит благостно. Казначей – к братану, братан – к Кастрату.

– Гаврила! Не тяни кота за украшения! Чего делать-то? Убить их, что ли?! Племянников этих? Или казначея с братаном?

– Х-ха… «Убить»… Весь в Акима… Резов. Но – не умён. Мда… А сходи-ка ты сперва к Афоне. Да. Может чего и… Иди.

И Будда снова впал в свой «буддизм». Со стороны – туша дремлющая, а внутри… А фиг его знает, что у него внутри!

Глава 257

От одного дремлющего боярина я попал к другому такому же. Но княжеский кравчий Афанасий имел ноги нормальной длины и кривизны, поэтому не мог ни заложить их за уши, ни убрать на лавку в позу лотоса. Так что я попытался об них споткнуться… Реакция у него… упреждающая.

Факеншит! Не княжеский двор, а питомник крокодилов – вроде бы все спят, но прыгают с места на два метра в высоту без разбега!

– А, Рябинёныш! Бражку на продажу приволок? Я, пожалуй, пару вёдер возьму. В Акимовом застолье не худо пошла. Отдашь даром, на пробу.

– Я тебе и четыре ведра задарма отдам. Если посоветуешь – чего делать.

Описываю ситуацию, вижу – не новость. Пересказываю объяснения от Гаврилы – тоже знакомо. Даже не соблаговолил изобразить интерес и сочувствие. Тоже… дремать собрался.

– Господин кравчий! Ты, никак, невыспавши?

– Ты чего от меня хочешь, парнишечка? Чтоб я владыке Смоленскому указывал – как суд судить?

Сам – вальяжный, ухмылка – наглая, демонстрирует его превосходство и моё нагнутое состояние.

Чмо двенадцативековое…

Вспоминается мне – по контрасту, наверное, электротехника: для установления контакта нужна контактная пара. Устанавливаю контакт. Я – розетка, ты – вилка. На сегодня.

Подыгрываем, нагибаемся и припадаем. Дабы расположить этого… одноштырькового «вилкана» к благостному контакту.

– Да как можно! Господин княжеский кравчий! Я ж только мудрости взыскую, исключительно и положительно совета доброго! У боярина бòльшего! У мужа, службы княжеской годами умудрённого! Просто совета, просто слова смысленного по делам моих мелочным.

Размечтался, Ванечка. Такого волчару лестью пробить… Да и не очень-то у меня получается. Искренности, душевности не хватает. Отвык, понимаешь. У себя в Пердуновке плакаться да ползать ни перед кем не надо было. Потерял навык, не могу с полпинка войти в образ. Слезы нету, дрожи в голосе не хватает, страха смертного, трепета душевного. Оббоярился, возомнил. «Человек – это звучит гордо». Только я тут не человек, а так… проситель, «розетка».

Кравчий смотрит как петух на червяка: то в одну сторону голову наклонит, то в другую. Ухмылочка ушла, серьёзным стал. Кажется, есть у него какая-то нужда. Не в дармовой бражке, а в чём-то серьёзном. Ну, дядя, давай, не тяни! Будем дело делать или глазки строить?

– Есть в нашей земле… городок один. Посадником там… человечек один.

И замолк.

Бли-ин! Как мне надоел этот психо-секс! Когда мою психику так… пролонгировано трахают!

Ну что ты из себя рентгеновский аппарат изображаешь?! Все мои кости – на месте. Давай, говори.

– Сидит там посадником тёзка твой – Иван. По прозванию – Кабел. Которому епископский чтец – шурин…

Шурин – это брат жены. У меня тоже был шурин. Которого я однажды чуть не пришиб вместе со своим собственным братом.

Мы с женой тихонько ушли со свадьбы, типа «на кровать слоновой кости положили молодых и оставили одних». И мы только-только… ну, типа, «первая брачная ночь»… А тут в дверь звонок. Я, было, подорвался по привычке… потом сообразил: чего это я? – «право ж имею!». А оно звонит и звонит… А в доме… – «оставили одних»… Пришлось-таки штаны одевать. Открываю дверь – стоят. Братцы наши меньшие… Два таких… придурка-подростка.

– А мы… это… ключ забыли…

Тут я в сердцах и сказанул глупость:

– В следующий раз – убью!

Немедленно по возвращению к своей «молодой», «законной» и «единственной» получаю в лоб вопрос:

– Ну и когда ты планируешь следующий раз? В смысле – следующую свадьбу?

Мда… мне эту обмолвку много лет потом вспоминали. Может, поэтому у меня и другой жены не было? Чтобы на другого шурина не нарваться? А здесь этих шуринов… Как деверей. И один из них – кабельный шурин. Или правильнее – кабелский? Кабловский? Кабеловский? Кабельчий?

«Кабел» – в смысле «кабель»? Конструкция из одного или нескольких электрически изолированных проводов-жил, заключённых в общую оболочку? В «Святой Руси»?! Откуда?! Или что-то более привычное, исконно-посконное?

– «Кобель» – по бабам, что ли, кобелирует?

Афанасий непонимающе уставился на меня. Потом, постепенно раздражаясь, заговорил быстрее:

– Причём здесь это?! Кабел – тумба, или кол, или столбик короткий. Для охраны причала или ещё чего. Не сбивай!

Афанасий разогнался, было, обругать меня да надавать подзатыльников, как и надлежит поступать «мужу доброму» с отроком неразумным. Но, увидев мою злокозненную физиономию – осадил. Извини, Афоня, но позиция розетки мне не нравится. А при несовпадении розетки со штепселем… искры летят. Вплоть до короткого замыкания. Ты уже говорить начал – теперь давай-давай.

Да, я оказался прав – Афанасий решение принял, и остановиться ему нелегко. Он продолжил уже более спокойно и деловито. Хотя и издалека.

– Торговый путь «из варяг в греки» – слышал? Ещё проще: Ильменьская Ловать и Верхняя Двина. Там пути сходятся, лодии – переволакиваются, купцы – торг ведут. Стоят там три городка: Усвят на Усвяче, Луки на Ловати, Торопец – на Торопе. Торопец один даёт в казну 400 кунских гривен в год. Все городки – с той стороны Двины. А вот с этой… Между Двиной и Днепром на нашей земле два лодейных хода: старый – западный, и новый – восточный.

Чего-то я не понял. «Из варяг в греки» – слышал. Из Балтийского моря в Чёрное. А причём здесь Западная Двина? В «Повести временных лет» в качестве части маршрута – вообще не упоминается. Но ведь географию никто не отменял: какой-то кусок пути торговые караваны по ней идут. Ну и что? И какие тут «два хода»? Это ж основной средневековый торговый маршрут. «Становой хребет Святой Руси»! Этот «хребет» чего – «гнулся»?

– Старый ход идёт по Каспле по всей длине от Двины до истока. До озера Касплянского. Оттуда волок в Катынь. По ней – в Днепр. Смоленск-то прежде там стоял. Потому и звался так – после тяжёлого волока лодки смолили наново. Там и жальник огромный, с языческих ещё времён. Там гости иноземные, арабы разные, ещё за полста лет до Рюрика ходили. Большой город был. Но поспорил с Ярославом Хромцом. Тот тут, на этих горах, свой погост поставил. Вот людишки сюда, под княжью руку, и перебрались. И стали новым ходом c Днепра в Двину хаживать – восточным. А старый Смоленск теперь Гнёздовым зовётся.

Забавно. Нас учили, что города образуются под действием непреодолимых объективных экономических законов. Типа наличия полезных ископаемых или перекрёстка торговых путей, морской гавани или горного прохода. Но как-то все забывают, что всякая «малина» – место, где ворьё тратит награбленное – тоже объективно и непреодолимо экономически привлекательно.

Ой! Виноват! «Место» – где власть тратит налоги, собранные в других местах. Так, на римских налогах, поднялись Майнц и Кёльн, схоже – столицы древних китайских империй. Да, собственно, и Москва с Петербургом – отсюда же.

У русских князей в «Святой Руси» есть особенная манера – они ставят свои замки километрах в 10–20 от центрального поселения аборигенов. Так поставлены Ростов Великий и Рюриково Городище. Так Святая Ольга ставила Вышгород у Киева, Юрий Долгорукий – Кидешму под Суздалем, Андрей Боголюбский – своё Боголюбово у Владимира.

Какой именно князь «перетащил» Смоленск на 15 вёрст выше по реке – неизвестно. Мне тут говорят о Ярославе Мудром. По датировке – похоже. А старый город продолжал жить. И потихоньку хиреть ещё пару столетий. И – захирел насовсем. Превратившись в один из главных источников наших археологических представлений о «Святой Руси».

Речка Катынь – это то место, где пленных поляков расстреливали. Говорят, что Катынь от западнославянского «кат» – палач. Вряд ли Афанасий мне что-нибудь про 40 год 20 столетия и докладную записку Берии расскажет.

– Э… А от чего название это – «Катынь»?

– От «катать». Из Каспли в Катынь лодки катали посуху. Нынче там мало кто ходит. На Днепре выше города речка есть. Болота там, хмыжник растёт. Поэтому зовётся – Хмость. Лодии идут по речке вверх, потом волок в другую речку, Жереспея называется. Волок простенький – две версты между истоками. Потом вниз, по Жереспее, снова в Касплю. А дальше не вниз до устья, а в приток, не в западную сторону по течению, а в восточную, в Гобзу.

Это от «гамза»? Куча мелкой монеты? Так Новгород-Северского князя звали – «Гамзила», от которого я еле-еле убежал.

– «Река денег»?!

– Да. А чего ты фыркаешь? Не смыслишь ни бельмеса, а фыркаешь! Городок там – Вержавск. По Уставной грамоте князя Ростислава – платит 30 гривен. И 9 погостов Вержавской волости – ещё тысячу. Вержавляне Великие – слышал?

Тысячу кунских гривен! Ежегодно! Серебро лопатой гребут! А моё Елно – три гривны и лисицу. А тут… А ведь ещё и другие княжеские погосты на этой трассе стоят, и, как минимум, ещё два тоже платят по сто гривен.

Вот цена пары-тройки сотен вёрст на транспортном пути национального значения. Не оригинально: один знакомый начальник железной дороги мечтал взять в аренду метр магистрального пути – «хватит навсегда».

Ростик указывал в качестве подати десятину. Получается, что только на одном участке этого пути от Двины до Днепра, только в одном его варианте – есть же параллельные – ежегодный оборот составляет около 10 тысяч гривен – полтонны серебра! И это без больших городов. Просто речки-речушки. А вообще между Днепром и Двиной есть ещё пяток используемых переходов.

Серебра в «Святой Руси» много. Попадались оценки в полторы-две тысячи тонн(!) серебра в обороте. Две трети – арабский дирхем.

 
   «Эти бедные селенья
   Эта нищая природа
   Край родной долготерпенья
   Край ты русского народа»
 

«Нищий край», в котором ежегодно крутятся тонны драгметалла… Как говаривал один министр финансов в Демократической России:

– У нас две проблемы: слишком много долларов и слишком много нищих.

В «Святой Руси» – нефтедолларов нет. Но это не от бедности – просто баксов ещё не напечатали.

– А дальше?

– Дальше – своего купчика по-расспрашивай. Что я тебе, учитель?! Дальше… Дальше – в Ельшу. Там хоть вниз – в Двину, хоть вверх – в озёра. Оттуда в Обшу. А оттуда хоть снова в Двину, хоть волоком в волжские речки, хоть назад – в самое верховье Днепра. Да что я перед тобой распинаюсь?! Хватит ваньку валять! Это ж все знают!

– Зря ругаешься господин кравчий. Мне ж понять надо.

– Да хрена тут понимать! Есть путь, на нём погосты, в погостах – стража да мытари. Сторожат да мытарят. Главный – Вержавский посадник. Он – вор. Подать платит исправно, но при том богатеет… неприлично. Не по-людски серебром наливается!

– Погоди, а где здесь воровство?

Афанасий посмотрел на меня с глубоким сомнением. В моих умственных способностях.

– Где серебро – там и тать, где казна – там и вор. Или не слыхал?

Вот в таких конкретно формулировках… Хотя, конечно, и по моей первой жизни… Если смотреть с точки зрения мирового нарастания энтропии…

Но любопытны подробности.

– «Подать платит исправно»… Где воровство?

Афанасий снова с глубоким сомнением посмотрел на меня. Тяжко вздохнул и пошёл в угол налить квасу. И мне кружку принёс! Признаться в собственном непонимании княжескому боярину перед сопляком… самолично принести отроку кружку с квасом… Эк как его допекло.

– Господин светлого князя Смоленского старший кравчий Афанасий…

– Да брось ты! Нашёл время чинами чиниться! Нюх! Нюх у меня на воровство! Но… непонятно мне… С чего-то же он богатеет! Не по-нашему, не по-русски мошной прирастает! Мда… Посылал я человечка своего посмотреть-разнюхать. А он пропал. А человечек верный. Был.

– Так ты хочешь, чтобы я в этот, как его… в Вержавск сбегал и там розыск по невинно убиенному учинил?!

– Тю! Глупость сказал! Какой взыск-розыск?! С чего?! Кабел этот у Благочестника – в чести. У епископа, из-за чтеца того – родня же! – в милости. Розыск… Розыск я и сам могу! А толку-то?

Афанасий озлобленно фыркнул, побарабанил пальцами по столу…

– Тайно надо, Ваня. Тайно! И – быстро. Но – однозначно. Чтоб… как на блюдечке. Накопаешь на Кобеля – посыпется чтец, Кастрат ему веры иметь не будет. А следом за чтецом и братана его, казначея городского… Тогда и дело твоё… иначе повернуть можно будет.

– Мой интерес – понятно. А твой?

– За вскрытое воровство князь отблагодарит. Да и хрен с ним! У меня человечек пропал! Я этого… не люблю. А тебя никто там не знает, пойдёшь не от меня – своей нуждой. Ты – сын боярский, не один – с дружиной. Тебя прирезать… Сам же знаешь – ловок ты. Опять же – в делах торговых крутишься.

– Мне на третий день к епископу на подворье. На «почестный суд».

– Хм… Ну это-то мы закроем. Нынче же явится к тебе княжеский гонец с приказом идти к князю в Пропойск.

– А как же…

– А так… Ну обдерут какого писарёнка плетью за ошибку… Да и то…

– А ежели я там ничего…

– А вот это, Ваня – нет. Без улова тебе назад – никак. И – быстренько. Время… аж печёт. Иди, собирайся.

* * *

Факеншит! Хорошо он меня вербанул.

Афоня – врёт. Точнее – недоговаривает. «Нюх, нюх»… Стучит ему кто-то. Убедительно, но не исчерпывающе. А иначе – зачем он туда человечка посылал? При таких оборотах… в деле должны быть и другие вятшие. Поэтому и посылал тайно: копает под кого-то из княжеской верхушки. Не по государевой воле, а по собственной инициативе. Под кого? Кто тут с кем? Кто чью «руку держит»? Вот мне только в этом дерьме и ковыряться…!