Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

– Эй, бабы, дайте болезному квасу. И – брысь отсюдова. Ну что, пòпова головушка, ублажил свою попу? Обе болеют?

Бедняга аж захлёбывается квасом. Долго откашливается, потом снова тянется к кружке. Нет, терпеть этого я не буду. Тем более – и самого ещё… покачивает.

– Не слышу ответа. Ты хлебать-то погодь. Вчера вдоволь нахлебался. И чего теперь с тобой делать? Ты хоть помнишь, что ты вчера… учудил?

Отрицательно трясёт головой, старательно не поднимая лица от кружки.

Врёт. Врёт потому что трус. Надеется, что ситуация сама собой рассосётся. Страусиная манера: раз ничего не помню, то – ничего и не было.

Молчит, упёршись в кружку. И я молчу. Держу паузу, держу улыбочку. В очередной раз, взглянув искоса поверх края кружки, вдруг с воем сползает на пол и ползёт ко мне.

– Господине! Иван Акимович! Не погуби! Смилуйся! Бес попутал! Сатинский промысел! Не помню я! Не виноватый! Хмель все помороки забил, затуманил! Не корысти ради, не разумением человеческим, но лишь диавольским наущением…

– Стоп. Так приходской пресвитер у меня будет по «диавольскому наущению» пасторскую службу править?! Окормление по-сатанински?!!

Никодим продолжает выть, плотно обхватив мой левый сапог – правый я успел убрать.

Православная церковь на Руси очень против мужеложства. Если мирян церковники не очень эффективно пытаются образумить словами, то для своих наказание применяется жёстко и постоянно. Принципиального эффекта это не даёт – инциденты повторяются из столетия в столетие вплоть до 21 века включительно. Но страх пока внушает.

Близкая смерть в монастырской яме-порубе для Никодима вполне реальная перспектива.

Но у него есть и другой страх – не только животный страх предстоящей долгой и мучительной смерти, но и этический страх – страх нарушения табу, действующего в обществе. Не только страх наказания, но и страх самого себя, страх своей маргинальности, своей… анти-христианскости. Ему нужно не только отсутствие огласки, но и утешение. Чтобы я его убедил, что он – нормальный, не свихнувшийся. Здесь говорят: «бесом обуянный».

«Мерцающее» сумасшествие – мучительно для личности. Один из моих знакомых временами тоскливо говорил:

– Когда я был нормальным, я так не поступал.

Исполняю штатную последовательность: пристыдить, пригрозить, укорять, утешать… Дождаться катарсиса в форме обильного слёзо– и слюноотделения. Выслушать поток обещаний:

– Да я…! Больше никогда…! Вот те крест святой…! Как бог свят…! Всеми фибрами…! Самой Пресвятой Богородицей…! Всякую волю твою…! До самой гробовой доски…!

Думаю – ему можно верить: вряд ли он будет ещё раз всовывать себе в задницу умасленную рукоятку от утятницы. Но надлежит по-отечески погрозить пальчиком:

– Ты смотри у меня, знаю я вас…

Наконец, просветлившийся от моего прощения (и зачем оно ему нужно?), умывшийся слезами и воспаривший духом, отец Никодим несколько нетвёрдыми ещё шагами отправляется облачаться. Народ уже собирается для проведения обрядов.

Как пастырь он, конечно… Да и бог с ним – главное, чтобы из него не только разные… жидкости, но и благодать – проистекала.

«В основе почти всякого крупного состояния лежит преступление» – сия истина не мной сказана. Однако же дополню: в основе всякого государства лежит множество преступлений.

Начало деятельности моей происходило в местности мирной, добрыми государями управляемой, по законам давним, традициями овеянным, живущей. Коли закон есть, то и надлежит его к пользе своей применить. Например, нужного человечка выставить преступником. А далее уж и человечка, этим страхом взнузданного, применять для дел надобных.

Случай с о. Никодимом был, безусловно, преступлением моим. Следствием же его явилось то, что Никодим ощутил преступником себя. И от сего страха не только глупых и вредных доносов не слал, но и наоборот – в делах моих был удобен.

Не единожды применял я сей приём в делах своих. Да и то сказать: коли у нас, на Святой Руси – «всё через задницу делается», то вельми странно было бы и саму Святую Русь делать иначи.

Польза от «карманного попика» Никодимки явилась куда раньше, чем я предполагал. Через три дня, после исполнения необходимых треб в вотчине, мы закатились в Невестино: попа отвезти да на месте посмотреть – что надо там срочно сделать.

Вбитое через зад научение, как обычно на Руси и учат, состоящее в ко мне послушании и слов моих исполнении, привязанность его, произошедшая от моего прощения и утешения, спасло несколько десятков человеческих жизней. Вероятно, и мою единственную – тоже.

Мы прикатили в село на двух санях – я ещё несколько парней из «старших курсантов» прихватил: хотел присмотреться к ребятишкам. А своих ближников – дома оставил. А зачем? Места знакомые, нахоженные, татей-душегубов нет.

Невестино было занесено снегом. Над селением не было стоячих, издалека видных, столбов дыма от труб топящихся печей. Поскольку и самих труб ещё нет. Несколько поднимавшихся в разных местах струек дыма сливались в сплошное туманное облако, стоявшее над селом.

Натоптанная тропинка с берега к проруби на реке, другая, присыпанная недавним снегом – вверх, к заснеженной церковке на горке у заметённой берёзовой рощи. Да уж, были здесь дела… Вспомнилось, как бежала туда, вверх, под дождём, оскальзываясь на мокрой тропке, Трифена. Как я потопал за ней следом… и что из этого вышло… Не полюбопытствовал бы тогда, не исхитрился, поленился… и не было бы у меня моей гречанки… И много чего другого не было. Не только ласковой и жаркой смуглянки в моей постели… хотя и это очень даже… Языка бы не знал, бился бы сейчас с обучением детишек… лбом в стену… Глупее был бы.

Я сам – был бы хуже. Меньше знал, меньше понимал, меньше умел.

Неправда, что попаданец меняет мир «вляпа» – мир тоже меняет попаданца. Неправда, что я учу туземцев – они меня тоже учат. Я учусь у них. Мы учимся вместе. Чтобы вместе выживать в этом мире.

 
   «Возьмёмся за руки, друзья,
   Чтоб не пропасть по-одиночке»
 

Только «друзей» здесь – надо сперва найти и вырастить.

Ностальгия по недавним моим «подвигам» – прямо переполняла и захлёстывала.

А вот и промоина в воротах околицы. Я тут в тот раз ночью пролезал. Был дождь, в вымоине бежала вода, а я весь мокрый и грязный… А теперь просто глубокая замёрзшая колдобина…

– Никодим, обрати внимание. Укажешь старосте – чтобы заделали. Непорядок.

Возчик хлестнул лошадь, сани тряхнуло. Вторые пришлось перетаскивать. Где-то взлаивали собаки, на деревенской улице никого не было, не видно и людей во дворах.

– Сейчас за угол повернём, на поповское подворье подъедем. Место хорошее, прикинем чего сколько надо, чтобы заново отстроиться.

Место… памятное. Я тут такие дела… уелбантуривал! Христодула первый раз увидел…

Мы не доехали. Завернули за угол…

И попали… как «кур в ощип».

Куча мужиков и баб. Толпа. На улице и во дворе за распахнутыми настежь воротами. Мужики молча смотрят, мнут в руках шапки. Бабы тихонько воют, вытирая глаза уголками платков.

И тут – мы. С весёлым гомоном молодых здоровых парней после не тяжёлой дороги. Здрас-с-сьте…

Из глядящей на нас, замершей, молчащей толпы вдруг истеричный, подымающийся до визга, женский голос:

– Они! Убийцы! Ироды! Душегубы! Насильники! Звери Рябиновские!

И рядом с нами – негромкий, недоумевающий молодой басок:

– Точно. Рябиновские. Во бл…

Э, грамодяне, вы чего?! Об чём крик-то?! Это ж мы! Вы не обознались? Мы ж хорошие. Я – так вообще из 21 века, из дерьмократии, либерастии и, не побоюсь этого слова, эмансипизднутости…

Толпа разворачивается к нам. Откуда-то из пятого-десятого ряда чей-то старческий злобный вопль:

– Гады! Кровопийцы! Каты! На злодейства свои полюбоваться приехали! В колья их, мужики! В колья!

Сейчас будет… по «Антивирусу»:

 
   «Озверевшая толпа несётся в пропасть
   Сметая под собой всё живое на пути
   Тысячи кричат, никого не слышно
   Только гул сильней, как ты не ори».
 

Толпа начинает ворчать. Всё сильнее. Мужики начинают оглядываться в поисках подходящего… в руки взять. Под сотню мужиков и парней. Сейчас… только раздастся первый треск от выдираемых из заборов кольев… какой-нибудь шизофреник заорёт «Бей их!»… я это уже в первой жизни проходил… не развернуться, ни убежать… мои мальчишки-курсанты… против озверевшей толпы с дрекольем… Ножиками моими?! Мы с Суханом положим… по паре-тройке… мальчишки – по штуке… потом – отбивные… из всех и каждого…

 
   «И как один убьём
   В борьбе за это!».
 

За что – «за это»?! Чего селяне взбесились?! Неважно. У толпы – не выясняют, толпе – не объясняют. В толпу вбрасывают. Кидают. Простое, короткое. Лозунги типа: «Бей!». Или – проповеди. Типа: «покайтесь!».

Вскакиваю в санях во весь рост, вскидываю правую руку с заспинным мечом (откуда взялся? Автоматизм…) в небо, и ору в толпу:

– Господь! Иже еси!!!

Слитное, разнонаправленное, переливающееся сразу во все стороны, движение толпы чуть замирает. Мужики ещё в состоянии попытаться… не понять – хотя бы услышать. Не слова – просто звук, мой вопль. Некоторые недоуменно смотрят на задранный в небо огрызок – мой хитрый заспинный меч, переводят взгляды на само небо.

Другой рукой вздёргиваю из саней за шиворот Никодимку.

И продолжаю орать в толпу, в поле белых пятен лиц, бородатых и безбородых, в платках и в шапках, таких разных и таких сейчас одинаковых. Неразличимых – некогда различать.

– Поп! Никодим! Батюшка! В церковь! Настоятель! От владыки!

Встряхиваю Никодимку за шиворот на каждой фразе. От тряски у него распахивается шуба, виден коричневый подрясник и большой серебряный наперсный крест с камушками. Вполголоса рычу ему:

– Ори чего-нибудь. Порвут.

Никодимка безвольно болтается от моих дёрганий. Сейчас нас тут всех ка-ак…

– Ори, с-сука, зар-режу…

Хорошо я Никодимку обработал: страх передо мною оказывается сильнее всех других страхов – очередное взбалтывание за шкирку срабатывает, звук включается:

– Братия и сёстры! Люди русские православные! Господь велик! Велик и всемогущ! Побойтесь бога, православные! Ибо глядит он на нас! Оттуда! С небес! И видит всё! Всех! Всякого! И пребывает в грусти. Вы! Вы опечалили господа нашего! Ибо души ваши ныне в озлоблении сатанинском! Диавол! Диавол среди нас пребывает! Тьфу! Тьфу! Тьфу на тебя! Сатана проклятый!

Оплёвывание Сатаны – довольно распространённый элемент в обрядах русской православной церкви. Но чтоб так звучно и смачно… харкать в окружающую среду – прежде не видал.

Народ начинает интересоваться:

– а попал ли…? А куда…? Подвинься малость – не видать… да не туда смотришь – за санями спрятался… во-во, вдоль забора, видишь? – Не, не вижу… тю, так то ж сатана – он же ж невидимый!.. а ты как же? – А я по следам… сам ты «тю» – то соседской козы следы… не, у соседской козы левое переднее копыто сколото…

Общее, сливающееся движение толпы затухает, рассыпается на мелкие, разнородные. Кто-то отворачивается, кто-то уходит во двор. Там слышен усиливающийся стандартный ритуальный вой по покойнику.

Примечаю в толпе знакомого мужичка – уже различаю лица, уже на лицах… «лица необщье выраженье» – не маска всенародной злобы.

Когда-то, ох как давно это было! – этот мужичок привёз ко мне Христодула с братьями. Машу рукой – подходит, хитро улыбаясь. Хитрован – чует возможность найти себе выгоду.

– Здрав будь, боярич. Экий ты нынче… окрылённый. Ну… ножики эти за спиной… торчат будто крылья. О! Батюшка… мы такие… все как есть радые… наконец-то… уж мы молились-молились, уж ждали-поджидали-выглядывали… начальные люди мудрость явили, об нуждах наших порадели… На постой взять? Дык… с превеликой… а почём? А на сколько? Не, насчёт подворья – к старосте. А мы, со всей радостью…

Толпа рассасывается, сдвигается, мы тихохонько разворачиваемся и везём Никодима на постой. Попутно выясняю причину сегодняшних… «народных гуляний».

– Дык… эта… управитель твой, Филька… да-а… девка там, ну, с того двора… пошла, стал быть, «в кусочки». Ну… А Филька твой… её, стал быть, в бане… побаловался… да уж… а тута обоз шёл… вот он её привязал тама да и обозников позвал… а утром они её сюда и привезли… порасхвастали тут… как они её… на всё село бахвалились… брехня, поди… ну… она отлежалась малость да и… с позора такого… вожжу в хлеву привязала… чего «ну»? не понукай! Удавилась насмерть! Вот…

Мне достаточно сказать просто «факеншит»? Или нужно что-нибудь покрепче?

У меня вдоволь собственных дел, за которые мне могут голову оторвать. Превращаться в отбивную из-за… «баловства» моего слуги? – Это чрезмерная роскошь в моём положении.

Оставили Никодима с наставлениями об увещевании и умиротворении паствы. И быстренько убрались. Нефиг селян дразнить.

По закону – вины нет. Ответственность за доведение до самоубийства в русских законах указано только в Уставе церковном и только по одному поводу – родители не выдали замуж или выдали не за того. Это чётко не мой случай.

Но бьют-то не по закону, а по морде. Подожжённый постоялый двор, убитые там мои люди… мне всего этого ненадобно. Убыточно это. «С людьми надо жить» – русская народная мудрость. Причём некоторым из людей – жить не надо. Или надо – но не так.

Глава 255

Взял Фильку с постоялого двора, повёз к себе, в Пердуновку. Спокойно, без крика. Дорогой поговорили о делах разных.

Да, подтверждает, был такой случай:

– Пришла… вся такая… сиськи-то уже так это… торчмя торчат… А гонору-то втрое! Перво-наперво – «нет!». Понимаш ты! Мне! Рябиновского Владетеля Восточного Двора Управителю! «Нет» – и всё! А чего ж тогда в кусочки-то пошла? Жрать хочешь – ложись! А она, вишь ты, носом крутит. Перебирает, нищебродь голимая. Пойдем, грю, в баньку, по кусочку за разик дам. – Молчит. А я, вот те истинный крест, её – даже пальцем не тронул! Вот как бог свят! Краюху свежую взял и у ей перед носом… туды-сюды, туды-сюды… Хе-хе-хе… Быдто на привязи – так и пошла. Сама пошла, хошь – перекрещусь? Ну, а уж как в баню пришли… Голодная сучка, аж трясётся. Краюху прям подо мной-то и сожрала! Я ей, стал быть, запендюриваю, а она чав да чав… Хе-хе… Брюхо-то набила и давай гонор свой… Так – не хочу, эдак – не смей, не трожь меня – пойду я! Ни благодарности какой, ни уважения. Слова доброго не сказала! Получила своё да давай кобениться! Вот же ж народ!.. Вот те крест святой – дрянь народишко! Ежели им хоть в чём слабину дашь – вот как бог свят – сожрут! Пожгут, покрадут, потащут. Эт ты верно говоришь: «не просите у меня милости, ибо нету её у меня». Спуску им давать – по-наплачешься. Ну, думаю, надо её как-то… место ейное указать. А тута гля – обоз пришёл, возницы знакомые. У их с невестинскими с позапрошлого года – нелюбовь. Спёрли у них чегой-то невестинские. Вроде бы… Вот я их в баньку и запустил. А с дурой этой – всё честь-почести: по двухвершковому кусочку за каждого. А она, гриш, вожжой удавилась? Вот же ж дура, вот же ж бестолочь! Это ж грех неотмолимый! Это ж душу свою вечную – в пекло в самые поленья швыркнуть! А всё от гордыни неуёмной! Вот как бог свят! Вишь ты – не по её вышло, так она и руки на себя наложила. Одно слово – дура.

Филька излагал уверенно, с чувством глубокого собственного достоинства и абсолютной правоты. Даже с некоторым ожиданием похвалы и благодарности от меня.

Да и в самом деле: теперь «кусочники» будут место своё помнить, за хлеб – благодарить да радоваться, а не кобениться да кочевряжиться. Уважение будут иметь да на всякую шкоду – опаску. А что удавилась – так люди разные, чужая душа – потёмки. С какого мухомора она вешаться надумала…? Филька-то её в петлю не совал.

Опять же – прибыль. Из-за устроенного группового… представления, возчики расплатились щедро. Филька девке дал по кусочку в два квадратных вершка за разик, а с возчиков взял по куне. Тридцать кун – это ж целая овца! Или – корова плюс курица. А при нынешних ценах да в хлебе – вдевятеро…

Я ж не только либераст и дерьмократ – я ж ещё эмансипист! Сама пришла, сама легла, сама заработала… Проявлять свой гендерный шовинизм… мешать самостоятельному члену общества… препятствовать добыванию хлеба насущного… проще надо быть, Ваня, прощее…

Филька, внимательно наблюдавший за моей мимикой, уверился, что его действия – господином одобряются, и начал усиленно намекать на награду.

В этой уверенности он и прибывал, когда мы спустились к Ноготку на его минус третий уровень в пытошном застенке.

Ноготок занимался генеральной уборкой.

Развели, понимаешь, бардак! Ни одного приличного места для пыток в усадьбе не осталось! Из узилища – хранилище сделали! Застенок в холодильник превратили! Тут человечина, понимаешь, кусками тёплыми должна валяться, а тут говядина мороженная лежит!

Домна с Потаней получили моё разрешение на накопление дополнительных ресурсов в вотчине. Ввиду притока скота от «кусочников» и мясо-молочной диеты у «курсантов» – мясо надо хранить. Вся Русь – полгода холодильник. Но рачительный хозяин ещё и ледник устраивает. Двое очень рачительных – устраивают ледники повсеместно, во всех глубоких подвальных помещениях.

Сейчас уже малость подъели, и застенок начали освобождать – вот Ноготок и приводит в порядок своё хозяйство.

Ноготок, по моему кивку, ухватил растерявшегося Филю и очень эффективно подвесил его на дыбе.

Прекрасный станок, великолепное дерево, очень хорошие крепления, масса полезных функций. Мы с Ноготком года полтора назад на нём саму Великую Княгиню, вдову самого Юрия Долгорукого… Саму! Самого!

Она, кстати, тоже сама пришла. Не за хлебом – всё хотела уесть пасынка своего – Андрея Боголюбского.

«Желание клиента – закон» – международная бизнес-мудрость. Уелась она до несхочу.

Филька вопил и блажил, рвался и дёргался. Ноготок морщился от крика. И правда – чего дурень орёт?

– Заткни его. Уши оставь. Спрашивать не буду – буду уговаривать. Штаны с него спусти, и ноги к стойкам примотай.

Когда стало значительно тише, я поинтересовался у Ноготка насчёт инструмента:

– Где та штука, которую давеча от кузнецов принесли? Которая искру даёт?

Как всякий приличный попадун-инноватор, я, естественно, нашёл время озаботиться производством электрического тока.

Надо прямо сказать: электричество – вопрос принципиальный. Если всё остальное как-то проскакивает раньше в ходе научно-технического прогресса, то переменный электрический ток – только в 19 веке.

Раньше – тоже было. Но – статика.

Магнит – известен с глубокой древности, шерсть на эбоните – тоже очень давно дыбом вставала. А вот крутить одно, чтобы получить другое… Фарадей нужен.

Классический пример статического электрического заряда: Ковчег Завета.

В Библии приведена история о том, что когда древние евреи, «потворствуя своему любопытству, открыли ковчег, чтобы увидеть его священные тайники, куда даже поклоняющиеся идолам язычники не осмелились заглянуть, ангелы, сопровождавшие ковчег, убили более пятидесяти тысяч человек».

Цифры, ясен пень, сильно преувеличены, там просто столько народу жить не могло. Но искрил Ковчег здорово. Исполненная, в Калифорнийском Технологическом, в сильно уменьшенном масштабе копия, из описанных в Ветхом Завете материалов и по документированным габаритам, работала как мощная «Лейденская банка» – в сухую тёплую погоду накапливала достаточно статического электричества, чтобы дать мощный разряд. Возможно поэтому древние евреи воспринимали Ковчег как оружие – таскали его в походы и называли Ковчегом воинов.

Именно – таскали. Процесс таскания включал в себя постоянное трение покрывал из тонкой шерстяной ткани, что обеспечивало необходимое количество кулонов.

Кажется, с электричеством связаны и акустические свойства Ковчега: глас господа звучал из пустого пространства между двумя золотыми головами херувимов на крышке ковчега, когда бог говорил с Моисеем и первосвященниками. Какой-то вариант стереосистемы с разнесёнными динамиками?

Отношение попаданцев к электричеству… зависит от даты «вылета».

Для Твена электрический свет – символ прогресса. Янки говорит о мраке, поглотившем города, после его поражения. Электричество для него мощнейшее оружие – запустив христианскую армию между проволочными заграждениями, он включает прожектора, от чего тайно подбирающиеся к его убежищу рыцари на мгновение замирают ослеплёнными, и врубает ток. Британское рыцарство оказывается полностью зажаренным и воняет.

«Наутилус» Жюля Верна тоже целиком работает на электричестве. Включая и оружейные применения.

В их эпоху электричество было вершиной прогресса, казалось «архимедовым рычагом», который позволит перевернуть мир, решить все проблемы.

 
   «Эх, нам электричество сделать все сумеет,
   Нам электричество мрак и тьму развеет,
   Нам электричество все сделает дела:
   Нажал на кнопку – чик-чирик, поехала, пошла.
 
 
   Не будем мы учиться, не будем заниматься,
   Не будет мам и пап, мы так будем рождаться,
   Не будет акушерок, не будет докторов:
   Нажал на кнопку – чик-чирик, и человек готов.
 
 
   Ездить мы будем все в электросанях,
   Мыться мы будем все в электробанях,
   Обкрадывать нас будет всех электровор,
   Допрашивать нас будет электропрокурор».
 

Пророчество из старой студенческой песни сбылось почти полностью. Включая «электропрокурора» в форме полиграфа.

Насчёт – «чик-чирик, и человек готов»… Пока реализована только половина процесса: вибратор на основе катушки-селеноида уже в массовом употреблении – сплошной «чик-чирик». А вот – «мы так будем рождаться»… Но британские учёные со своими овцами – над этим упорно работают.

Среда обитания человека 21 века чрезвычайно насыщена электричеством. До такой степени, что осознание самой этой сущности – утеряно. «Щёлкни выключателем – будет светло, поверни регулятор – будет тепло, воткни наушники – будет весело». Человечество воспринимает только действие – «щёлкнул, повернул, воткнул» и – конечное следствие. Пропуская «мелочи мелкие» – как и откуда оно берётся.

– У меня комп не работает!

– А вы его в сеть включали?

– В интернет? Конечно!

– А в розетку?

– А что, надо?!

Соответственно, и попаданцы из 21 века – с электричеством не работают. Проявляют, временами, массу изобретательности по созданию мощного порохового оружия, но об электрических пушках, которыми Британская империя простреливала Гибралтарский пролив перед Второй мировой…

Так уж вышло, что слово «электрофикация» для меня не только стишок из кроссворда в «Золотом телёнке»:

 
   «А пятый слог, досуг имея,
   узнает всяк фамилию еврея».
 

А ЛЭП – не только легально-экзибизтический перфоманс.

Регулярно вспоминая Янки, я, естественно озаботился и чем-нибудь из «про закон Ома». Тут две проблемы: откуда взять и куда подать.

Химических источников тока у меня нет, Ковчег делать… не по деньгам – золота много надо. Столб эбонитовый и трусы шёлковые? Где я здесь китайцев найду, чтобы елозили?

Пришлось лепить генератор.

Уточняю: однофазный генератор переменного тока с вращающимся магнитными полюсами и неподвижным статором.

Расковали железяку в блин, нарубили из неё листов по трафарету. Изоляция – просмоленная «паутинка». Медь у меня есть – разогрели и растянули в проволоку. Снова – изолировать и внутрь статора, в прорези уложить. «Обмотка возбуждения»… тут – увы. Ну и ладно – с контактными кольцами не надо заморачиваться. Делаем по первоисточнику – по Фарадею.

Я про громоотвод на своём тереме уже рассказывал? Привязываю брусочки железные и жду грозу. После первой же… ка-ак вдарила… по всему двору пришлось искать.

Подшипники я на турбине показывал – Прокуй уже делать из железа наловчился. Собираем, крутим…

Мда… Току маловато. Точнее – напруги. Делаем трансформатор. Повышающий трансформатор напряжения. Снова – по классике, по Яблочкову – с разомкнутым сердечником.

Если честно – я просто поленился: взял железную палку и намотал обмотки. На один конец – первичную, с другой стороны – вторичную. Делать ночью как-то было совершенно нечего – дамы мои… опять засинхронизировались. Вот я сидел и мотал. Получилось… во вторичной – раз в триста больше витков, чем в первичной.

Соединяем всё вместе, получаем что-то типа древнего телефонного аппарата. Ну, где сначала ручку надо было крутить. Можно доделать под полевой аппарат типа ТА88 – с клавишей, которую можно и ногой нажимать. Но у меня конденсаторов нет. Да и звонить – некуда.

И это вторая проблема при прогрессировании электричества.

Вот, добыл я чуток электричества. Между наконечниками щупов, которые на концы вторичной обмотки навешены – искра… вершка два. И куда это всё?

Больше всего мне хотелось сделать свет. Очень задалбывает вечная темнота в жилищах. Вы себе даже представить не можете! Всё время – как слепой!

Ещё сильно напрягает постоянно открытый огонь. Непрерывное чувство опасности – вокруг же дерево и ткани! Постоянный запах от сгорающего… чего-то там.

Но без стекла… Стекло тут есть. Основная масса – бусы. Ещё бывают чашки, кувшины, фигурки животных… Оконное стекло… Привозят. Вроде – с Волыни.

Я в городе на торгу видел. Тёмненькое, типа бутылочного. Кругляши 18 сантиметров в диаметре. Берёшь упаковку и лепишь себе в окошко. В городе купил – у себя поставил. По цене… серебро, что ли, в фольгу раскатать?

Народ ахает – чудеса! Богачество! Не дует! Но лампочки из этого делать…

Где-то в европейском попадизме один парень так же мучился. Какую вундервафлю не возьмёт – всё нереализуемо. Он там насчёт электричества и лампочек пробовал, а век был уже 15–17, стекло уже делали, но местный эксперт сразу обломал:

– Выкачать из колбы воздух, вставить проводки и потом запаять? Мы так не умеем.

И пришлось парню прогрессировать дверной электрический звонок.

А мне здесь даже и дверной звонок не поможет – не поймут. Местные вообще без стука во всюда вламываются.

А тут Филька. И вспоминается мне телесюжет про одну уругвайскую подпольщицу, которую в местном гестапо били по половым органам током от армейского полевого телефонного аппарата. И другое германское заведение, где ихнего пособника из наших – отучали от заикания. Тоже электрическим током. А ещё – персонаж у Буджольд. Которому, при проявлениях его подростковой гиперсексуальности, давили эти поползновения тем же самым. По тому самому.

Пазл – щёлкнул. Проверям.

– Ну, как, Филя, удобно?

– Мумумуму…

– Тогда слушай. Ты во всём прав. И что народишко тут – дрянь. И что – пожгут, покрадут, потащат. Что спуску им нельзя давать. Что девка повесившаяся – дура. Что гонор их – надо обламывать, а вежество – вбивать. В одном ты неправ – в скорости. Ноготок, эту штуку быстрее крутить надо. А то искра маловата. Вот Филя, тебе пример. Наглядный. Дело в скорости. Пока лежит – просто железяка. А если хорошенько раскрутить…

Я свёл наконечники перед его глазами. Между контактами проскочила небольшая голубая искра. Бедняга ещё более выпучил глаза, инстинктивно попытался отшатнуться, вжаться в бревна и брусья дыбы… А я, удовлетворённо разглядывая наконечники, продолжал:

– Не узнаёшь? А ведь видал и не один раз. Это ж молния небесная! Только маленькая. У Господа Бога молнии – в несколько вёрст длинной. Такой как шандарахнешь! Мне такая длинная – по чину не положена. А вот маленькая, в пару вершков всего… Жечь-убивать такой малышкой… – мощи не хватит. Чисто в воспитательных целях. Учить тебя сейчас буду. Точнее – от глупостей отучать.

Я обошёл дыбу и внимательно осмотрел торчащую с другой стороны голую задницу со спущенными штанами.

– Ноготок, чего-то она… пованивает. Водички ведро есть? Плескани-ка.

И, наблюдая за поиском ведра, продолжил повествование:

– Ведь в чём ошибка твоя, Филя? – В поспешности. Вот с этой девкой: ты на её сиськи загляделся, а что у неё в душе – не поинтересовался. Что у неё там гонор недоломленный – не глянул, что способность стыдиться осталась – не разглядел. Что телом её – уже голод правит, а душой – ещё честь девическая… Ты как дитё малое – на обёртку позарился, а начинкой не озаботился. Поспешил сдуру. «Поспешишь – людей насмешишь». А ты не насмешил – ты их плакать заставил. Да не то беда, что из глаз вода, а то беда, что в глазах злобà. На тебя, на меня, на всю вотчину Рябиновскую. А в злобе своей – могут они, как ты верно заметил, и пожечь, и побить, и пограбить. Не тебя – тебя пришибут и ладно. Моё майно дымом пойдёт, моих людей в землю зароют, мне – убытки будут. Я тебя поставил в начальные люди, чтобы ты имение моё приумножал. А тебе, вишь ты, захотелось елдой в пригожей дырке поковырять. И всё – все мозги у тебя вынесло. Не головой – головкой думать начал. Нехорошо это, Филя, неправильно.

Экспрессивное «му-у-у», раздавшееся с другой стороны станка, выражало, очевидно, полное со мной согласие, глубокое в себе раскаяние и набор обещаний всевозможного позитива в будущем. «Вот как бог свят!».

Только я ему не верю. Слишком часто в разных вариантах повторяется у него одно и тоже: почёсывание собственной вятшести.

Ничего нового: человек, получивший должность – меняется. Он должен, обязан меняться – новый уровень иерархии вводит в новые отношения с людьми, требует изменения стиля поведения, повышения ответственности, другого распределения собственного времени и фокуса внимания. Люди разные и меняются по-разному.

Лидерство, вятшизм, стремление к власти у хомнутых сапиенсов – на уровне биологических рефлексов. Повелитель, альфа-самец – мечта ребёнка. Но… Как справедливо говорил Рагнар Кожаные Штаны: «Власть привлекает худших и развращает лучших».

Вот в таких, жёстко структурированных, сословных, состоящих из маленьких, довольно изолированных общин, социумах – всякое движение в социальной пирамиде оказывается тяжким испытанием для человеческой психики.

Выдвиженец, начальник, перестаёт ощущать себя нормальным человеком. Теперь он единственный, неповторимый.

– Я – капитан! Царь и бог!

– Да у нас, в Адмиралтействе, таких капитанов… как cобак нерезаных.

В 18 веке русский дворянин в своём поместье – едва ли не абсолютный повелитель. Как вожак в стае бабуинов. Наследственный «повелитель скотов двуногих» – людей.

Другая сторона «мелко-начальственного абсолютизма» в том, что в рамках сельскохозяйственной общины, а здесь так живут почти все, «повелитель местной экономики» становится «повелителем местных жителей».

Так создавалось русское дворянства при Иване 3 – дворянам давали землю и они расселяли на ней вольных русских людей. Которые закономерно превращались в рабов.

Эта тема хорошо исследована на материале советских колхозов. Не имея возможности ни – сменить место жительства, ни – источник существования, абориген оказывался в глубокой зависимости от председателя. Люди – разные, и конфликты между ними неизбежны. Если «пробка заткнута», то либо – «крышку снесёт», либо – «донышко вышибет». Конфликт закономерно переходит в фазу разрушения. Мирный, мягкий «развод» в сельской общине – практически невозможен.