Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Глава 258

Мы махали вёслами, потом упирались шестами, то – в илистое дно, то – в болотистые берега, потом перетаскивали лодку через камни и коряги по колено в воде, потом… весь день. Уже в темноте Николай со злобой сказал:

– Всё. Нахрен. Пришли. Вот за этим мыском, вон за тем леском…

Кормщик начал возражать:

– Дойдём до конца. До бобылей.

– Нахрен нам бобыли. Тута переволочимся.

У меня, кажется – единственного в команде, оставались ещё силы на проявление интереса к окружающей среде:

– Погодите мужики. Что за бобыли? На что они нам?

– Тама… ну… впереди… наверху, на сухом… у самого истока… селище такое. Бобыли называется. Когда князь, не помню какой, вроде – Мономах, тута волок делал – поселил бобылей. Чтобы они, значиться, волок держали. Тама – стража. Погост княжий. Вот. Ну. Теперича, само собой, они, стал быть, переженивши. Давно уже. А названьеце осталось.

– «Переженивши» – между собой?

Идиотизм автоматически выскочившего уточняющего вопроса дошёл до меня быстро. Но – «слово не воробей – вылетит, не поймаешь». Народ предсказуемо заржал:

– О-хо-хо! А-ха-ха! Тягуны на стражниках… В платочках! Не, наоборот! Тягуны в платках! А стража им подолы… Гы-гы-гы… А те им говорят: не лезь, охальник, гости купецкие идут…! А нарожали они мытарей…! Прям готовых! Ой, держите меня! Ой, животик надорвал!

Приступ общего хохота несколько поднял дух замученных людей. Отсмеявшись и утерев слёзы, уже более оптимистично вернулись к реальности наступившей на нас ночи в этом полу-лесном полу-болоте.

– А волок-то где?

– А вона, за кустиками.

Ивашко в темноте хорошо видит. Особенно – кустики. Когда в животе третий раз за день кишки увертюру играют – кустики очень хорошо примечаются.

– Низя! Надо волоковщиков звать! Самим – не, нельзя! Собак спустят! Драться будут!

– Бобылей – в задницу! Курт, увидишь собаку – рви в клочья. Да не лижись ты так! Я знаю, что ты чужих собак рвать любишь. Давай к берегу, дядя.

Не знаю, с какого из смоленских волоков писатель В.Д. Иванов срисовывал свою благостную картинку, у нас тут проще.

Темно. Невысокий берег, поросший густым лиственным лесом. На опушке, в береге – промоина, заваленная лесным мусором. Поверх мусора, от уреза воды в микро-заливчике, пяток жердей без коры, отпавшей от сырости. Чуть в стороне – тропка натоптанная белеет. Всё барахло из лодки вынимается и выносится по тропке наверх.

Барахла… много. Включая вёсла и шесты. Так это мы ещё налегке идём. Товара у нас – чуть, только образцы для прикрытия легенды.

Как у писателя Иванова две княжеские лодии разгрузили, загрузили, выволокли, перетащили, спустили, прогулялись за 10 вёрст и всё это, «от воды до воды», за три часа…? Десятку мужиков только свои сапоги найти да надеть – уже времени нужно! Гребцы на лодейках – всегда босые. Почему? – Обычай такой. Наверно – правильный: нефиг в лодку грязь тащить.

Уже совсем темно. Вода чуть плещет. Где-то слышен лай собак. Ночь.

«По ночам работают только бл…ди да воры» – русская народная мудрость. Интересно, а мы к какой категории относимся? Потому как у нас пошла работа, та самая – «из болота тащить бегемота». Виноват – лодку на волок. Мы ж не воруем? Значит мы… Мда.

Кто-то говорил о брёвнах, смазываемых салом? Каким салом? Бараньим? Мы не в Степи, про здешние цены на овец я уже рассказывал. Учтите, что курдючных овец на «Святой Руси» и вовсе нет.

Свиное сало… Бекон слоёный пробовали? Слой мяса – свинью травой кормили, слой сала – хлебом. Как на «Святой Руси» с хлебом – я уже…

Заливаем жерди водой и по этому склизкому дереву… раз-два-взяли… вытаскиваем лодочку. Комарьё… С во-от такими зубами! А как звенят! На четыре голоса! Непрерывные аплодисменты всех присутствующих по самым разным частям тела.

Нагрузились барахлом и топ-топ… вдоль опушки по тропке… Вьючного боярича видели? – Так темно же! Потому меня и не видно.

За одну ходку всё не унести – придётся ещё раз. Две версты, два пуда на спине. На той самой, которая весь сегодняшний день гнулась да не ломалась…

Мы бы в темноте спуска не нашли, но там какая-то сторожка темнеет.

– А речка где? Где эта хренова Жереспея?!

– Не ори. Вот.

– Да это ж…! В этот же ручей лодка не влезет! Она же шире!

– Ничё. Тама вон – поширее будет. Здесь спустим, туда вытянем. Пустую, по камышу… пойдёт. А вона навес сделанный – туда вещи пока сложить.

– А люди где?

– Которые? Бобыли-то? Так спят.

Оставили караульщика, топаем в темноте назад. Где-то с середины дороги слышим – собаки завыли серьёзно. Уже не караульный брёх, а боевой лай. У лодки один Курт остался – он им сейчас даст!

Ну, он им и дал! Слышно как лай в скулёж перешёл. Мы – бегом. Хорошо, моя «зиппа» всегда со мной – ноги бы в темноте точно поломали!

У лодки… Десятка три, волкодавы дорогобужские. Типа тех, которые Варваре у Параскевы-на-Торгу – голову раскусили. С-с-собаки…

Мечутся вокруг лодки. На носу стоит Курт молчки, свору не замечает, смотрит вдаль.

 
   «На берегу пустынных волн
   Стоял он, дум великих полн,
   И вдаль глядел. Пред ним широко
   Река неслася; бедный чёлн…»
 

Очень похоже. Только река неширокая. И парочка отсутствующих в «Медном всаднике» дохлых собак в кровище. Ещё несколько – в стае раны зализывают.

Но это-то фигня: с горки валит толпа мужиков голов в полста. С факелами, копьями, топорами… И – с луками. Ой, блин! Не хорошо-то как…

– Всем стоять!!! Вашу трижды разпердыренную…! Луки-стрелы – долой! Кто стрелу пустит – покойник! Сам хрип вырву!! В куски порву-покидаю!!!

Местные на крик да на свет развернулись. Вместе с луками. Теперь в нас целят. А я, а мы… Как святые! Ни луков, ни сулиц… А нафига было – темно же! И броней нет – ещё и их на себе таскать!

Прошибся я. Возможно – летально. И чего теперь? Только – орать, только – матом.

– Кто такие?! Почему в тёмное время по лесу шастаете?! Р-разбойнички?! Тати-душегубы?! Почему с оружием?!

Прикол в том, что это я ору. А не несколько местных мужиков из толпы, служилого вида с мечами и в железных шапках.

– А… А ты хто такой?! Ты… ты-то сам…

– Я боярский сын! Иван Рябина! Твою мать через бедро с нижней подсечкой! А ты кто?! А ну назовись! Покуда я тебе кишки не выпотрошил!

– Это… я-то… Я – погостный боярин здешнего княжьего погоста! А ты… а чем докажешь, что ты – боярский сын?!

– А ты, боярин, чем опровергнешь?! Что я боярский сын?!

Бздынь – заклинило. Пауза.

«Вот мои усы, лапы, хвост!»… – не мой случай. Ни усов… даже хвоста – нет.

Вопросы идентификации личности в попадизме совершенно не рассмотрены! Пожалуй, только Янки как-то выразился в смысле столь привычной в 21 веке фразы:

– Предъявите ваши документы!

«Никогда ни в одной стране на свете не было такого множества бродячих лгунов: тут лгали все, и мужчины и женщины…

– А как вас зовут?

– С вашего разрешения, меня зовут Алисандой ля Картелуаз.

– Может ли здесь кто-нибудь удостоверить вашу личность?

– Вряд ли, благородный лорд, ибо я никогда прежде здесь не бывала.

– Нет ли у вас каких-нибудь писем, каких-нибудь документов, каких-нибудь доказательств, что вы заслуживаете доверия?

– Конечно, нет; у меня есть язык, и я могу сама все о себе рассказать.

– Но одно дело, когда вы сами о себе говорите, а другое дело, когда кто-нибудь другой о вас говорит.

– В чем же разница? Боюсь, я не понимаю вас.

– Не понимаете? Проклятая страна… Видите ли… ну, видите ли… Черт побери, неужели вы не можете понять такой простой вещи? Неужели вы не можете понять разницу между… Почему у вас такой невинно-идиотский вид?

– У меня? Не знаю. На то воля божья.

– Да, да, вы правы, на то божья воля. Вам, верно, кажется, что я немного сержусь, но не обижайтесь, я совсем не сержусь. Поговорим о другом. Итак, этот замок трех людоедов, в котором заключены сорок пять принцесс… Где он находится, этот гарем?».

Остальные попаданцы… Достоверность источника информации о местоположении гаремов – им не интересна?

Единственное, в чём я не могу согласиться с Твеном: «Никогда ни в одной стране на свете не было такого множества бродячих лгунов…». Он просто не бывал в России.

На самом деле, проблема довольно экзотическая: почти всё население проживает «в мире» – в своей, исконно-посконной, общине. Где они родятся, плодятся и землю ложатся. Почти все русские люди дальше 40 вёрст от своего «мира» ни разу в жизни не бывали.

Идентификация относительно немногих «бродячих» соотечественников идёт по совокупности внешних признаков: одежда, манера поведения, транспортное средство… Я уже упоминал: княжеский плащ-корзно, боярская шапка и гривна, скуфейка и ряса духовных, рубище нищих…

«Встречают по одёжке» – русская народная мудрость.

Беда в том, что ко мне это не относится: одежонка у меня отнюдь не боярская, а просто мне удобная. А что, кто-нибудь надевает парадный кафтан и соболью шапку для выполнения погрузочно-разгрузочных работ?

Погостный боярин начал наливаться кровью. Это вполне наблюдаемо даже в пляшущем пламени факелов.

Люди, живущие на торговых путях – отнюдь не посельщина-деревенщина. Они привычны к общению с незнакомыми людьми, застывать с открытым ртом – им не свойственно. Но набор типовых реакций всё равно ограничен. И непонятки накатано переходят в агрессию:

– А ну ложь пояса на землю! Я те сщас… опру твою ввергну! Я те покажу как над княжьим боярином насмехаться!

Боярин покрепче ухватил железку у него в руке, толпа согласно загудела, тоже перехватывая поудобнее всякое чего у кого в руках.

Вопль Николая:

– Да как же можно! Вот же я же! Я – Николай Бухарёныш, купец смоленский! Меня ж здесь знают, я ж три года назад через этот волок ходил, летось мой приказчик, Хохрякович, тута переволакивался… – был погашен фразой:

– Хрен ты, а не купец смоленский! Сща повяжем да расспросим. С огоньком. Сразу расскажите – хто тут купец добрый, а хто – тать полуночный!

Толпа растекалась, охватывая нас полукольцом, помахивая топорами и редкими копьями и мечами. Но в общий гомон вдруг вклинился ленивый голос Чарджи:

– Эй, погостный! Ты мытаря своего спроси: чего он бояричеву холопу глазки строит. Вот и узнаешь доподлинно – кто мы есть.

Я несколько растерянно уставился на Ряху, на которого кивал ханыч. Тот тоже растерялся. Вообще – выражение растерянности распространилось на несколько присутствующих физиономий. Но погостный боярин энергично взял ход опознания в свои руки:

– Ты. Ты кто такой?

– Я? Я… это… слуга смоленского столбового боярина Акима Яновича Рябины. Ныне… вот… иду с сыном боярина, с бояричем Иваном. А звать меня – Ряха. Вот.

Грузно развернувшись в сторону лысоватого мужичка в длинной тёмной свитке, видимо – здешнего мытаря, погостный сурово вопросил:

– Подтверждаешь?

– Это… ну… Ряха… Да.

– А откуда знаком?

– Дык… эта… я к казначею смоленскому на двор ходил. По службе. А он там, ну, Ряха этот, стало быть, в прислужниках…

Нефига себе! Я вопросительно уставился на Терентия. Весь город знает, что у меня с казначеем ссора. Брать его человека к себе на двор… Терентий тоже не скрывал своего изумления:

– Это как же?! Ты ж… ты ж у купца-суконщика прежде служил?!

– Ну… Да. А до того…

Понятно. Надо будет людей своих в оперетту сводить. Я имею в виду «Сильву»:

«ФЕРРИ. О, это знаменитый дом, князь. Лучшее кабаре Будапешта. Во времена нашей с вами молодости здесь царила «Королева чардаша» по прозвищу «Соловей». Не слыхали?

ЛЕОПОЛЬД. Не имел чести.

ФЕРРИ. А потом она вышла замуж за банкира Шнопса. Слыхали?

ЛЕОПОЛЬД. Имел честь.

ФЕРРИ. А потом развелась со Шнопсем и вышла за барона Попенгаузена.

ЛЕОПОЛЬД. Попонгауза?

ФЕРРИ. А овдовев…

ЛЕОПОЛЬД. Простите. Вдова барона Попенгаузена – моя супруга.

ФЕРРИ. Какая это была шансонетка! Вы везучий, князь.

ЛЕОПОЛЬД. Цецилия?! Баронесса Цецилия – «Королева чардаша»?!

ФЕРРИ. Разве она вам не рассказывала? Какая скромная женщина…».

У меня здесь – очень скромный мужчина. Который не рассказал о своём послужном списке исключительно из стеснительности: побоялся, что его примут за шансонетку. Наверное…

– Значит, боярич? Не разбойники? А чего по ночам шастаете?

– Поспешаем, господин погостный боярин. У людей вон, аж руки до кровавых мозолей… Княжье повеление.

Вытаскиваю из баула княжескую грамотку. Красный чехол и вислые печати – узнаваемы. Разворачиваю и читаю в слух:

– «Аз, архонт русский, князь смоленский Роман Ростиславович повелеваю тебе быть спешно…». Сам понимаешь, когда светлый князь так велит – спать некогда.

Боярин протягивает руку к княжеской грамотке, но я делаю вид, что не замечаю, сворачиваю и убираю её. Где именно мне надлежит «быть спешно» – тебе, дядя, знать не обязательно.

Меняем тему, переключаем внимание. По общеизвестному принципу: пока люди торгуют – они не воюют.

– Кстати, люди добрые, вам колёсной мази не надобно? У нас самая лучшая колёсная мазь на всей «Святой Руси». Можно ещё уключины смазывать или петли воротные. Чтоб не скрипели. Пойдём на тот конец – мы хотули туда уже перетащили – покажем, дадим попробовать. Сейчас вот лодочку перетянем и…

Погостный начальник поглаживает бороду, внимательно разглядывает меня, моих людей, князь-волка… Но в разговор бурно влезает один из местных мужичков:

– Не! Низя! Как это?! Чегой-то вы перетяните?! С какого?! Попортите волок! Не, не по обычаю!

Сто вёрст на вёслах… за это время можно многому научиться. Например, как выглядит здешний «волоковый обычай».

Поразительно, но в литературе совершенно пропущена странная фича святорусской налоговой системы.

В «Святой Руси» есть куча разнообразных налоговых платежей и сборов.

Как будет множественное число от слова «мыто»? Никогда не встречал. Ну, тогда по аналогии: шито-брито-мыто – шиты-бриты-мыты. Как-то оно на мой слух… А, ладно.

Так вот, мыты бывают разные. Мыта: съездное, въездное, воротное, крепостное, мостовое, торговое… упоминаются в документах неоднократно. Но ни разу не попадались: перевозное – государственный сбор за перевоз через реку, бродное – за проезд через брод. И волоковое – сбор за проход по волоку.

Конечно, купец платит. Платит – за работу. Перевозчику – за перевоз на пароме, броднику – за провод через брод, на волоке – за работу по перетаскиванию лодки. Но не княжьему ярыжке за право прохода.

 
   «Перевоз Дуня держала,
   Держала, держала,
   Перевозчика наняла,
   Наняла, наняла.
  …
   Пришёл к Дуне милый друг,
   Милый друг, милый друг:
   «Перевези меня в зелен луг,
   В зелен луг, в зелен луг!» —
   «А я тебя всё ждала,
   Всё ждала, всё ждала,
   Перевозчика наняла,
   Наняла, наняла».
 

В песне хорошо видна частная собственность на паромную переправу с наймом владельцем работника, и отсутствие государственных сборов при выполнении транспортной операции.

Похоже, что на «Святой Руси» мыто берётся за использование сделанного, построенного, искусственного: моста, ворот, оборудованного и ограждённого торга, но не за «богом данное» – реку, волок, брод.

Кстати, аналогично с землёй: налог в Московской Руси считается не с общей площади владения, а с пашни – только с обрабатываемой, «сделанной», земли.

Конечно, налоги берут. Но не с прохожего купца, а с местного жителя. С «Дуни», которая «перевоз держит». В предположении, что владелец сдерёт с купца и себе – «на хлеб», и властям – «на масло».

Разницу между прямыми и косвенными налогами понимаете?

Твен вдоволь поиздевался над своими американскими современниками, которые бурно возражали против роста прямых налогов, и с удовольствием заменяли их косвенными, таможенными пошлинами с каких-то «грязных иностранцев».

Линкольн, вынужденный ежедневно изыскивать миллионы для содержания армии в условиях Гражданской войны, основной упор делал на косвенные налоги: они не ссорят гражданина-налогоплательщика с властью.

Смоленский князь Ростик довёл до логического завершения прямо противоположный подход: только прямые налоги.

Конкретная весь, город, промысел, волость, погост – платит столько-то. А с проезжих – ничего. «Ничего» – в казну. «Всё» – местным. И «всё» – с местных.

Такой подход позволял избежать ссор княжеской власти с дальними купцами. Не в этом ли причина столь мощной поддержки смоленцев и новогородцев князя Ростислава, приведшей его на Великокняжеский престол в Киеве?

Смолоду понимал я, что казна не полнится мытами да податями, но лишь дополняется. Что налоги надобны не для княжеской кисы набивания, а для людьми управления. Во Всеволожске сиё особенно остро видно было: прямые подати брать – не с кого, мыта обычные брать – голодным да битым быть. Понуждаемый нищетой тогдашней к выбору между налогами прямыми и косвенными, выбрал я пути иные: третий, четвёртый, пятый…

Нормальный купчина идёт караваном по реке. И останавливается только в указанных для этого местах – княжьих погостах. Где туземцы дерут с него три шкуры за постой. С учётом собственных расходов и тех сто гривен серебром, которые погост должен отдать в казну. А встать где место глянется – нельзя. Только на охраняемой стоянке. Забота о безопасности проезжающих.

Власть – о купце заботится. Погосты – поставлены, разбойнички – выбиты, местные от свар… удерживаются. Риски – снизились, цены – подскочили втрое. Но – порядок повсеместно!

То-то они взвыли насчёт наших передвижений в темноте. Фактически на этом куске пути «из варяг в греки» – постоянно действующий комендантский час.

Сходно – на волоке. Мимо него не пройдёшь, а работать на нём запрещено. «Волок – наш, ходить по нему – нельзя». Все работы делают местные. Только! За соответствующую мзду.

– А сколько будет по обычаю?

– Дык… Как обычно: гривна постой, гривна – барахло перетащить, и ещё одна – лодейка.

Нефига себе! Шесть коров за эти две версты… «Все для блага человека»…

Вот был бы я человеком, нормальным купецом – отдал бы серебро и не грешил. Отоспался бы в доме, под крышей, похлебал бы горяченького, с местными молодками… близко познакомился бы. А мужички бы здешние – всё перетащили.

Был бы я княжий слуга – погостный боярин ножкой бы топнул, и мужички предоставили бы тот же сервис, но бесплатно. Но у меня статус… пограничный. С одной стороны – княжья грамотка, с другой – я не в службе. Вот, толкуем про колёсную мазь по-купечески. Но наехать-то «по-княжески» можно?

– Что ж ты голова посконная-домотканная-серемяжная не по делу рот разеваешь?! Или тебе спину давно не расписывали? Не видишь что ль – идём мы по княжьей грамотке, спешно. По светлого князя нашего повелению. Постоя не будет – некогда мне ваших щей хлебать. Майно – мы сами перетащили. Вы-то всё – спите-дремлете. На волоке – никого живого, хоть зови, хоть нет – не дозваться. Вот приду к князю, к Роману свет Ростиславовичу, да расскажу про ваше воровство бесстыдное. Что бобыли, де, ныне негожие стали. Обленились вконец. И разбойничков не углядят, и царство божье проворонят.

Фигня, конечно. Мужикам это всё – вообще не интересно. А вот погостный боярин… мужик битый, глаз цепкий. Когда убрал меч да снял рукавицу, стало видно – двух пальцев нет.

– Так ты, стало быть, Акима Рябины сынок? Акима помню, а вот про сына его… Что-то не слыхал.

– Да слыхал ты! Ванька-ублюдок, Рябинёныш. Ещё – «Зверем Лютым» кличут.

– Это по нему, что ли?

Боярин кивает на гордо торчащего гальюнной фигурой на носу нашей лодочки князь-волка.

– Курт, ко мне.

Ну и взгляд! Типа: как вы мне все надоели! Я тут так хорошо сижу, мне тут так хорошо видно… Серая туша вдруг взлетает вверх и, пролетев метра четыре, рушится к моим ногам. На лету разворачиваясь. Как белка – хвостом рулит. Оп. И сел у моих ног.

– Курт, язык убери. Что ты, как мужичина сиволапый, язык вывалил.

Боярин внимательно разглядывает, особенно – полуоткрытый зубастый чемодан, который у князь-волка вместо пасти.

– Нёбо-то какого цвета было?

– Чёрного, боярин, чёрного.

Улыбайся, Ванюша, улыбайся. Улыбочка такая радостная. Но с подтекстом. Как и вопрос. Примета есть: если рот у щенка внутри не розовый, а чёрный, то пёс вырастет злой. А уж про то, что хозяин со своим псом завсегда схожи…

Почему-то это оказывается аргументом. Боярин поворачивается к пожилому мужику, видимо – старосте общины.

– Вакула, переволакивайте. Давай резво.

И уже нам:

– Так что там насчёт колёсной мази? Слушок об ей был. Люди разное говорят…

Николай с жаром кидается проповедовать о чудодейственных свойствах нашего фирменного продукта. Особенно напирает на помощь при скрипе:

– Вот, к примеру, на пути должон быть порядок. А скрип – непорядок. Вот ты, боярин, сюда за порядком смотреть поставленный. А тут – скрип! А ты, к примеру, велишь: чтоб уключины не скрипели! И куда лодейщщики денутся? Не смолой же им смазывать! А тут, к примеру, Вакула. Вот, де, средство. По корчажице малой на уключину, по две ногаты, к примеру, за корчажицу…

– Так у них сало есть…

– Тю! Удавятся ж! Сало ж они съесть могут!

Только теперь, когда местные мастера начали кантовать нашу лодочку, увидел собственно волок.

В самой нижней части болотистого луга, метрах в двадцати от опушки леса, параллельно ей, пробита чёрная полоса. Шириной метров пять, растительности нет – содрана вся. Наполнитель – чёрная грязь. Когда мастера-волоковщики начинают топать по этой грязи босыми ногами становится видно – жижи несколько сантиметров, дальше – жерди какие-то. Кто-то из местных, заметив мой интерес, просвещает:

– Болотина тута. Торфяник. Когда вода сильно высоко – лужа такая получается. На две версты, до самой Жереспеи. Тянем верёвочкой с тропиночки. Как вода уходить начинает – волочим лодки по мокрому. По траве, по мху, стал быть. Верхний слой лодейками сдирается. Получается… ну… грязюка такая… длинная. Ниже – гать положенная. Ежели сухо – топотим гать, она вглубь идёт, тама мокро. По мокрому – легче волочь.

Никогда не сомневался в смекалке русского мужика. Но саморегулирующаяся по высоте, самоувлажняющаяся дорога…

Болото – всегда очень дрянное место. Но деваться некуда – болот на Руси много. А «делать из дерьма конфетку» – наше постоянное, исконно-посконное…

Небо начинало сереть, когда мы принялись укладывать вещички в свою лодку. Говорливый мужичок из местных вздумал, было, качать права и требовать компенсации за порванных князь-волком собак. Вылезший из очередных кустиков Ивашко, подтягивая одежду и поправляя пояс, оборвал наглого смерда:

– Мы ж шкуры вам оставили. И – мясо. Сожрёте – вам же прибыль. Так?

Вопрос был обращён к Курту. Который посмотрел внимательно, подумал, вывалил язык, распахнув чемоданную пасть, и начал шумно дышать. Наверно, от полного согласия. Мужичок заткнулся, а боярин, судя по острому взгляду, уловил гурду на поясе у Ивашки. Кажется, это завершило процесс идентификации нас, как людей хоть и странных, но не разбойных. Если разбойник с такой цацкой на поясе ходит, то это уже не разбойник, а начальник. И нас отпустили с миром.

Двоих с шестами на нос – остальным спать. Речка узкая – вёсла не выставишь. Уже ощущая ухом тёплый бок князь-волка поинтересовался:

– Николай, ну как, продал мазь?

– Не, погостный говорит – денег нет, на прошлой неделе всё в Вержавск отвезли.

Я проваливался в дрёму, ощущая как тянут натруженные мышцы в разных местах моего небольшого, натренированного, супер-выносливого… тела. А остальным-то каково?

Надо людям отдых дать. И надо этого Ряху аккуратненько… прижать за «ряху». На предмет прежней службы. Ноготка на него натравить? Или из Мараниных снадобий чего? Нужно место, время, инструментарий, изоляция…

Тут до меня дошла последняя фраза Николая. И я сел.

Пришлось перебираться на соседнюю банку и толкать свернувшегося под ней в клубочек Николашку.

Мой главный торговый приказчик уже сопел, завернувшись в верблюжье одеяло. Единственное верблюжье одеяло в моей команде. Дорогое, зараза. На «Святой Руси» – постоянный предмет импорта. Ещё летопись, говоря о приходе под Киев торков, упоминает верблюдов.

Верблюдов на Руси не держат, а вот одеяла постоянно завозят последние лет сто. Николай купил мне, долго рассказывал о его чудодейственных особенностях. От отпугивания ядовитых змей до непотопляемости.

Насчёт последнего сам знаю: у меня родственник в Первую мировую два раза в Финском заливе тонул, выплывал только вот на таком одеяле – воздух держит и не намокает.

Купил-то он одеяло мне, но пока… чтоб даром не лежало…

– Николай! Проснись! Погостный боярин сказал, что серебра нет – всё в Вержавск отправили. Так?

– Гос-споди! Иване! Ни стыда, ни совести! То целый божий день гонишь… Аж руки по локоть стёрли! Ночью гоняешь – ни поспать, ни вздохнуть. Теперь только заснул… Ну сколько ж можно?! Ты ж боярский сын! Тебе ж прилична неспешность, важность, вальяжность, величавость, солидность, осанистость…

– Нахрен дурню осанистость! А коли я не знаю – значит глуп. Давай – учи. Во всей «Святой Руси» подати берут к Новинам. Так?

Это вечная головная боль всякого средневекового государя. Практически все налоговые поступления привязаны к завершению сельскохозяйственных работ. А государство устроено так, что значительные расходы идут постоянно, во всякое время года. Строительные, например – летом. Когда налоги за этот год ещё не получены.

Такой временной лаг последовательно загоняет всякое аграрное государство в кабалу к ростовщикам. Государство становится должником, потом – неисправимым должником. Посадить царство-королевство в долговую яму или ободрать плетью – нельзя. Объявить дефлот… Это мы и сами проходили.

И государь начинает менять законы в соответствии с пожеланиями кредитодателей. Так, например, северо-итальянские купцы-ростовщики из Ломбардии уничтожили руками королевской власти своих конкурентов – евреев и тамплиеров во Франции в самом начале 14 века. Так ростовщики Фуггеры получали в управление владения славных рыцарей Калатравы – Испанские Габсбурги постоянно не сводили концы с концами.

Другой конец этой денежной цепочки – сами крестьяне. У которых тоже нет денег до урожая.

Энгельгардт хотел бы видеть в деревне доктора, который «не требовал денег тотчас, а ожидал уплаты до осени, как, например, делают хорошие попы…». По сути – снова мейнстрим: крестьянин попадает в долговую кабалу. Потому что жить надо каждый день, а деньги – только осенью.

В «Святой Руси» есть два исключения.

Судебные издержки и штрафы платятся сразу. Поэтому племянники покойного кречетника не кинулись бегом в суд – отбивать Аннушкину усадьбу, а сперва собрали и продали урожай.

Второе: мыты. Купцы идут и платят, торгуют и платят. Грубо говоря – круглый год.

Ростик, со своей Уставной грамотой, отменил косвенные налоги. Серебро купцов превращается в серебро местных жителей. Которые и платят в казну подать. Платят по обычаю, как платят все остальные – с рала, «с рыла», с дыма, с нивы – к Юрьеву дню.

Основная масса лодейных караванов идёт весной, в апреле-мае, по высокой воде. И осенью, в октябре. Купцы отдали волоковщикам серебро в мае, а князю его дольку надо отдать в декабре. Шесть месяцев – минимум. А ставка на краткосрочный кредит до трёх месяцев по Уставу Мономаха – «третный рез» – 50 %!

Так, быстренько в уме прикинули. Сложный процент, двукратный оборот… 600 гривен навара по процентам! Это если только работать с первой половиной! Типа: половина от годовой княжеской подати в 1000 гривен от Вержавской волости – готова уже в мае. Это – оценка самой нижней границы.

Понятно, что серебро сыпется и в другие месяцы. И не только весной-летом-осенью – зимой по этому же пути идут гужевые обозы, останавливаются в тех же погостах, тоже платят за постой. С другой стороны, два месяца в году вообще никто не ходит – ледоход и ледостав.

По географии получается очень удобно: от Выборга до Одессы даже тяжёлому драккару – три месяца хода. Отсюда, из середины пути, за три месяца можно сходить на любой край и вернуться.

Факеншит! Как мне это знакомо! По моей Демократической России. Начальник берёт казённые деньги и «прокручивает». Сам капитал – казённый, проценты – его личные.

Ой! Что-то из меня, кажется, А. Блок полез… В обработке:

 
   «Я – попадун! Мне сразу внятно всё!
   И острый русский нож, и тайна серебра движенья!».
 

Княжий кравчий Афанасий – лопух! Посельщина-деревеньщина-двоещина! Не жил кравчий при демократиях, не знает он воровства-махинаций! Нюх – есть, а навыка, опыта, привычки – нет. А вот я…! С восьмивековым опытом всего прогрессивного человечества…! И четвертьвековым – российской демократии…!

Стоп. «А воровство-то где?».

«Уставная грамотка» фиксирует суммы платежей, но не даты. Поэтому платежи «по обычаю» – законно. А порядок взыскания с конечных налогоплательщиков – не прописан. Похоже, в Вержевлянах Великих чуть сдвинули сроки взыскания налоговых платежей.

Схема понятна: купец работнику на волоке – заплатил, погостный боярин тут же у крестьянина серебрушку – забрал. Во избежание и для пересечения возможных будущих… негораздов. Типа: рожь погорела, овсы не уродились…

– А прикуплю-ка я хлебушка…

– А подать?

– Дык… нет же ж ничего! Не помирать же с голоду!

Мужичка с волока за неуплату не сильно похолопишь, гречникам за недоимку не продашь – работать-то кому-то надо.

Похоже на налоговые законы моего времени: «удержание у источника дохода».

Дальше боярин гонит серебро в Вержавск посаднику. Посадник денежку крутит, а потом отправляет подать князю. К Новому Году. Сумма сходиться – криминала нет.

Не-не-не! Так дело не пойдёт! У меня чёткая задача – доказать воровство посадника. Иначе – епископский суд, усадьбу отберут, нам с Акимом… так взыщут. Думай, Ванька, думай! «Где казна – там и вор»… Русская народная мудрость… Народ у нас мудрый… Воровство – должно быть…

Ага! Факеншит! Да всё ж просто! Риски!

Серебро, в скрыне лёжа, само собой прирастать не будет. Это ж не бамбук! Посадник даёт его в рост. Аффилированного банка, как было в Демократической России, через который губернатор прокачивает федеральные трансферты – у него нет. Посадник даёт серебро купцам. А они… могут и не вернуть. По разным причинам, включая уважительные. По которым «Русская Правда» долг списывает. Но там – долги частных лиц друг другу. А тут Вержавский посадник рискует казёнными средствами. Без разрешения вышестоящей инстанции.

Нет, фигня. С этим к Афоне возвращаться без толку: превышение должностных полномочий без отягчающих обстоятельств… ну, пожурят дядю. Ещё и в долю войдут. А я войду в епископскую тюрьму. До морковкиного заговения…

– Эй, кормщик!

– Ась? Чего?! Госс-поди, царица небесная! Да что ж тебе, неуёмному, никак не спиться!

– Ты лучше скажи: эта речка, Жереспея, она длинная?

– Святые угодники! Истину люди глаголят: «Зверь Лютый» – ни отдыху, ни покою. Ну что ж ты людям спать не даёшь! Что ж ты всё теребишь да беспокоишь! Длинная она, длинная! Сто вёрст. Спи.

– Сто вёрст… С гаком?

– Нет! Без гака! Спи!!!

Мысль – правильная. Но зачем же так кричать?