Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

Кажется, самое главное достоинство демократии состоит в том, что из неё можно убежать. Всё остальное – производные от этого.

В России почти всегда – «пробка заткнута». «Забить плетями до смерти» – решение начальника, отражение: «подпустить красного петуха». Оба – регулярно. Постоянная взрывоопасность несколько смягчалась традициями: и раб, и рабовладелец «знали своё место» – набор унаследованных правил, стереотипов поведения, которым должно следовать. Выученных ими – «с дедов-прадедов». «Выученная беспомощность».

В 1967 году Мартин Селигман изучал природу «выученной беспомощности»: как собаки реагируют на негативную стимуляцию (удары электрическим током), и как их реакция зависит от возможности избежать ударов. Те собаки, которые в первых сериях экспериментов смогли перепрыгнуть в другое помещение и избежать ударов током, действовали так и в контрольных экспериментах. А те, что научились в предыдущих сериях тому, что ничего не помогает, даже видя пример собратьев, ложились на пол и скулили, но не пытались убежать, получая удары током.

Беспомощность вызывают не сами по себе неприятные события, а прошлый опыт неконтролируемости этих событий.

Это свойство – «выученная беспомощность» – тысячелетиями воспитывается христианством. «Божья кара» – неотвратима. «Господь – всемогущ» – от него не убежишь. И непредсказуем – «пути господни неисповедимы». Ложись и скули.

В России на эту проповедь накладываются столетия крепостного права. У помещика не было возможности «ударить током». А вот прочие… «негативные стимуляции»… вполне. Беглых – ловят, порют и возвращают.

А теперь представьте себе в «лежащей и скулящей» стае – одного из тех псов, кто сумел «перепрыгнуть и избежать». Да ещё с доступом к рубильнику.

Логика попаданства требует вовлечения в команду людей «подлых», низкого социального статуса. И – их возвышения, предоставления статуса начальственного. Все варианты из ряда: «хам торжествующий», «набродь безродная», «из грязи – в князи» – реализовываются.

Что даёт полный спектр конфликтов – не собственно прогрессорских, но социальных, личностных… Которые, при бесконтрольном нарастании, должны просто уничтожать попаданца и его команду.

Где?! Где попаданские истории с этим аспектом?! И – как снизить остроту?

Янки, одурев от принятой в тогдашней Англии процедуры интервью при замещении офицерских должностей, чисто прикалывается: создаёт отдельный благородный полк. Убирает дворян из вооружённых сил королевства, чтобы благородная бестолочь не угробила обороноспособность страны.

Совершенно нереалистичное решение.

Во-первых, хоть и бездельники, но кушают они как деловые. Во-вторых, собственными руками создавать вооружённую и враждебную собственным целям систему… Нет, только «нагибать». «Несгибаемых» – уничтожать.

На их места надо ставить своих, «гнутых». А им ощущение собственной власти – сносит мозги. «Власть – опьяняет». Не зря Себастьян Брандт ставит это на первое место в перечне несчастий:

 
   «Три вещи мир бросают в дрожь
   (Четвертой не переживешь):
   Вдруг ставший барином холоп,
   Обжора, пьяный остолоп,
   И тот, кто плоть и дух свой слабый
   Связал со злобной, грубой бабой».
 

Вот, к примеру, Филька. Да, хитрован, зануда, сволочь. Пока был под присмотром более вятшего – деда Перуна или меня – сдерживался. Попал на собственный хутор – начал «ндрав свой являть». Суб-крепостник, микро-боярин… Я же демократ! Я же дал ему полную свободу действий! Конечно, в рамках закона. Так он закон и не нарушал!

Да и фиг с ним! Мало ли в общинах «Святой Руси», в поместьях Российской империи, просто – в крестьянских семьях – свихнувшихся мужиков? Свихнувшихся от власти, от своего микро-абсолютизма? Но постоялый двор – не его. Своими действиями он создал угрозу моей жизни, моему имуществу. Это – наказуемо.

Наказание должно быть запоминающимся. «На долгую память», «до глубины души».

– А знаешь ли ты, друг мой Филька, чем душа человеческая в теле держится?

– М-м-м-м-м…

– Объясняю. Душа – часть дыхания божьего. И по общему правилу притягивая сродных сущностей, должна бы сразу из тела выскакивать и устремляться в кущи горние. Но, при вселении своём в младенца человеческого, выпускает душа такие… отросточки. Человек растёт, и душа в нём растёт. Проникает щупальцами своими во всякий закоулок тела. Когда же тело стареет, то и мясо в нём слабеет, отросточкам цепляться не за что, вот душа и отлетает. При смерти же болезненной, насильственной по всему телу идёт волна боли. Душа с испугу волоконца свои в себя втягивает и, опять же – удержаться не может, сразу выскакивает.

– Н-н-н-н-н…

– Согласен. Но я продолжу. Пришла мне давеча в голову концепция локальной управляемой смерти. Тебе этого не понять, но не важно. Предполагаю я, что если телу с одной стороны несколько… сделать больно, то душа свои ниточки оттуда уберёт. Но не просто больно, а именно вот так – маленькой молнией небесной. Чтобы именно попало по отросточкам. Опять же – по сродству природы сущностей. И более эта часть тела твоего – душу твою волновать не будет. Отросточки из этой части тела – уберутся. Нет, весь ты не умрёшь. Душа в набитом чреве, немного поживёт, дел разных натворит. И вспомнят о тебе, доколь в подлунном мире жив будет хоть один бандит.

Что-то у меня «Памятник» Пушкина зазвучал. Классика, что поделать – везде место найдёт. Я ж говорил – гений!

– «Дел разных натворишь» – в мою пользу, без ненужных излишеств и опасных инициатив. Ибо думать ты будешь только головой. Ввиду наступившей бездушности головки.

Или здесь правильнее – бездуховности? Как нужно – душевная головка? Или – духовная? Или – духовитая?

Ладно, доброе слово поучительное – исполнено, переходим к поучительным действиям.

– Так. Ну где тут у нас что? Ноготок, свечу поставь сюда – темновато. Не промахнуться бы. Теперь крути железяку сильнее. О, искра есть. А теперь…

И я, следуя уругвайскому опыту, приложил электропроводящие наконечники к гениталиям собеседника.

Перебирая различные попаданские истории, я, с чувством неизбывный гордости, отмечаю экстремально высокий уровень своего инновизма: никто не начинал прогрессировать электричество с электрошокера чемоданного типа. Инновация не только в пространстве «Святой Руси», но и всего мирового попадизма!

Филька хекнул, запредельно выгнулся, выворачивая собственные руки, связанные над подвесом, из плечей. И замер. Хрустя деревяшкой кляпа в зубах и содрогаясь от судорог.

Я – поразмыслил.

Хорошую мы дыбу построили. Мужичок рвётся, а станок стоит – не шелохнется!

Теперь по продолжительности: с одной стороны, воздействие должно быть запоминающимся. Поэтому надо подержать долго. А то будет как с Марком у Буджольд: не помогло. Видимо, сила и длительность сеанса были недостаточными.

С другой – ток и напряжение мне померить нечем. Да и вообще: воздействие тока на человека зависит от массы условий. Прежде всего – от проводимости кожи. Значение меняется чуть ли не на порядок. Что он ел, что он пил, влажность… Кстати… Ноготок же окатил терпилину задницу водой. Факеншит!

Увы, было уже поздно. Едва я убрал щупы, как Филькино тело обмякло, обвисло. Он ещё дышал, когда мы снимали его с дыбы, но вдруг захрипел, судорожно дёрнулся, вытянулся на брошенной на пол мешковине.

Глаза распахнулись и мёртво уставились на лежащее рядом гениальное достижение прогресса человечества: генератор переменного тока с повышающим трансформатором. Не перенёс.

– Мда… Упокой, господи, душу раба твоего Филимона. Ноготок, позови божедомов, пусть уберут. А с этой штукой… Как следующий чудачок попадёт – ещё попробуем. Надо отработать технологию. И по силе, и по месту приложения. Секционирование обмотки какое-то сделать? Ты пока не болтай об этом.

Надо срочно спрогрессировать вольтметр с амперметром. Ни Вольты, ни Ампера ещё нет, но приборы и единицы измерения – нужны. А как их пересчитывать в местные фунты и аршины? Надо вспоминать.

Ноготок о нашем эксперименте не рассказывал, но молва связала «железку с искрой» и смерть Фильки без обычных повреждений на теле. Туманные слухи о «божьих молниях» в руках «Зверя Лютого» добавили в мою репутацию оттенок «архангела Господнего». Невнятность сплетен только способствовала усилению страха. Я всё более воспринимался туземцами как истинно русский властелин: «Ужасный, но Справедливый». Мнение о справедливости проистекало из факта смерти Фильки: «и покарал насильника злобного – смертью лютою!».

Фильку через три дня похоронили на кладбище в Пердуновке. Со всеми обычными обрядами. Вечно беременная вдова его некоторое время ежедневно рыдала на могилке, пока я не выдал её за бобыля в Гончаровку.

Повесившуюся девушку закопали в ямке за оградкой Невестинского кладбища без отпевания. На мой взгляд – несправедливо. Не по отношению к девушке – мёртвым всё едино, но матери её – боль до конца жизни. Однако менять обычаи, которые с «дедов-прадедов»…

Для меня было важнее первое успешное применение электрического тока. Позже, в различных эпизодах «правдоискательства» мы успешно использовали аналогичную методику, совмещая электрический шок с объяснениями «концепции управляемой смерти» и «изгнания души из тела».

Продолжая опыты с электричеством, я смог создать задел – ряд устройств различного назначения, в частности – малые электрогенераторы, позволившие, в нужный момент, поднять качество моей «зверо-лютости» в ходе изменения «Святой Руси» – на принципиально новый уровень.

Зима постепенно шла к концу. Становилось теплее, на солнышке уже вообще – жарко. Народ выбирался из своих жилищ, щурился на солнце и вдруг застывал – впитывал долгожданное тепло, свет. Ласковое солнышко…

Людям – хорошо, а об зверях кто-нибудь подумает?! Ладно – Курт, ему совет не нужен – вон, валяется на крыше хлева, загорает в своей серо-серебрянной шубе. А остальные? Которые на привязи?

Инновирую прямо на скотном дворе, ломая попутно всякие глупости, которые «с отцов-дедов».

На Руси традиционно домашнюю скотину выгоняют на улицу 15 апреля. До этого – держат в хлевах. «Все так делают». Но у меня в эту зиму собралось большое стадо – скупил у «кусочников». Я ничего в коровах не понимаю. В свиньях, в овцах, в козах… Кроме одного: когда животному хорошо – оно лучше привешивается и изобильнее доится.

Фольк утверждает: «Если корова много есть и мало доится, то её следует меньше кормить и больше доить». Очень даже может быть. Но есть и другой путь: посветить скотинке надо.

Если животное есть на свету, видит корм, то корма усваиваются лучше и идёт их на треть меньше. Освещённость должна быть – 50–70 люкс.

Начиная с февраля, каждый солнечный день коров выгоняют загорать. От этого у них повышается уровень гемоглобина, кальция и неорганического фосфора. А витамина D становится вдвое юольше.

– И если какая-то небритая скотина типа «скотник хомом сапнутый», будет мявкать и бекать супротив, то я его сам выдою! Потаня, ты меня понял?!

Вот так и живём. Повышаем уровень витаминов в местном… ацидофилине. Откуда я взял ацедофилиновую палочку? Lactobacillus acidophilus? – Оттуда. Вот именно. «Из тех же ворот, что и весь народ». Водится она там. А теперь мы ею ферментируем лактозу до молочной кислоты. Что улучшает пищеварение.

Народ должен мочь лучше какать! Потому что лучше кушает.

Вот она квинтэссенция всех реформаторских, революционных, социально-значимых, общественно-полезных… прогрессизмов! И попаданского – тоже.

Коллеги-попандопулы! Как часто вы берёте у своих людей кал на анализ? – Как это – «зачем»? А как иначе получить числовую интегральную оценку эффективности нашей попадёвой деятельности?

Глава 256

Не, не надо анализов. Потому что и так… по самые ноздри… – в конце марта пришёл мой новгородский обоз.

Прошлым летом в Смоленске я уелбантурил парочку… нестандартных «подпрыгиваний». И стал обладателем кучи серебра. Одурев от рухнувшего на меня богатства, я, вместо того, чтобы, как и положено нормальному боярскому сыну, пропить, прокутить, прое…ть, накупить себе всякого барахла для выпендривания, ну, и в вотчинку – чего останется… Вместо всего этого – воспользовался инсайдерской информацией от ГБ о грядущем голоде в Новгороде, и повелел: купить хлеба, отвезть, продать и, по этому поводу, обобрать голодных до нитки.

Помёрзшая рожь в Новгороде в этом году… Ну, чисто «рояль в кустах». Хотя правильнее – «рояль в летописях».

Николай послал в поход Хохряковича с парой энергичных купчиков. Та самая парочка, которая как-то казначейшу… Мда… Фигуристая была женщина…

Так вот, «три торговых богатыря» очень неплохо отработали. Я велел им брать более всего железо, и обоз притащил три тысячи пудов.

Не! Вы не понимаете! Три тысячи! Пудов! Железа!!! При здешней среднедушевой норме потребления от полу-фунта до фунта! Норме не на год – на всю жизнь! «Рояль в летописи» – сыграл… патетически.

Половина – просто кричное железо. Крицы – это такие толстые чёрные железные лепёшки. Весом фунтов в 10, 4–5 вершков в диаметре.

Почему на Руси железо варят «в лепёшку», а не «в яйцо», как в Западной Европе – не знаю.

Крицы в дело пускать сразу нельзя – внутри есть и пустоты, и шлаковые включения. Их перековывают в такой… полуфабрикат. Тоже дисковой формы, только раза в полтора легче – металл «угорает». Позже, в 15 веке, будут перековывать иначе – в бруски («прутки») и в листы («лемехи»). Так потребителю удобнее.

Ещё – куча железа в изделиях. Более всего, конечно – топоры. Сошники, лемехи, якоря, косы, крюки разные… Оружейного – почти нет.

– Ты ж, боярич, велел брать «ценой поменьше – весом побольше». Ну, мы и выгребли.

Всё верно, ребятки, правильно сделали. Глядя как Прокуй железки перебирает и слюной исходит, понимаю что сейчас он… Ага, уже:

– Теперя мне мужика здорового надо. Двух. Чтоб молотобойцы были. И углежогов – угля у меня на стока железа не достанет. И яму для угольной печи ещё одну, и…

– Понял, Прокуюшка, сделаем. Для тебя, железных дел мастер… «и серёжку из ушка»! Потаня, прикинь – сколько и кого. Но начнёшь ты, Прокуй, с того котла железного, который я тебе по осени рисовал. Молотобойцев на тебя не напасёшься – сделаем паровой молот.

Паровой котёл, турбина, маховик, кривошит… Кроме котла – всё своими ручками уже здесь пройдено. На котёл надо обязательно поставить паровой регулятор Уатта – чтоб не рвануло.

Такой пресс забабахаем – пальчики оближешь! Обжим заготовок от пуда и выше – должен идти уже не ручным молотом, а с приводом. Конным, водяным… У меня будет паровой.

Но железо – только меньшая, по объёму, часть привезённого.

– Мы тама… как ихний Садко! Чесно слово! Ну, типа:

 
   «А сам-то прямо шел в гостиный ряд,
   Как повыкупил товары новогородские,
   Худые товары и добрые,
   На свою бессчетну золоту казну».
 

– Только у нас – казна хлебная. А «садки» тамошние – зубами с голодухи лязгают. Ой и весело же! Прежде-то они

 
   «Все на пиру наедалися,
   Все на пиру напивалися,
   Похвальбами все похвалялися».
 

– А ныне все одно говорят: хлеб-ця, хлеб-ця…. Гы-гы-гы…

«Сытый голодного – не разумеет» – старинная русская мудрость. «Старинная» – уже в эти времена.

Ещё в Смоленске, обсуждая эту торговую экспедицию с Николаем и Хохряковичем, я старательно промывал им мозги:

– Дорогого товара не брать. Дорогое да лёгкое да маленькое, чем обычно торг новгородский идёт – другие прасолы возьмут. Брать дешёвое, повседневное. И пару-тройку мастеров, и сирот, кто не сильно головой больной да увечный. У вас – сто возов. Кроме железа – загрузить дешёвым. Лучше дармовым.

Поэтому – ни скатного жемчуга бочками, ни соболей сороками, ни платья, золотом шитого… – не привезли.

Три ремесленных семейства однообразного типа: мелкие, замученные, плохо одетые, многодетные. Разница только в специальностях: бочар, столяр и сапожник.

Несколько нарушается стереотип: пьяница здесь – не сапожник, а столяр. Со столяра толку не будет – сразу видно. Через месяц – попадётся на какой-нибудь шкоде, отправится к Христодулу, ещё через два – помрёт, потом его вдову придётся замуж выдавать… Десять… нет – одиннадцать детей, у двоих младших – дегенератизм на лице. И она опять с пузом. Охо-хо…

– Звяга, как помоются – присмотрись к бочару и столяру. Прикинь – какую они работу делать могут. По кадушками и бочонками в вотчине постоянно недостача.

– Извиняюсь дико, господин боярич, но можно и мне? В смысле – в баньку. А то так вошки кушают – сил терпеть никаких нету!

– А ты вон лапоть сними – и по голове их.

Сапожник. «Сапожник всегда без сапог» – русская народная мудрость. Данный экземпляр – без одного сапога. Соответственно – в одном лапте.

Живенький такой мужичок. И глаз шустрый. Такой спокойно на одном месте не усидит. Сам – чёрненький. Еврей? Нет, это стереотипы другой эпохи. У этого нос уточкой – «оулуская раса». Что-то из угро-финов в предках. Вероятно – кое-какая «емь».

Русская курносость – от хантов с их мансами. И с разными их родственниками. И не только курносость. В моё время так и говорили: Хохлы-Мансийский и Ямало-Донецкий национальные округа – всенародное достояние России.

Ну и фиг с ним: по-русски понимает, ещё бы и дело делал.

– Сапоги-то тачать умеешь?

– Да я…! Я такие…! Сам посадник в моих…! Сафьяновые! С носами! Аж под колено! А каблук…! Во такой! Да у меня головка – без подошвы ходить можно, права щека с левой поверх стельги целуются!

Слава богу, хоть один попался, у которого «головка – ходить можно». А не – «груши околачивать».

«Под колено» – это не про голенище. Обувь тут делают с носами такой длины, что их приходится подвязывать под коленом. Это здесь модно, типа – «круто!».

– Всё забыть. Начинать придётся с мездры.

– Не! Ты чё?! Я сапожник, а не кожемяка!

– Станешь. Или кого-нибудь из моих на кожемяку выучишь. И сапоги мне нужны другие – кирзовые. И много: сотню пар – не меньше. Что, мастер, как задумался – так и вошки кусать перестали? Но помыться всё равно надо. Иди.

Масса попаданского народа, вляпываясь в самые разные места и времена, совершенно игнорируют обувной аспект мира «вляпа». А аспект этот – временами весьма непривычен.

Про оттопыренный большой палец ноги древних греков я уже вспоминал. Оттопыренный из-за конструкции древнегреческих сандалий. Можно вспомнить об испанских-французских-прусских… ботфортах, которые натирали бёдра, хлопали отворотами голенищ при ходьбе и не позволяли преклонить колени в церкви.

Все эти как-бы «мелочи мелкие» влияют на поведение, от умения их носить – зависит отношение к вам окружающих, успех вашего прогрессизма. Да и, порой, сама жизнь.

– А что тут за верёвочки?

– Это шнурки.

– А чего, липучек нету?

– Нету, шнурки завязывай.

Через пять минут юноша наступил на развязавшийся шнурок. И упал на юную даму… публично освобождая её от одежды… В другую эпоху за такое могли бы сразу на шпаги поднять.

Тема… больная. В декабре-январе 1944-45 американцы потеряли 12 тысяч человек по ревматизму – солдаты не умели сушить обувь и ухаживать за ней. Многие остались инвалидами на всю жизнь. А мне надо одеть своих ребятишек прилично – без подстав по грибку и ревматизму.

Обычный здесь сапог – калига – слабоват сверху и в пятке, короток – до половины голени, переплёты ремешков доходят до колен. Насчёт «периода приведения в боеготовое состояние» при использовании «переплётов ремешков» – объяснять?

И ещё один, социальный оттенок. В «Святой Руси» в сапогах ходят вятшие, ещё – дальние путники и обеспеченные горожане. Крестьяне – только в лаптях или босиком.

Американские генералы во Второй мировой предпочитали солдат из южан:

– Эти парни из Алабамы лучше дерутся, каждый стоят трёх-четырёх северян. Потому что южане впервые в жизни надели ботинки – в армии.

Обувка – как награда… Поднимать боевой дух раздачей свежих кирзовых гавнодавов… Непривычно. Но – надо сделать.

– Так. А остальные кто?

Половину саней занимала толпа детей. От 4–5 лет до 10–12. Нет отроков, мало девочек. Куча малышей, замотанных в драное тряпьё, со здоровенными, на худых лицах, глазами.

– Дык… ты ж велел… ежели задарма… Ну… эти сами проситься пришли, тех вон родители привели. Упрашивали, чтобы взяли. Ну, а чего ежели даром? Кормом мы их не баловали. Да… Семеро померли, двое сбежали. Их потом при дороге нашли – волками объеденными.

Хохрякович оторвался от умилительного созерцания подошедшей Домны и нервно оправдывался.

– Нахрена они тебе, боярич? Клей с них варить будешь, что ли? Гы-гы-гы…

Маленькие лица. Разные. Одинаково прозрачные от голода, белые с просинью. Испуганные, отупевшие, смирившиеся. У двоих текут слёзы. Просто текут: это – не от горя, это – от слабости.

– А с кормом – никакого убытку: мы тама двоим в первый же день дали хлеба от пуза. Дык они к утру померли. Ну, с голодухи-то кишки позаворачивалися.

Помню. Каждый раз, когда в детский дом приходил транспорт с детьми из блокадного Ленинграда, подымали весь персонал – дежурить ночью по спальням. Но прибывшие всё равно находили хлеб и к утру двое-трое умирали. Моя бабушка очень не любила об этом вспоминать – один мальчишка умер в её дежурство.

Карамзин, упоминая нынешний новгородский случай в истории «Святой Руси», цитирует фразу из летописи: о трупах, лежащих неубранными на улицах заснеженного города. И удивляется: мор был в одном Новгороде. В других землях морового поветрия не было. Так не было в этот год чумы! Просто ударили заморозки. И рожь – вымерзла. Но Карамзин не различает эффекты эпидемии и голодовки – нет опыта Ленинградской блокады периода января-февраля 1942.

Две сотни маленьких детей у меня в деревне… Доигрался.

Будущее «Святой Руси»… «Россия молодая»… «Молодым везде у нас дорога…». Через 76 лет их внуки смогут встать на пути ордынских полчищ… Или – не смогут. Потому что их дедушки и бабушки – умрут от голода.

 
   «Но ты жертвою подлости стала
   Тех, кто предал тебя и продал».
 

Здесь конкретные «те» – добрые русские люди, родители этих детей. Одних детей – просто предали, выкинули из домов, семей, из их мира, из их жизни. Выкинули – в лапы «Зверя Лютого». Других – «предали и продали» – за горсть конского овса, за куль ржаной мякины.

Ещё в «тех» – «соль земли русской», символ свободы и демократии в русской истории – 30–40 новгородских боярских родов. Исконно-посконных, ещё – до-Рюриковых. Они придержали хлеб у себя в амбарах. «На всех – не напасёшься». Но почему «не напаслись»? Почему не был создан общегородской хлебный НЗ? Ведь голодовки на «Святой Руси» – регулярны и предсказуемы. Это же не уникальный сон фараона Египетского с семью тощими и семью тучными коровами, разгаданный Иосифом Прекрасным.

В «тех» – и монастыри с новгородским епископом во главе. «Господь послал кару небесную за грехи ваши!». А может – вы плохо молились? И почему «в годину несчастия народного» в епархии лежат мешки с белой пшеничной мукой? Как бывало в СССР во время послевоенных голодных лет. Просфоры печь? А они нужны? Мёртвые – их кушать не придут.

Забавно: чтобы кого-то предать, нужно быть ему – своим, что бы что-нибудь продать – нужно этим владеть. Чтобы предать и продать «Святорусскую нашу землю» нужно быть русским человеком. «Подлость» – возможна только от своего. Как «предали и продали» этих детей – их «родненькие батюшки и матушки».

И что теперь делать? Как, кто, чем, куда…? Куда – понятно. С этого и начнём.

– Меньшак, забирай детишек – и в баню. Потаня – собери баб. Детей помыть и осмотреть. Марану – сюда. Домна – свари жидкого.

– Вань, ты меня учить будешь, как из голодовки детей выводить?

И правда – здесь каждый взрослый это знает. С обеих сторон. Неоднократно на личном опыте.

– Эта… Погодь, боярич, сщас возчики сходят, попарятся. Мужи-то с дороги, с устатку. Апосля и эти мелкие.

Какой-то из старших возчиков указывает на нарушение обычаев. Обычно протопленная баня – очень горячая. Первыми моются мужчины, потом, когда жар спадёт – женщины и дети. Но у меня баня греется непрерывно – разницы нет. А есть… как бы это литературно… крайняя форма раздражения. На всех. На всю эту страну. И на всю систему в целом…

– Ты сильно торопишься?

– Ну. Помыться бы да за стол да в постель…

– Могу указать короткий путь. Прямо на кладбище. У меня пара могилок всегда загодя вырытыми стоят.

Возчик открывает рот… счас он сопляку лысому… но ловит движение «трёх торговых богатырей» – они дружно отодвигаются. Типа: «нас тут и рядом не стояло». Обводит глазами двор… Алу уже втолковывает какому-то парнишке из приезжих:

– У ангелов за спиной крылья лебединые, у чертей – нетопыриные, а у нашего, у «Зверя Лютого» – ножи невиданные. Он же не по небу летит – по земле бежит. Потому – не окрылённый, а об-ноженный. Сверху-то – чего и не разглядеть. А тута – во всякую щёлку, во всякую норку, под любой ракитов куст… Счас он свои ножики-то ка-ак…

А за спиной я слышу Домну:

– Меньшак, ежели ты опять начнёшь в бане руки распускать или ещё чего у тебя выросло…

– И чего?

– Того. Я тя… как боярич Фильку.

– Ха! У тя железки с искрой божьей нет!

– И чего? Дурень ты – у меня мясокрутка бояричева есть. Вот ею и накручу фаршу. Из твоего… этого самого.

Да уж, репутация – великая вещь. И ведь ни слова неправды не сказали! Но по совокупности… Возчик неуверенно стягивает шапку, кланяется, не поворачиваясь ко мне спиной, отступает к обозу.

Призыв к гуманному поведению главного банщика под угрозой применения мясорубки по гениталиям? – Непривычно. Но у Домны – убедительно.

Кстати, надо будет Ноготку рассказать: мясорубку он ещё в своём профессиональном поле не использовал. А возможности шнека по причинению острых ощущений… У кого палец туда попадал – меня поймёт.

Народ рассасывается, Домна уверенно шагает в поварню, реденькая цепочка маленьких замотанных фигур по двое-трое тянется за Меньшаком. Мужики разгружают сани, возчики распрягают лошадей. Десяток пудов моего овса умолотят за сегодня – только так. И втрое – с собой утащат.

Две сотни новгородских сирот были для меня примером нищеты, прежде невиданной. Местные «кусочники» казались против них богатеями. Смоленские нищие были профессиональными попрошайками, черниговские беженцы шли семьями. Все имели какое-то имущество, окружение – «свой мир», в котором «хоть кое-как, но прокормишься». Привезённые сироты не имели ничего. Ни хлеба, ни навыка, ни майна, ни общины, ни семьи, ни родины. Собственные родители «предали и продали». На чужбину.

Прежде я считал, что нормальный здоровый человек с голоду умереть не может. Среди людей – можно попросить, заработать, украсть, отнять… В лесу – всегда есть что-то живое, что можно убить и съесть.

Но малые дети… Изгнанные из голодающего города, они могут только умереть.

Уяснив себе, что сей случай хоть и не есть явление ежедневное и повсеместное, но на «Святой Руси» – довольно обычное, озаботился я применением сего, по прежней моей жизни невиданного, к пользе своей.

Вот так, девочка, и ещё один камень лёг. Краеугольный камень в основу Всеволожска.

Над ухом, в спину ушедшей Домны, раздаётся восхищённый голос одного из купчиков:

– Какая женщина! Пресвятая Богородица! Вот это баба! А ты – дурень! Такое богачество упустить!

– Ничё! Прежняя любовь не гниёт. Пальцем поманю – прибежит.

– Слышь, а как она в постели-то?

– Она-то? Она в постели… помещается.

Хвастливый голос Хохряковича очень раздражает. Он от экскурсии в Новгород так сильно поглупел, или всегда дурнем был?

– А, эта… чуть не забыл. Грамотка тебе от Николая, боярич. Он с человеком передал, в Дорогобуже повстречались.

Довольно длинное витиеватое перечисление достижений моего главного приказчика на ниве купли-продажи, упрёки Терентию, обиды на родню и цеховых старост, поминание всех подходящих святых, длинный перечень приветов и поклонов. И короткая фраза в конце: «… а покойного брата покойного кречетника сыновья в суд пошли – хотят Аннушкино подворье в Смоленске отсудить…».

Бздынь.

Печалька…

Отдавать своё… ну, это вряд ли. Уверенности, что Николай и Терентий смогут отстоять мои интересы в княжеском суде… опять же – вряд ли. Надо идти самому. Как… не вовремя!

Обсуждение с Акимом подтвердило мои мысли.

Аким сразу начал пускать пар из ушей:

– Сейчас пойду…! Там их всех…!

Потом малость одумался:

– Выходит, Ваня, тебе идти. Сам-то я ныне… не здоров. Да и толку от меня там…

Не фига себе! Аким Рябина – гордыню свою умерил! Видать, сильно я его своими блочными да заспинными…

Но по сути – правильно. Кому-то надо оставаться в вотчине. Если дела хозяйственные управители мои сделают, то с новосёлами, с сиротами… Для людей нужен авторитет, верховный судья… Акима здесь уважают – справится.

Одновременно. Это ключевое слово.

Одновременно – собраться в поход, одновременно – составить доверенности на представительство интересов боярина Акима Рябины в суде и других инстанциях, получить от него письма к разным местным шишкам и знакомцам, просчитав разные ситуации и потребности…

Одновременно – окрестить ребёнка Аннушки. Тёмненькая девочка получилась. На ханочку похожа.

Поговорить, посмотреть, оценить, понять привезённых детей. С их здоровьем… как Мара скажет. Но душу-то…

Голодовка ломает душу как мясорубка кости. Потом… как-то зарастает. Упаковки спичечных коробков и хозяйственного мыла, которые попадались мне в квартирах блокадников через 40–50 лет после блокады… – выглядели просто старческой причудой. Пока не пришёл дефолт.

Какая отдача будет здесь? Диабет – наверняка. Чётко – без спичек. Спичек здесь нет. А по психике как?

В душу не влезешь, но в глаза посмотреть нужно. Каждому. И не – один раз.

Я старюсь не пропускать ни одного человека, приходящего в вотчину: мне надо знать – кто он, какой. С детьми – особенно. Надо понять не только – что он есть сейчас, надо – чем он станет. Ещё сложнее – что из него может вырасти. И подправить, если возможно, пока не поздно. Две сотни! Хоть бы по полчаса с каждым…

Я не могу ограничиться мягкими рекомендациями родителям: а вот попробуйте… а не свозить ли вам… У этих детей – нет родителей! Есть только я. Все благие пожелания – только мне. И отвечать… за всё, за каждого…

Коллеги-попандопулы! Кто-нибудь понимает в детской психиатрии?! Что делать? Как вытягивать разрушенные детские души? Как формировать в них системы ценностей хоть чуть отличные от «жрать хочу!». Хоть что-то благородное, духовное, человеческое… Я – не детский психолог! Я не знаю!

Специфический синдром участкового врача: «отравление пациентами»… «Отдых – смена рода деятельности» – давняя медицинская мудрость. Отдыхаем.

Согласовать структуру посевных площадей с семенным фондом. По трём уровням: семена от крестьян, семена из вотчины и элитное, отборное, отобранное бабами за зиму… будущий семенной фонд. Хрысь с Потаней нормально воспринимают мои… «указивки». Но, факеншит, я не знаю чего указывать! Я – не агроном! Я не знаю!