Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Перевозчики через Днепр. Снова возчики – на гору. Уже в сумерках вкатываем на Аннушкино подворье. Ура! Мы дома! Ура! Мы вернулись!

И – в баньку. Промыть покусанное, стёртое, подряпанное… Смыть, содрать с себя… дорогу. Веничком пройтись! По измученному, подрастянутому, подвывихнутому, затёкшему… До чего ж хорошо!

«Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным» – русская народная мудрость. От себя добавлю: «… и чистым, чем грязным».

Благостный, чистенький в чистеньком, сытый, умытый и напитый, оглядываю за столом своих ближников. Осунувшиеся, загорелые, обветренные лица мягчают. Разговор идёт добрый, ленивый. Вернулись. Поход закончился. Мда…

А чего мы туда ходили?

Этот простенький вопрос резко выдёргивает мою душу из сытого тёплого тумана. А зачем всё это было нужно? Ладно, завтра схожу к Афанасию, доложу о результатах… Но тревога снова возвращается.

И не зря: первый визитёр прямо по утру – давнишний монах из епископской канцелярии. С матюками и угрозами:

– А…! Такой-сякой-этакий… убечь надумал! От владыкиного суда спрятаться!

– Так вот же – княжья грамотка!

– Ты-ы-ы…

И длинная последовательность из библейских и нелитературных эпитетов.

Снова упрашиваю, уговариваю, унижаюсь и удобряю. Снова поварня, жор и бражка в три горла с кусками в суму. Из города – не выезжать, с подворья не сходить. Домашний арест или подписка о невыезде? Плевать – спешно на Княжье Городище.

Афанасий молча выслушивает мой отчёт. Я-то к нему – с радостью, а он как каменный.

– Улеб, говоришь? Зарубил в схватке… Сам видел? Ах, со слов… Ну, иди.

– Э, Афанасий, а как с моим делом. Чтец, суд епископский… Говорят – на неделе будет.

– Я тебе не Афанасий, а светлого смоленского князя господин главный кравчий. А с твоим… Вот придёт Улеб, расскажет чего там… накопал. От того и княжья воля будет. Суд… как владыко решит – так и исполнится. Иди.

– Погоди! Всё ж хорошо получилось! Посадника убили, воровства более не будет…

– Разве я тебя за этим посылал? Я тебя просил узнать о пропаже моего человека. А теперь посадник мёртвый: спросить, прижать – некого. Иди.

Выскакиваю на двор. Как рыба из воды – рот открывается, а сказать… ап-ап-ап…

Вот это кинули! Вот это меня… Как… лоха…

Кастрат, с подачи чтеца и казначея, меня засудит. После, хоть бы им всем головы за воровство по-отрубали – пересмотра дела не будет.

 
   «По диким степям Забайкалья,
   Где золото роют в горах,
   Бродяга, судьбу проклиная,
   Тащился с сумой на плечах».
 

Всей разницы – что Забайкалья нет, и золото тут рыть негде.

«Если уж мы по горло в дерьме…». Мда… С кем бы «за руки взяться»?

Стоп. А прав ли я? Я ведь Афанасию выдал только ту часть, которая его дела касается. Ни про свои песни да танцы с купчиком в Поречье, ни про игры с Катериной… А погодю-ка я… Или правильнее: погожу-ка? В смысле: с сумой тащиться.

Как утверждает господин Евский, который «достал», у его Катерины Ивановны была бабушка-генеральша. Катьке она бабушка, а вот епископскому чтецу – матушка. И ежели маман сыночку мозги вправит… за-ради любимой внучки, то сынок позу переменит. Я имею в виду: позу над епископским ухом. Не, позу – не надо. Только звучание.

Фёдор Михалыч! До чего ж вы прилипчивы-то! Но за идею – спасибо.

По возвращению немедленно… нет, не вызываю, не приглашаю – сам иду. К своим новоприобретённым рабыням. Интересуюсь условиями содержания, состоянием здоровья, насущными нуждами. Перевожу их в бывшие Аннушкины покои – мне тут топология с прошлого года знакома, с закрытыми глазами ходить могу. Потом – лёгкая закуска. С минимальной выпивкой. И беседа на разные темы, переходящая к особо меня интересующей. А что мне их – в поруб к Ноготку на дыбу тащить? Только так, только легко и по-дружески.

Катерина сперва дичилась, чуть рядом сяду – зажимается и губы дрожат. А Агафья разошлась – хохочет, шутки шутит, за рукав меня дёргает.

– Эх, Иване, был бы лет на десять постарше – ух бы я тебе головёнку-то лысую закрутила! Нынче-то я и сама… ха-ха-ха… как коленка, бритая… Вот бы мы с тобой… как яйца пасхальные – стук-стук… Ха-ха-ха… А так… молоденький ты, разве что Катерине ровня.

Неловкость вышла. Рабыня хозяину не ровня. Женщины кокетничают всегда. В любой позиции. Я имею в виду – сословно-социальную позицию. Но когда кокетку могут в любой момент под кнут подвесить… формы и грани флирта чуть сдвигаются.

– Вот что, Катя, напиши-ка ты бабушке грамотку. С просьбой о выкупе. А я отнесу.

Сработает? Да/нет/не знаю.

Из разговора стало понятно, что отношения между зятем и тёщей были неприязненные. Брак был вынужденный. То-то Катерина красавицей получилась – дитя жаркой любви. Неприязнь была перенесена и на ребёнка. Стороны отношений не поддерживали. До последнего года: Катерину на зиму отдали в монастырь – городских манер да благочестия поднабраться. Как это совмещается…? Ну, ладно. В эти полгода бывала она в бабушкином доме регулярно. Поскольку у неё там есть ровесница – другая внучка, от старшего сына бабушки, который ныне в Киеве. Эту другую внучку тоже вот-вот должны выдать замуж. Хотя она «толстая глупая уродина, кривляка и задавака».

У Достоевского две другие внучки «бабушки-генеральши» очень своевременно померли от холеры. В результате – его Катерина становится единственной наследницей большого состояния и богатой невестой. Эпидемию ждать не будем – я сам «бацилл смертельный».

У Фёдора Михалыча «девица из благодарности жизнь и судьбу свою изнасиловать хочет». Здесь я уже сам… и – «жизнь и судьбу», и – душу и тело. Благодарности ждать не приходится. Всё – сам, всё – сам… Назовём это активной жизненной позицией. И перейдём к шантажу.

Глава 265

Далеко переходить не пришлось: «бабушкина усадьба» находилась через две улицы.

Хороший шантажист может получиться только из выпускника военной кафедры. Потому что там учат правильному подходу и отходу. Это даже важнее собственно сути.

Я уже объяснял на примере елнинской посадницы – здесь очень трудно подобраться к нужному человечку из вятших для приватного разговора.

Сначала – составляем и прорабатываем план усадьбы с Катюшой и Агафьей. Уже в самом конце обсуждения – отважный вопрос:

– Ваня… господине… Ты усадьбу… грабить будешь?

– Гапа! Ты чего?! Я ж боярский сын, а не тать злобный.

– Одному другому…

– Да не буду я там никого грабить!

– Побожись.

– Агафья, моё слово как у сына божьего: «да» – это да, а «нет» – это нет. Сказано же: «не клянитесь».

– Глянь-ка в глаза. Точно. Слышь Катя, он не врёт. Видно.

Оп-па. А ну-ка, ну-ка…

– И что, Гапа, вот так глянула и сразу поняла? Где правда, а где кривда?

– Ну не… Да. Беда у меня такая, господине: вижу когда человек лжу говорит.

– Там это – здорово! В чём же беда-то?!

– Противно. Я лет до 13 вообще не понимала: как это обманывать? Оно ж видно! Думала – всем видно. Думала – шутят так. Через это вот – в девках и осталась. Был у меня один… Нравился… Думала – он просто шутит. А вышло… Противно стало. Не от того, что с другой. А… – врёт он. Ну и послала я его… Далеко и безвозвратно. Молодая была, глупая. Теперь-то… А и теперя – тако же! На кой чёрт мне в доме – облудь в головах?

«Оно» – видно. Но не всем. А только – 0.3 %. В 21 веке кредитные учреждения за такими… талантами – землю роют. Это только те данные, которые в открытые источники попадают. Другие организации… Понятно же, что отсечь риск целенаправленного обмана… в очень многих видах деятельности – критично.

Такой талант – прирождённый. В основе – интегральная оценка мимики, моторики, интонации… Кое-что уже начали понимать психологи. Каким-то кусочкам учат продвинутый персонал. Но эти самородки, три на тысячу, изначально, от природы, просто глядя на человека, слушая его, могут точно сказать: врёт.

Чтобы что-то увидеть – надо это «что-то» – знать. Я с такими людьми сталкивался. Хуже – я с таким человеком жизнь прожил. «Жена» – называется. Собратья-мужики! Вы же меня поймёте! Ни заначки, ни отмазки. Ни налево, ни в гараж…

Представили себе? Но! Вешаться-стреляться-разбегаться – не надо! И это – решаемо. Есть сумма приёмов, есть правила поведения, смена приоритетов, границы допустимого… Как мелкий пример – желаемость обманутости по русской классике:

 
   «Мой ангел, я любви не стою!
   Но притворитесь! Этот взгляд
   Всё может выразить так чудно!
   Ах, обмануть меня не трудно!..
   Я сам обманываться рад!».
 

Моя нынешняя фича: «Я никогда не вру» – от той, от первой жизни?

Агафья… Хочу! Я не банкир с ипотекой, но понимать – кто врёт, а кто… заблуждается – две большие разницы. Это очень… презервативно. В смысле – предохраняет от неприятных последствий.

Другое словосочетание с аналогичным предохранительным свойством: рекогносцировка на местности. «Бандитские девяностые» кое-что вбили накрепко.

Сходил-посмотрел, прикинул-приказал. Пошли. На дело.

Вот не надо из меня домушника лепить! Всё чин-чинарём – посреди позднего утра, среди белого дня в ворота боярской усадьбы въезжают телеги. Их давно ждут – припасы из пригородного сельца. Они на пару часов раньше приехали бы, но… подзадержались – бражка попалась… на дармовщину…

Снова – не надо на меня вешать всяких шпионских фокусов! Типа подмены ездовых или дачи взятки за провоз контрабанды под телегой.

 
   «Ехали в телеге
   Что тут говорить?
   Вдруг из-под телеги:
   Дайте закурить».
 

Зачем мне эти игры с осложнениями? Чужое землевладение – я же уважаю права собственности!

Двое воротников стоят у ворот, глядят внутрь двора на приехавших, рассуждают о вихляющем колесе на одной из телег. Мимо открытых ворот по улице гуляет мальчик с собачкой. Что мальчик – в косыночке, а у собачки пасть чемоданом… Ну, стало быть, вот такая нынче божья воля.

Собачка заглядывает во двор и говорит «Гав». Абсолютно легально – божья скотинка. Полная свобода слова.

Все псы во дворе говорят «гав-гав» и кидаются на пришлеца. Ксенофобия, однако. У собак – почти как у хомосапиенсов – на уровне инстинктов. Если у вас есть инстинкт – можете не волноваться: кто-нибудь обязательно использует его к своей выгоде.

Вопящая и рычащая стая катится по улице, из ворот следом выскакивают воротники: собачьи бои – штатное развлечение на «Святой Руси». И очень быстро оказываются в подъехавшей телеге: Ивашко с Суханом и Ноготок с Чарджи уже вполне уверенно работают с эфиром. Культовый киновопрос: «Как пройти в библиотеку?», не потребовался.

Аккуратненько складируем двух храпящих мужичков в телегу, телега уезжает, а я с Суханом, чисто гуляючи, загуливаю в открытые настежь ворота. Где и задаю тот же киновопрос – «а где бабуля?» – в уместной, для здешних декораций, форме.

– Эй, красавицы, а где ваша боярыня спряталась?

– Кто спрятался? Она сейчас тебе так… Тама она, госпожа боярыня. Делами занимается, добра молодца поджидается. Иди-иди миленький. (И одна служанка – другой: Сейчас Боголепа ему мозги вынесет – про нас забудет).

Бабулька имела запоминающееся, исключительно исконно-посконное имя-отчество: Боголепа Забоговна. Ещё в ней было весу – восемь пудов и росту – «три локтя с кепкой».

Она восседала в здоровенном деревянном кресле с подлокотниками. Которое было ей одновременно велико – ноги не доставали до земли, и мало – подлокотники крепко сжимали в талии. Или… где-там.

Довольно обширное и высокое помещение было заставлено столами, по столам – тюки, корзины, посуда и ткани, между столов – куча слуг и служанок. Все непрерывно суетятся и жужжат. Над жужжанием – голос госпожи с выражениями типа:

– Ты! Маркотник негораздкий! Ты чего понаделал! Шкуру спущу!

– По здорову бывать, Боголепа Забоговна. Я – Иван, боярский сын. Сын Акима Рябины. Дозволь переговорить под рукой, дело есть.

Туша в кресле колыхнулась, поворачиваясь ко мне. Большие светлые выпученные глаза неприязненно уставились на меня. А здесь, похоже, имеет место базедова болезнь. У женщин проявляется раз в 8 чаще, чем у мужчин. Хотя вне детородного возраста…

– Кто такой?! Кто пустил?! Гнать в три шеи! Эй, слуги! Батогами прощелыг!

Из симптоматики – повышенная суетливость, нервозность, эмоциональность. Наблюдаем. И помочь – нечем, радиоактивный йод здесь… Тогда словами:

– Зятя твоего в Вержавске…. А внучка – осталась. И – пишет.

– Стоять! (Это – слугам) Подь сюда! Чего балаболишь, бестолочь? (Это – мне).

Ещё и глухая. Подхожу ближе, подаю грамотку. Мы её три раза переписывали. Смысл простенький: «Бабушка, выручай». Но нужно было выдержать оттенки и обозначить нюансы.

Бабка глядит в грамотку, морщится, вытирает о платье ладони, кидает старшему слуге у её локтя:

– Чти!

Похоже из той же, «базедовой», серии: резь в глазах, потливость. Дальше, вероятно, проявится тахикардия.

Уже вторая фраза в грамотке: «А батюшка мой родненький княжьего человека убил и сам гриднями посечён был…», громко озвученная по слогам не сильно грамотным пожилым слугой, вызывает необходимую реакцию: Забоговна выхватывает грамотку, сминая бересту в кулаке, и орёт:

– Вон! Все вон пошли!

Я так думаю, что этот «вон» – не ко мне. Ага, правильно думаю: в сарае остаются пожилой слуга и мой Сухан. Остальные, топоча и поднимая подолами пыль, хорошо видимую в столбах солнечного света, выметаются из помещения.

– Двери закрой. (Это – слуге). Ну. (Это – мне).

Аккуратненько, двумя пальчиками, поднимаю краешек богатого платья на столе перед боярыней, скидываю его на пол, присаживаюсь. Теперь мы сидим друг перед другом. Но я – чуть выше. Сидеть на столе – неприлично. А что поделаешь? – Приходится себя заставлять…

– Хорошенькое платьишко (Это – о сброшенном под ноги). Приданое внучки собираешь? Зря. Не суетись ты, Забоговна. Свадьбы – не будет. Будет позорище. Из-за Катерины.

Она автоматически мнёт бересту в кулаке, кулак прижимает к левой стороне груди. Да, знаю: аритмия – неприятная штука. У неё по вискам текут струйки пота.

Собираясь сюда, я паниковал. Единственный известный мне персонаж типа «боярыня бабушка святорусская» – Степанида свет Слудовна в Киеве. Это… Там такая моща… И в кулаке, и в душе, и в мозгах. И память моя есть – как она меня там… Даже в своём нынешнем, натренированном, обученном, адаптированном состоянии… против неё… Не надо иллюзий: одним духом бы задавила. Слава богу, этот экземпляр – легковеснее. Не пудами – душой. Прорвёмся.

Забоговна заглатывает воздух и выкатывается на свой стандарт, на ругань:

– Падла! Курва! Змеюка! Гадина! Своими руками бы…! На порог пускать не хотела…! Где это отродье?! Уж я ей…!

– Ничего. Ничего ты ей. Потому что она – моя роба.

– Лжа! Брехня!

– Уймись, Боголепа. Я – никогда не вру. Прозвище у меня такое – «Зверь Лютый». Моё слово – всегда правда. Хоть у слуги спроси.

Она растерянно переводит взгляд на слугу. Тот неуверенно кивает.

– И чего? Хочешь чтобы я её выкупила? (Боголепа снова начинает заводиться) Хрен тебе! За эту лахудру ещё и серебра?! Да чтоб она сдохла, выблядка проклятая! Да я тебе сама приплачу! Чтоб гадючку эту! Вся в папашку своего, в змия коварного! Кнутом! Кнутом до самых костей!..

За спиной вдруг распахиваются ворота, в наш сарай скорым шагом входит невысокий сухой мужчина в подряснике, следом пять-шесть здоровых мужиков в тегиляях и с мечами в руках. Забоговна трясёт грамоткой в кулаке в его сторону:

– Вот! Вот ты глянь! Эта с-сучка ещё смеет! Гадючка вержавская! Она…

Мужчина обходит стол, вынимает у боярыни грамотку, беглым взглядом оценивает обстановку: никакого разбоя-насилия, просто разговор.

– Иван? Сын Акима Рябины?

– Чтец? Сын Боголепы Забоговны?

Обменялись. Бегло просматривает грамотку, не поднимая глаз:

– Твои люди ворота снесли?

Да. Именно для этого и нужна была вся подготовка. Татя на дворе можно рубить насмерть. Всякого постороннего во дворе – можно объявить татем. Это в Англии: «мой дом – моя крепость». А на Руси: «мой двор – твоя плаха».

Но! Но если ворот нет, то это уже не двор, а прохожее место. Там сейчас, «старательно не поддаваясь на провокации», стоят мои люди. Стоят, ходят, треплются, беседуют… Ждут моего исхода отсюда.

– Ходить у вас… тесно, не пройти.

И это – правда. В гости сюда – меня бы и одного на порог бы не пустили. А уж с доброй охраной… Я очень хочу уйти отсюда живым. И, по возможности, невредимым.

– Сколько?

– Слуг отпусти.

Чтец внимательно оглядывает меня с заспинными мечами, Сухана за створкой дверей с рогатиной. Кивает своим и они уходят, прикрыв двери. Один остаётся симметрично Сухану.

– Где она?

– Пятьсот.

Вот теперь и чтеца проняло.

– А чего не тысячу?!

– Вам тыщу не собрать.

Беседы с Катериной и Агафьей позволили получить представление о финансовом состоянии… объекта доения. Тут самое главное – попасть в «окно возможностей». Если запросить слишком много или лишком мало – будут… негоразды.

Чтец раздражённо встряхивает головой, снова упирается взглядом в грамотку, будто там можно найти ответ. Озвученная сумма доходит до Боголепы, она вскидывается и начинает… лепить:

– Что?! Сколько?!! Гривен?!! За эту лахудру?! За эту прости господи?! С глузду съехал?! Гнать! Гнать плетьми!!!

– Экая ты Боголепа… нелепая. Сегодня Катерина – моя роба. Вот соберу я вечером купцов смоленских. Из помоложе. Да велю робе своей перед гостями песни петь, пляски плясать. Такие… срамные. А после – ублажить жарко гостей дорогих. Кто больше заплатит. Она – роба, она – исполнит. К полудню на торгу… – звон стоять будет. Вечером твоей другой внучки жениху – какой-нибудь… добрый молодец похвастает. Ты, де, внучку Боголепову ещё и под венец не сводил, а я другой внучке – уже уд засадил. Со всеми подробностями, подмигиваниями и причмокиваниями…

– И чего?! То – одна, то – другая!

– Го-с-споди… Они одного рода, в них – твоя кровь, обе на тебя похожи. Коль одна… давалка безотказная, то и другая – такова же. Ты вторую внучку-то на… на целкость – давно проверяла?

– Я?! Я кажную неделю…! Кажную баню…! Она у меня – за семью запорами…!

– Знаю. Но вот Катенька рассказывала…

– Что?! Что эта дура дуродырная рассказать могла?!

– Она тут зимой регулярно бывала, праздники праздновала, ночевала с сестрицей своей двоюродной. Девичьими тайными делись, в игры разные играли, случаи всякие рассказывали. О которых ты и не знаешь, за которыми ты и не уследила. Кстати, чтец. А ну как она и о твоих, дядюшка, поползновениях и намёках…

– Что?!

Два вопля сливаются в один. Мать с сыном ошарашенно смотрят друг на друга. Потом её лицо снова наполняется злобой. С удовольствием по-присутствовал бы. Семейные сцены бывают не только омерзительны, но и познавательны. Но – время. Мои люди во дворе без конца толкать туфту местным не могут.

– После поговорите. Ещё есть много чего. Например, чтец, твои игры с Вержавским посадником. Ныне покойным. Что его дочка на отцовом дворе слышала… И что перескажет… Не кувыркателю очередному, а дознавателю княжескому… Про тебя да про жениха своего – казначея смоленского… И про вашу с ним любовь…

– Чего ты хочешь?

У чтеца трясутся руки с грамоткой. Я – достал. Или правильнее – извлёк?

– Грамотку долговую. На три дня, на пять сотен.

– Ик… На месяц.

– Нет. Второе: дело против Акима Рябины в епископском суде – прекратить.

– Ты это как… как себе представляешь?! Там же… там люди, записи, сам владыко…!

– Тебе виднее. Например, племяннички придут и покаются. В своей клевете облыжной. Сегодня.

– Невозможно!

– Думай. Край – завтра. Третье. Катерину, без всякого ущерба, немедленно в монастырь. Постриг.

– Я эту гадюку злокозненную…!

– Мама, помолчите. Она – дочь вора. С нашего двора ей один путь – в княжий застенок. И чего она там…

Да. Это одна причина для монастыря. Постриг исключает человека из мира, отсекает прежние его вины. Вторая… когда вчера Катерина плакала и умоляла не отдавать её бабушке, рыдала, что бабуля её плетьми забьёт, голодом в погребах заморит… думал – преувеличивает. Но жить Катерине в роду – и вправду не дадут.

Её просто существование – опасность для рода. Какая-нибудь «доброжелательница» обязательно спросит:

– А чегой-то у вас унучечка, така красавица, а не замужем? Больная? Кровь порченная?

Главное назначение всякой аристократки – работать печатным станком. «Печатать» здоровых, законных, «мужеска полу»… пополнение роду мужа. «Худая слава», подозрение распространится на всех женщин в роду. Цена их упадёт. Чтобы обеспечивать прежний уровень заключаемых брачных союзов придётся увеличивать размер приданного. Выжимать вотчину досуха. И всё равно проигрывать в чём-то другом: в богатстве одежды, числе воинов, резвости коней, количестве крестьянских бунтов… Род начнут вытеснять, отодвигать от княжеской кормушки, от казны, от власти… от славы, почёта…

Базовый принцип родовой системы: «По отцу– и сыну честь». Девчушка, которая попала под изнасилование, рабство, воровство отца… «Они там все такие». Выход простой:

– Была бедняжка. Бог прибрал.

Дело – закрыто, спросить – не у кого.

Чтец трястись перестал, рывком поднял голову, глянул остро. На своего человека у дверей, на моего Сухана… Такой поворот тоже предусматривался. Не надо ложных иллюзий. Развееваем.

– Это – «живой мертвец». Может слышал? Я его в эту зиму всякому бою выучил. А с рогатиной – он и вовсе чудеса делает.

Воин у дверей, только что перехватывавший поудобнее рукоять меча, выжидающе смотрит на господина. В принципе – два успешных удара и проблема в моём лице решается. Если «успешных»…

– Ладно. Вечером привезу грамотку. Покажешь Катьку. А то она, может…

– По рукам. Не тяни. И – совет. Бесплатно. От казначея городского, братана твоего… держись подальше.

– А что так?

– Да ничего. Просто… Княжий окольничий человечка с его двора везёт. В оковах. В Вержавске взятого. Бывайте.

Соскок со стола, от которого все присутствующие вздрагивают, несколько шагов до дверей, ожидая в каждый момент, что оставшийся за спиной чтец мигнёт своему гридню и тот… своей железякой по моей лысой… залитый солнцем двор, полный прислуги… мои люди в воротах… Ивашка объясняет группе баб преимущества гурды. Нафига служанкам сабля? Но они восторженно ахают – круто же!

Линия ворот… Обе воротины на земле – ребята ухитрились снять с петель. Телеги на улице. Все вышли? Тогда… потихоньку… домой. Уф…

Не расслабляться: сразу подготовка. Вечерний визит – рекогносцировка противной стороны.

Вечерняя встреча прошла мирно. Боголепы не было – отлёживалась после приступа тахикаридии. Без неё – вопить некому, а чтец… Он до последнего момента надеялся, что отдавать долговую расписку не придётся. Были у него и какие-то… аргументы. Но его добило зрелище Катерины.

Не! Плясать голой на столе я её не заставлял! Просто велел снять платочек. Лысая женская голова, покрытая синяками всех оттенков радуги… Его передёрнуло от омерзения, и варианты отпали не начавшись.

Гости уехали, народ разошёлся, ночь настала. Надо бы караульщиков проверить. Только Фёдор Михалыч… такой приставучий:

«Сидел я тогда дома, были сумерки, и только что хотел выходить, оделся, причесался, платок надушил, фуражку взял, как вдруг отворяется дверь и – предо мною, у меня на квартире, Катерина Ивановна».

Мда… Душатся здесь верёвкой, причёсываться мне не надо… И на пороге – не «Катерина Ивановна», а роба моя Катька. Уже полностью… «очерчена».

Забавно: Достоевский, воспевая православие, использует термины языческие. «Очертя голову» бросались в бой воины Святослава-Барса. Веря, что такая линия, проведённая в воздухе, защитит их от внешней угрозы. Как часто бывает в жизни и в истории, линия защиты со временем превратилась в границу собственной свободы.

– С чем пришла, Катюша?

Она «страшно побледнела, ну как скатерть, и вдруг, тоже ни слова не говоря, не с порывом, а мягко так, глубоко, тихо, склонилась вся и прямо мне в ноги – лбом до земли, не по-институтски, по-русски!».

– Иване! Господин мой! Сжалься! Смилуйся! Не отдавай меня! Ведь на смерть же лютую! На муки страшные! У меня ж во всём мире – только ты да Гапа! Я же раба твоя вечная! Я же вся в воле твоей! На земли и на небе! Оставь меня при себе! Хоть чем в доме твоём буду! Хоть тряпкой на порог брось! Только не отдавай меня, страшно мне!

Слёзы текут безостановочно, саму – колотит. Начал утешать да оглаживать, отпаивать да успокаивать. Отвёл в опочиваленку, уложил на постелюшку, свет лишний погасил. Она за руку хватает, не отпускает.

– Не уходи! Не бросай!

Прилёг рядом, вроде – успокоилась, дыхание ровнее стало. Сейчас заснёт, и я потихоньку…

– Ваня… Господине… Возьми меня. Напоследок.

Тю, блин, на ней же живого места нет! Вся в разводах…

– Я… Тебе… противно? Я видела как на меня давеча дядя смотрел. Как на… на насекомое мерзкое. Как на клопа или на фалангу ядовитую. Я теперь такая… некрасивая?

Женщина остаётся женщиной всегда. «Некрасивая» – это главное.

– Нет, ну что ты! Синяки – скоро сойдут, волосы – отрастут, косточки – зарастут. И будешь ты, как и прежде – красавица писаная. Только кушать надо лучше, по свежему воздуху гулять…

– Спаси тебя бог, добрый господин мой. Но… Если я тебе… не мерзка…

Она провела моей рукой по своему телу.

– Возьми. Пожалуйста.

«Чего хочет женщина – хочет бог» – давняя половая мудрость. Да что ж ты, господи, у нас такой… ветреный?

Это было… очень осторожное действие. Я не всегда мог отличить её стоны боли от… от других стонов. В конце – оба ощущения её просто слились в одном звучании. Потом, крепко держа меня за плечи, неотрывно глядя вверх, мне в лицо, расширившимися глазами на запрокинутом лице, вдруг сказала:

– Вот. Ты надо мной, воздвигнувшийся, ты во мне, вонзающий. Я – в воле твоей, ты – в лоне моём. Нас теперь ничем не разделить. Я это до своего смертного часа помнить буду. Каждую ночь, каждый день.

И она вырубилась. Обморок. Итить меня ять! Охренеть! Затрахал девушку до… до потери сознания.

Так, осторожненько, на бочок – чтобы язык в гортань не провалился и дыхание не перекрыл. Не суетиться, накрыть девушку тёплым, валерианы заварить… пульс… под две сотни… самому рядом посидеть или позвать кого? Ладно, посты пусть Ивашко проверит.

Короткий вскрик на вздохе, очумелый взгляд…

– Катенька, как ты?

– Голова… Голову разламывает. Ты… Ты меня оставишь?

– Тебя сперва спрятать надо. Завтра тебя заберут, ничего худого не будет – я договорился. Отвезут в монастырь. Там годик поживёшь, пока шум не уляжется. А потом я за тобой приду и к себе заберу. Будешь жить в моём дому, в чести да в холе. Гапа всё подготовит для тебя. Я ж её забираю…

Она крепко держала меня за руку. И плакала. Просто текли слёзы. Потом дыхание стало тише, размереннее, она уснула.

Факеншит, Фёдор Михайлович! Ваши сюжетики… по мотивам «торжествующего бедлама», каковой выглядит Россия под вашим гениальным пером… Ещё одна разломанная, измученная душа… Взорванная в щебёнку кое-каким попаданцем. Смолотая в песок не динамитом или другой вундервафлей, а просто законами – из «Святой Руси», набором сюжетных ходов – из русской классики, представлениями о допустимом – из демократии…

Гений Достоевского… Какую ещё отмазку ты, Ванюша, себе придумаешь? – А надо? Отмазку? Попаданец разрушителен просто фактом своего существования. Инакостью. Мыслей, знаний… Просто – воспоминаниями из своей школьной программой.

Альтернатива – адаптация, ассимиляция, деградация… Крысюк средневековый. Плыть по течению. Здешнему течению здешней жизни.

 
   «Брось креститься, причитая, —
   Не спасет тебя святая
   богородица:
   Тот, кто руль и весла бросит,
   Тех Нелегкая заносит —
   так уж водится!».
 

Фиг вам! Я рулить и… и «веслить» – не перестану! А «креститься, причитая» – не начну.

Утром явился чтец, собрали и проводили Катюшу. Она плакала, я обнадёживал:

– Годик потерпи – потом заберу.

Агафья, старавшаяся не попадаться на глаза чтецу, подтвердила:

– Не врёт, Катюша, правду говорит.

Правда… Я всегда говорю правду. А вот истину… Истина не в моей власти.

Ко мне Агафья подошла часа через два. С красными глазами и опухшим носом. Но гордая и весёлая:

– Ну, давай, хозяин, сказывай. Чего тут у тебя понаделать надобно. Какую лжу-неправду сыскать.

Я оставался в городе ещё несколько дней. Чтец юлил, но деньги выплатил. Восемь сотен гривен, выгрызенных из вятших за этот поход, давали некоторую свободу маневра – мы продолжали покупать хлеб и железо.

Племянники – иск не забрали, не поняли изменения расклада. Получили от Кастрата… как положено за поклёп облыжный.

Казначея взяли на другой день после прихода в город Улеба Честиборовича. Там, в княжеских подземельях, казначей и загнулся. Как и сам уморил в подземелье свою жену год назад. «Бог – не фраер, он всё видит».

Разок поинтересовался в монастыре. Да, Катерину отвезли в Параскеву Пятницу. Игуменья явно ограничила доступ к новой послушнице, но каких-то… злобствований в стиле Боголепы Забоговны – не наблюдалось.

В околокняжеской верхушке шли какие-то смутные разборки, но я не высовывался. Ну их нафиг, оторвут голову, а потом скажут, что так и было.

Надо сматываться. Бегом-бегом, ещё и на покос поспею. Эх, помашу-ка я косой да по Мертвяковому лугу! Дело – доброе, здоровью – полезное, душу – успокаивающее! А через годик вернусь и Катюшу заберу.

Я был твёрдо уверен, что через год найду Катерину в смоленском монастыре Святой Параскевы, но не учёл хитроумности чтеца и злобности старухи. Через год Катерины в монастыре не было, и где она – сказать никто не хотел.

Через 6 лет, в декабре 1168 года в женском монастыре в Вышгороде готовились к светлому Рождеству Христову. Многочисленные богомолки под руководством инокинь чистили засыпанные снегом дорожки, мыли полы в храмах и хозяйственных помещениях, подновляли праздничное убранство собора. Одна из богомолок, полноватая нестарая женщина, с усилием ворочавшая лопатой сугроб, вдруг выпрямилась и, ухватив пробегавшую мимо монашку за рукав, грозно сказала:

– Во! Попалась, егоза!

Увидев испуганное и растерянное лицо шарахнувшейся в сторону инокини, она захохотала и, сдвинув с лица сбившийся платок, спросила:

– Катенька! Ты чего? Не признала? Это ж я – Агафья! Точно – не признала! Ну, быть мне богатой!

Позже, в тепле закутка в просвирне, Агафья прихлёбывала горячий узвар и, по обычаю своему, хохотала по любому поводу, вспоминая со своей бывшей воспитанницей прежние времена. Катерина пыталась узнать подробности нынешней жизни своей мамки-сестры, но Агафья отделывалась кратким:

– Хорошо живу, грех господа гневить.

И больше напирала на расспросы о Катеринином житьё-бытьё. Наконец, инокиня не выдержала:

– Да что ты вокруг да около! Ты прямо скажи: ты где?

Агафья с очень важным видом поправила распущенный по плечам платок, высокомерно глянула на застывшую Катерину и, вдруг прыснула:

– Ой! Ну ты будто суслик из норки – вылезла и замерла! Ха-ха…! Да там я, там. Во Всеволжске.

– Замужем?

– Не. Воевода говорил: выбирай любого, приданое дам. А я как гляну… Да ну их… Ещё и мужнину ласку да таску терпеть… Не, я у воеводы во дворце живу. Тама дел…! В гору глянуть неколи! И – весело.