Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

В смысле: человек – так и так помрёт. Но после этих снадобий ещё помучается некоторое время.

Как говорила Астрид Линдгрен: «Жить надо так, чтобы примириться со смертью». Как показывает опыт, рак поджелудочной железы за месяц третьей стадии, даже при полном комплекте обезболивающих, вполне доводит до состояния, когда пожелание: «Чтоб я сдох!» становится не фигурой речи, а искренней молитвой. Но до этого ещё надо дожить.

Лодочку на берег вытянули. Чтобы прохожие-проезжие лишних вопросов не задавали. Кормщика успокоили, хуторок осмотрели. Забавный хуторок. Из живности – одни собаки. Скорее – заимка. Охотничья избушка. В терминах «Капитанской дочки» – воровской умёт.

У Катерины разбита голова – приходиться обрить наголо, чтобы смыть засохшую кровь и обработать рану. А вот кровавые потёки на бёдрах…

– Агафья, ты не в курсе, у Катерины месячные, или это после моих с ней… занятий?

– Не знаю. По луне, вроде, рано. Я ей от платка кусок оторвала да и запихнула. Выкинула после.

Вон откуда та спасительная тряпица взялась! Именно что оттуда.

Агафья рассказывает свою историю.

– Мы ж… когда от тебя выскочили… бегом… А куда? Детинец-то закрыт. Я ей говорю: пойдем, позовём стражу. Она – ни в какую. Соромно, де, стражники увидят-узнают. Батюшка рассердится… Сама плачет. Топиться рвалася – насилу удержала. Присели мы там, под забором каким-то. Тут чего-то по голове моей – бух. Очухалась в лодочке. Глянь – Катя уже связанная да заткнутая. И – гребунов двое. Они, вишь ты, мешок серебра искали. Ну, те триста гривен, об которых разговор был.

Да, Мичура знал, что у меня есть мешок серебра. При погрузке понял, что мешок пустой. И решил, что серебро я посадниковой дочке отдал. Другие-то со двора не уходили. А что Николай по баулам пересыпал – не видел.

– Ух как они злилися! Как сюда притащили – пытать стали. Сперва – куда твоё серебро спрятали. После – где посадник своё серебро прячет. Господин-то мой серебро купцам в рост даёт. Вот тати и решили, что должен быть какой клад. А я про то – не знаю. И она не знает. А они не верят. А, может, и поверили, да с досады, что у них не получилось… Били они нас. Кабы не вы – замордовали до смерти.

Тёмная история. Почему Мичура пошёл на разбой – понятно. Сумма мозги вышибла. Но откуда у него напарник взялся? С лодочкой и этим… охотничьим домиком? Как так вышло, что он появился в самый нужный момент? Или случайно был рядом?

В такие случайные совпадения… Бывает. Но… Похоже на группу прикрытия агента. Паранойя? Неуместные аналогии из совсем другой эпохи? Очень даже может быть. Главное: что теперь делать? Мне очень не нравится слово «группа»…

– Николай, баб одеть в мужское. Шапки, армяки, штаны, кушаки.

Ничего нового – мы с Фатимой с похожим переодеванием из Киева уходили. Если уж Степаниде свет Слудовне такой приём «в масть», то чего ж мне «святорусскими» наработками не воспользоваться?

– Ошейники два давай. Агафья – ты чья роба? Посадника или дочки его?

– Я-то? Катькина. Боярин меня ей подарил на первую кровь. Ну… как у ней…

– Понял. Косу свою срежь повыше. Выше ушей.

Вот тут она уже не смеётся. Приходится объяснять:

– Может статься, что не только Мичура решил, что вы делах посадника… сведущи. Мы вас переоденем – никто двух баб в лодейке и не углядит. А иначе… Коса отрастёт, голова – нет.

«Снявши голову – по волосам не плачут» – русская народная мудрость. А наоборот? «Не плачь по волосам – голову не снимут»?

Агафья вдруг начинает хихикать:

– А и срезайте вовсе! Хоть раз в жизни почешусь всласть!

Ну, баба! Ну, оптимизм! Такую надо возле себя держать, перед глазами. Чтобы и утром, и вечером, на неё глядючи, грусть-тоска развеивалась, веселье да радость прибавлялись.

Присаживаюсь над лежащей в теньке Катериной. Их не только били, но и на солнцепёке подвесили. А воды не давали с ночи.

– Катя, ты меня слышишь?

Только ресницы опускаются на глаза. Слышит. Жар, вроде, несильный, дыхание нормальное.

– Продай мне, боярскому сыну Ивану Рябине, робу твою, Агафью. За две ногаты.

Задёргалась, затряслась, заскулила. Отрицательно.

Понятно: отдать единственного близкого человека, пребывая в столь беспомощном состоянии…

– И сама продайся. Мне. В рабыни.

Скулёж поднялся на тон выше, наполнился тоской и безысходностью. И утратил отрицание. Какое «нет», когда у неё сил – ни на что вообще нет? Когда она полностью в моей власти? Как она может мне отказать, хоть в чём, если я в любой момент могу вернуть её на подвес? И через полчаса она не сможет сказать «нет» просто потому, что сказать нечем будет? Могу зубы выбить, могу язык урезать. Или, к примеру, ослепление – элемент воспринятой «Святой Русью» культуры благочестивой Византии.

Вот это – власть, а не то – «очерчена», что у Мити Карамазова.

Нехорошо это, Ваня, мягче надо, добрее. Зачем дыба и щипцы калёные, когда и словом добить можно?

– Сегодня гридни княжеского окольничего Улеба зарубили отца твоего. Насмерть. Он – вор. По русскому обычаю воровские семьи выводятся под корень. Мне бы сдать тебя княжьим слугам. Чтобы они тебя расспросили по делам отца. Как вот эти… покойники спрашивали. Однако, ежели ты роба моя, то спрос – с меня. Поняла? Согласна? Тогда – по рукам.

Агафья, тяжко вздохнув, защёлкивает ошейник на своей шее, помогает сделать это своей недавней госпоже, осторожно натягивает на неё мужскую одежду. Вдруг Катерина охватывает её за шею и начинает громко, взахлёб, рыдать. Потом – уже обе ревмя ревут.

Две мои новоявленные рабыни сидят посреди двора, рядом с двумя новоявленными покойниками, и рыдают в голос. Естественный элемент процесса адаптации хомосапиенсов к новому состоянию. Сословному, семейному… умственному, эмоциональному, поведенческому… Сброс напряжения путём выделения влаги. До полного обессиливания. Я уже говорил: «вода более хороша тем, что она уносит…».

А вот Чарджи крайне раздражён происходящим. И у Терентия глаза нараспашку: я нагло нарушаю «Закон Русский».

Девица вообще не имеет права что-либо продавать или покупать без согласия отца. Замужняя женщина – только в границах, установленных мужем. Лишь вдова имеет кое-какой самостоятельный имущественный статус.

Но Катерина, с сегодняшнего утра – сирота. А опекуна пока нет. Потом, конечно, когда он появится, он может потребовать признать сделку недействительной. А я могу опротестовывать и требовать компенсации понесённых расходов, а время идёт, а там девица замуж выйдет и вообще уйдёт под власть мужа… Что, конечно, тоже опротестовывается, но у других властей и за другие деньги… Время – это не только категория попадизма, но и жизнь человеческая. Оно – проходит.

Сейчас главное: своих рабынь я могу вести куда хочу. А вот ЧСИР – «член семьи изменника родины»… или «двуногий фрагмент конфиската»…

– Парни, хватит пялиться – дырку проглядите. Собираемся-убираемся. Быстренько.

Потопали. Уже в воротах, в которые мы так резво вскочили, снял шапку и натянул Катерине на замотанную белым полотном голову:

– Держи. И не бойся ничего. Ты ж у меня, у «Зверя Лютого» в когтях. Чего с тобой ещё случиться может?

Снова слёзы… Всего-то сутки назад она, весёлая да здоровая, со мной на Княгиной горке повстречалась, с тропинки столкнула…. День всего прошёл – не девушка, не боярышня, не весёлая, не здоровая…

Глава 264

Речка уже широкая – поставили вёсла. «Ну-ка навались. Раз – и, два – и…». А – не славно.

Беда в том, что в доспехах грести тяжко. Кольчуги-то не сильно мешают, а вот всякие стёганные вещи типа европейского гамбезона или русского тегиляя… «Типа» – потому что ни того, ни другого в классическом виде на «Святой Руси» ещё нет. Есть двухслойный стёганный ватник. Либо в рубашечном варианте – как русская рубаха – одевать через голову, с коротким, по локоть рукавом. Либо в кафтанном – длиной по сапоги, пуговицы на груди. Типа «разговоров» на конармейских шинелях.

У меня в ватниках пятеро: Николай, Терентий, кормщик и ещё два мужичка. А оставшийся от Ряхи «тегиляй» мы бабам отдали – на спины им накинули.

Нервно мне. Нервенно. Ходу ребятки, ходу. Поймать стрелу в спину… не хочу. Почему меня Афанасий именно в этот момент в Вержавск послал? Почему Улеб там кругами ходил? Откуда у Мичуры напарник взялся? Ходу, миленькие, навались сильнее!

Я – боюсь. Все попандопулы такие смелые, такие храбрые, а я… я боюсь. Потому что мои мозги со всей супер-прогрессивной начинкой из 21 века, можно расплескать точно так же, как и любые туземно-кондовые двенадцативековые. А я не могу защититься. Потому что не понимаю здешних игр!

Они не против меня играют – они друг с другом играют. Мною. Убить врага – победа, умереть от удара врага – геройство. Но сдохнуть по воле неизвестного игрока во имя неизвестных целей от руки такой же… пешки. Е2-Е4… И где тут – чёрные, где – белые…? «Своих» в этих играх у меня тут точно нет.

Эти маленькие речки… Сто вёрст засады. Ширина водяного зеркала – от 2 до 10 метров. Дальше, либо прямо от уреза, либо за узкой полоской бережка – густые заросли. Камыш, кустарник. Любой… «чудак на букву «мэ»» может уютно устроиться в кустах с луком. Его там никак не углядеть.

Вогнать с 5-10 метров стрелу в натянутую на спине гребца рубаху… Просто для забавы. И убежать, радостно хохоча, по знакомым тропинкам в знакомый лес.

А лодочники… Пока взденут доспехи, пристанут к берегу, выберутся из лодки… Местности они не знают: догнать и наказать – не могут.

Так это просто проявление дурости под видом доблести! Без идеологической подкладки, из-за которой, например, российские гуманитарные конвои в Донбассе закидывали в дороге «коктейлями»: бутылка на крыше фуры водителю не видна, а огонь на скорости вздувается быстро.

Рисковые люди «из варяг в греки» ходили. Кроме чистой глупости, у местных и имущественные интересы к прохожим есть. «Что с возу упало – то пропало» – русская народная мудрость. У проезжего – «пропало», у местного – появилось.

А ещё были религиозные, племенные… ксенофобные. Перешёл от дреговичей к радимичам – всё. Чужак, враг.

«Счастье в том, чтобы ехать на коне врага, ласкать его женщин и погонять его самого плетью». Чингисханов на Руси нет, вместо коней – лодейки, но единомышленники… в каждом племени.

Сейчас-то помягче. Христианство – у всех одно, страна – одна. За баловство взыщут не лодейшики – взыщут местные власти, погостники.

Но это по смердам. А вот послать человечка… С той же функцией – стрелу в спину гребца… Власть – может. Или – какая-нибудь из её… ветвей.

Иные из частей этой истории стали мне понятны позднее, иные и вовсе через десятилетие, когда мои мастера-«правдоискатели» смогли сильно расспросить ближних слуг кое-каких весьма вятших людей этих времён. Основных участников той многолетней «игры» – в живых уже не было. Но тогдашнее предчувствие, что надо спешно выбираться с «реки мелкого серебра» – меня гнало правильно. Многолетняя, многоходовая интрига, которая могла взорвать и княжество, и, при успехе своём – всю Святую Русь, зацепила меня лишь малым краешком. И голову мою лысую – оторвать не успело.

Стыдно сказать, но у меня была истерика. По счастью – тихая. Я не понимал происходящего, но ощущал опасность.

Множество попаданцев, попав после «вляпа» в «лабиринт придворных интриг», легко их разгадывают, быстро разрушают «коварные помыслы и замыслы», и немедленно сами «плетут ковы», уже в свою пользу. Ну, и мирового прогресса, в том числе.

Совмещая индукцию с дедукцией, логику с озарением, лишайно прорывающуюся наблюдательность («тут – вижу, тут – как всегда») менеджеры младшего и среднего уровня «в лёгкую» щёлкают заговоры потомственной средневековой аристократии.

Не надо иллюзий. Особенно таких – смертельно опасных. Пример мадам Бонасье – ничему не научил? Как только сколько-нибудь серьёзная монархическая интрига переходит в активную фазу – вокруг основных персонажей начинают пачками гибнуть люди. Лакеи и горничные, кучера и конюхи, егеря и телохранители, советники и приказчики… Бандитские разборки… Аристократия – это мафия по наследству.

Вы когда-нибудь пробовали играть в неизвестные шахматы по необъявленным правилам с завязанными глазами? Вот вы берёте в руки фигуру. Вроде бы – «офицер». А он вдруг расползается в пальцах жидкой липкой слизью. Или – взрывается. Или просто выпускает вонь, рассыпаясь в прах…

Я искренне сочувствую тем несчастным, которых угораздило вляпаться в тело высокопоставленной средневековой особы. Они оказываются в положении тряпичной куклы-марионетки с торчащими верёвочками, попавшей внутрь работающего судового двигателя.

«Эта вендетта началась в Кэмберлендских горах между семействами Фолуэл и Гаркнесс. Первой жертвой кровной вражды пала охотничья собака Билла Гаркнесса, тренированная на опоссума. Гаркнессы возместили эту тяжелую утрату, укокошив главу рода Фолуэлов. Фолуэлы не задержались с ответом. Они смазали дробовики и отправили Билла Гаркнесса вслед за его собакой в ту страну, где опоссум сам слезает к охотнику с дерева, не дожидаясь, чтобы дерево срубили.

Вендетта процветала в течение сорока лет. Гаркнессов пристреливали через освещенные окна их домов, за плугом, во сне, по дороге с молитвенных собраний, на дуэли, в трезвом виде и наоборот, поодиночке и семейными группами, подготовленными к переходу в лучший мир и в нераскаянном состоянии. Ветви родословного древа Фолуэлов отсекались точно таким же образом, в полном согласии с традициями и обычаями их страны».

Какой вариант попадизма вам более по душе? В Билла Гаркнесса за полчаса до срабатывания дробовика? В Неда Фолуэлла во время прогулки на последнее в жизни молитвенное собрание? От себя замечу: наиболее вероятное – в «собачку тренированную на опоссума».

«В каждом благородном семействе есть свой скелет в шкафу» – общеизвестная истина. А у каждого владетельного рода таких «скелетов»… Вендетты по теме: «и кто это обидел мою любимую собачку из ружья?» – лишь малая доля наследства, достающегося попаданцу вместе с телом носителя.

Есть планы и намерения, запущенные годы, десятилетия, поколения назад. Есть долги. Долги дружбы и долги вражды. Это часть отношений между людьми, часть «паутины мира». Не ваши – вашего тела, его предков. Если вы отказываетесь платить – вас перестают понимать. Ваши намерения трактуются превратно, ваше окружение пребывает в разброде, вас перестают защищать. Успеете ли вы сплести свой лоскуток паутинки взамен разрушенного вами?

«От паранойи не умирают» – правильно. От неё дохнут. Подхватив инфекцию в плохо замотанные, стёртые на вёслах, ладони, заснув на посту после изнурительного марша, сцепившись по пустяку с таким же уставшим, раздражённым соседом.

Умирают не от паранойи – от переутомления, вызванного стремлением эту паранойю успокоить.

Я напрочь отказался останавливаться в Поречье – нас там знают. Выскочили в Касплю, пошло тяжелее – против течения, но снова – только вперёд. У всех людей, и у меня самого – руки в повязках. Мозоли кровавые. Вторая ночь без сна. Попутно ломаю здешний порядок – ночью по путям не ходят. «Комендантский час». Нарвёмся на стражу – будут неприятности. Мой народ бурчит, но в вёсла упирается.

Наконец, кормщик взбунтовался:

– Да сколько ж можно…!

По старому анекдоту: «Тс-с. Дерьмо колышется». Сейчас я сам в роли этого… этой консистенции.

Одной рукой придержал на весу весло, другой – меч из-за спины ему в лицо:

– Делай как я велю. «Нет» – мы-то лодочкой пойдём вверх. А вот ты поплывёшь сам и вниз.

Второй раз он начал вякать, когда мы мимо устья Жереспеи прошли.

– Эт… Нам же туда же!

– Нет. Прежним путём не пойдём. Пойдём к Катынскому волоку. Не хочешь – иди пешки. Аки Христос по водам.

Так не делают! Так нельзя! Это – его лодка, он – кормщик, он – путь выбирает и скорость указывает. Но… тревожно мне. Крокодил всегда возвращается к воде по своему следу. Поэтому охотники вбивают на тропе острое. Крокодил ползёт и режет себе брюхо. Я на острое брюхом – не хочу. Паранойя у меня! Факеншит уелбантуренный!

У начальника – бзик, у подчинённых – грыжа.

Как-то не встречал у попаданцев описания бесконечного, тупого, однообразного, изнурительного труда. Не вообще – где-то там, умозрительно, а их личного. Не по воле какой-нибудь злой местной кикиморы, а по собственной паничности и истеричности.

«Весло поднял, перекинул, зацеп, рывок». Повторить. Вторые сутки.

Пристали к берегу, хоть бы кулеш сварить. Не успели костёр разложить – малой какой-то нарисовался:

– Эй, дяденьки, тута становиться нельзя! Тута луга наши.

И чего с ним делать? В куски порвать, чтобы не мявкал? А дальше, в кустарнике – второй выглядывает. Чуть что – убежит и тревогу поднимет. Волка на него спускать? Пришлось убраться.

Что радует – принцип пойменной стражи, которую я у себя в Рябиновке на Угре устроил – не новость в нашем многострадальном отечестве. Радуюсь. Гребу. Выгребаю и угрёбываю.

Всё-таки, встали на ночёвку на попавшемся погосте ещё до заката.

Пока разместились, подкормились… перевязки отмочили, промыли, смазали да перевязали… Тут мои все и попадали. А я в другую избу заскочил, куда баб определили.

– Ой…

В полутьме избы на лавке лежит замотанная Катерина. Глаза закрыты, голова завязана, спит.

Агафья ей перевязки сменила, собой занялась. Сидит на соседней лавке топлесс, синяки на себе разглядывает. Теперь вот локтем прикрылась. А она… ничего. И чего она себя старухой считает? Это здесь в 25 – дама стареющая. А вот в моё время…

Подошёл поближе. Смотрит напряжённо, но не испуганно. Забавно: у неё с Катериной глаза разного цвета, а взгляд одинаковый. Катерина на меня снизу так смотрела, когда я ей помогал рубаху снимать.

Если Гапка и сейчас смеяться начнёт – развернусь и уйду. Ничто так не способствует эрекции как женский смех. И не убивает её как женский хохот.

Подцепил мизинцем за ошейник у неё на шее, потянул вверх. Встала послушно. И руку сама убрала. Красиво. Хоть и в синяках.

Мне нравятся женские груди. – Чересчур откровенно? «Чересчур правды» – самому себе?

Мне нравится их форма. Многообразие их форм. Мне нравится их вкус, цвет, запах. Мне нравится их движение. Когда женщина дышит. Когда я вызываю в женщины эмоции, и она дышит глубоко, взволновано. А я это вижу и… и тоже… отзываюсь эмоциями. И – когда женщина пляшет. Не танцует – там другое. А именно пляшет. Народное, рòковое… Вызывают тревогу, когда она скачет верхом. Иногда они радуют своей дрожью. Синхронной, резкой… От моих толчков на ней. Я балдею от ощущения освобождения и одновременной беззащитности, которые появляются у них, когда снимаешь с неё тесный бюстгалтер. Когда затянутая, сжатая, «построенная» женская плоть вдруг становится сама собой. Естественной, очень открытой… для всего.

 
   «Мы любим плоть – и вкус её и цвет,
   И душный, смертный плоти запах…».
 

Любим. И вкус, и цвет. Но мои мозги сносит от… от консистенции. От тактильности. От волшебного богатства чувствительности прикосновений. От лёгкой прохлады под моими пальцами вначале, и пылающего жара в моих ладонях в конце. И их постепенного, чуть потного, остывания потом. От слегка снисходительной вялости при первых прикосновениях – «ну, ну… посмотрим…», до возникающей и нарастающей жаркой, ищущей упругости, налитости, тяжести: «ещё! Ещё!». От неслышного ухом, но ощущаемого телом, видимого глазами звона этих… колоколов. Усиливающегося, ускоряющегося, набатного… Тревожного, зовущего, требующего… И вдруг замирающего в последний, самый… самый момент. Когда уже нет движения, когда всё замерло… И только внутри тела нарастает невидимая, неслышимая, запредельно высокая нота…

 
   «Звенит высокая тоска,
 Необъяснимая словами…»
 

В мгновение тишины, за которым следует… заключительный стон.

 
«Я – не один, пока я с вами —
 Деревья, птицы, облака!»
 

И с этими… с птицами – тоже.

Э… Да что я рассказываю! Женщины вокруг нас. Только и надо не просто смотреть, но и видеть. Не отмечать «факт наличия», а чувствовать ощущения. Хотя бы свои собственные. Чувствовать собой. Своей кожей, своей душой.

Я осторожно прошёлся пальчиками по её груди. Сильно её побили. Куда не коснись – ей будет больно. Ну, кроме нескольких мест. И – смотря как прикоснуться. Осторожно наклонился и, ухватив сосок губами, втянул. Над головой раздался стон. Вот такой звук – совсем не от боли.

– Ваня! Ванечка, миленький… Господине! О-ох… Не надо! Не сейчас… Гос-с-споди-и-и! Да что ж ты не понимаешь – у меня на спине живого места нет!

Связочка… Не понял. Я поднял на неё глаза. Она, немедленно прикрывшись ладошками, быстро виновато залепетала:

– На спине-то же живого места нет! Там же как ни коснись – везде болит! Меня ж на спину не положить!

Последнюю фразу она почти выкрикнула в панике. Понятно, что господину такие проблемы рабыни… не указ. Может принять к рассмотрению, может – проигнорировать. «Терпи коза – сейчас мамой будешь» – детская недетская мудрость.

Но я автоматически ответил вопросом:

– А на живот?

Идиотизм моего вопроса дошёл до меня только после того, как изумление на её лице сменилось едва сдерживаемым весельем. Она прыснула. Но сразу же остановилась. Почему-то покраснела и смущённо сообщила:

– И ещё… Господине… Девушка я.

Факеншит! Да что ж этот Достоевский от меня не отлепляется! По «Карамазовым» – Агафья единственная нормальная женщина, без отклонений в психике, в атмосфере достоевщины – российского торжествующего дурдома. И та – девственница!

Агафья встревожилось моим молчанием, и принялась оправдываться:

– Нет, ты не думай, я не порченная какая. Просто меня к боярышне с малолетства приставили, мне с парнями гулять неколи было. А те и не цеплялись особо – я ж хоть и приблуда, а от боярина. Годы-то так и пронеслись. Ныне вот Катя выросла, в возраст вошла, а моё-то времечко девическое – уж прошло давно. Кому я теперь старая такая нужна? Счастье моё бабское мимо пролетело, не повстречались мы с ним. Может оно и к лучшему.

И она успокаивающе мне улыбнулась.

Офигеть! Она – меня – успокаивает?! Очень устойчивая психика, способность не искать виноватых в своих бедах на стороне, реализм и оптимизм…

Я хочу эту бабу! Не в том смысле, как вы подумали – по народной песне:

 
   «Чтобы эта жена
   Да в моём дому жила.
   Да в моём дому жила.
   Мои хлеб да соль елà».
 

Простейший ритуал очистки жилья от нечисти с использованием горящей свечи – представляете? А тут – постоянно действующий очиститель и изгонятель! От такого позитива всякие злобы и обиды просто рассыпаются! Разные меланхолии с мизантропиями и депрессиями – по щелям расползаются! И ведь не дура, чтобы просто хохотать с дури.

Хочу! Хочу, «чтоб в моём дому жила, мои хлеб и соль ела»!

– Ну, коли девушка – тогда давай голову. Лечить буду. Повязки-то переменить надо, а тебе самой не видать.

Мы потихоньку мирно болтали, занимаясь вивисекцией. Хотя правильнее сказать: дезинфекцией. Но тоже – больно. Пришлось-таки положить «престарелую девушку» на животик и обработать ей спину. Похоже, есть трещина в ребре. Или такой сильный ушиб? Без рентгена…

Тут Катерина резко всхарпнула и вскинулась. Посмотрела на нас ошалелыми со сна глазами и откинулась на подушку.

– Сучка безмозглая. Ни стыда, ни совести. Кошка драная. Кто погладит – тому и подставит. Курва. Быдла бесчестная…

Поток бормотания можно было бы принять за самоидентификацию с самокритикой, но последняя фраза… Я недоумевающее посмотрел на Агафью. Она ответила мне виноватой улыбкой.

– Она ныне малость… не в себе… жар у ней…

Выгораживает. Хоть и обиделась.

Я пересел на постель Катерины. Она раздражённо отвернулась к стене.

– Ишь ты! Оне-с смотреть не изволят-с!

Сдёрнул с неё одеяло. Так, штанов нет. Широкий подол рубахи свободно задирается, содержимое осматривается и оценивается. Собственно говоря, кроме рывком сдвинутых коленей, можно оценить только полноту и качество наложенных Агафьей повязок. Отделали девчушку… не точечно.

Пытаюсь повернуть её лицо за подбородок к себе, она упирается, перехватывает мою руку. А я – её. Её рукой провожу под завязанным на голове, поверх повязок, чистеньким платочком. Веду её пальцем по её шее, заправляю её палец за ошейник. Полоска металла. Напоминание о «её месте».

– Курва здесь ты. Это ты вздумала дыркой своей серебра нащёлкать. Это ты – сучка безмозглая. Ошейник чувствуешь? Теперь быдло – ты. Теперь у тебя – ни стыда, ни совести. Только – послушание. Скотинка двуногая. И мявкать тебе, без хозяйского соизволения – заборонено. Кошка драная.

Опускаю руку от горла на грудь, на левый сосок. Чуть прижимаю в ладони. Чуть-чуть: по битому… – осторожнее. Она инстинктивно дёргается, хватает меня за руку, пытается убрать… Слабенькая совсем.

– Что, Катерина Ивановна, не привыкла, что бы тебя за сиськи дёргали? Привыкай. То ты была дитятко любимое, обласканное, первая на весь город девица-красавица, все на тебя – радовались да умилялись. А стала холопка, роба. В чужом хлеву – тёлка безрогая. Такая, стало быть, воля божья. За грехи твои – господне наказание.

Какие у неё «грехи» – не знаю. Может, съела что-нибудь не то? Или – не тогда?

Чуть приподымаю ладонь, изображая пальцами руки на её груди выпущенные когти.

– Ныне ты вся – в воле моей, во власти моей, в руке моей. Пожелаю – и порву красу твою в ошмётки, захочу – и сердце твоё живое выну.

Минимальная, со стороны практически невидимая, но телом ощущаемая, моторика моих пальцев – чуть сжать, чуть надавить. «Когти выпущенные».

– Понравится сердечко твоё девическое – на ладони покатаю да сырым съем. Нет – с лучком покрошу меленько. Или – волку своему скормлю.

Под рукой молотится. Мелко частит обсуждаемая анатомическая деталь слушательницы.

– Ты жива – покуда мне терпится. Ты цела – покуда мне нравится. Мне понравиться – тебе жизни смысл. Об этом мечтай истово. Мне что любо – и ты возлюби. Возлюби искренне, всей душой своей, всем телом. Неприязнь какую, неискренность – затопчи-выкорчуй. Мне притворства твоего – не надобно. Угляжу – прогоню-выгоню. Вышибу из души своей, из внимания. Вот тогда худо будет, Катенька. Вот тогда беда придёт, тоска смертная.

Почему – «придёт»? Судя по безостановочно текущим из-под закрытых век слезам – уже. Страх, унижение, боль, слабость… И полная безысходность. Рушащаяся система представлений о себе и о мире, ценностей и мотивов, границ допустимого и желаемого… Щебень разрушенной души.

– Однако ж – господь милостив. Захлопывая одни двери, он отворяет новые. Погружая в пучины несчастия, бросает он и канат спасительный.

Оборачиваюсь к сидящей в стороне Агафье, маню её пальцем. Она так и не успела одеться. Наклоняю её над лицом Катерины, так, чтобы той было видно. Как я беру в другую ладонь левую грудь бывшей её служанки.

– Смотри: была ты боярышней и госпожой, а она – нянькой да рабыней. Во всякий день, с самого рождения твоего при тебе. Ты и не замечала. Как сапог ношенный, как рубаху на каждый день. Как небо ясное, как солнце красное – есть и ладно. А ныне позолота да мишура порушились, обычаи прежние по-осыпались. И остались вы обе голенькие. И телами, и душами – как сами есть. Лишь ошейники, да и те – одинаковы. И сердца ваши – в моих руках сходно стукают.

Я синхронно, осторожно, но чувствительно, сжал обе ладони. Тёмные, залитые слезами, глаза Катерины распахиваются. Подержав пару мгновений взгляд на мне, перемещаются на склонённое над ней лицо Агафьи. Та, хоть и встревожена, но улыбается успокаивающе.

Факеншит! Хочу это бабу! Не, ну точно – влюблюсь! Это очень хорошо, что у нас с Агафьей – отношения не враждебные. Такую психику – фиг прошибёшь. Заставить можно – управлять нет. Важный элемент обеспечения её стабильности – забота о ближнем. Свои проблемы кажутся мелкими, когда есть о ком переживать. Вариант «материнская любовь»? Как бы это… чувство на себя переключить? Завидно? Ванька-кукушонок… Уймись, сперва одну доделай.

– Бросил господь душу твою, Катерина, в дебри тёмные, незнаемые, полные зверей рыкающих. Но и дал тебе проводника-защитника. Защитницу. Сестру свою единокровную, во всю жизнь твою – воспитательницу и научительницу. Душу родную, близкую, об тебе заботливую. И вот, силой моей, руками моими – соединены сердца ваши. Вот, бьются они, аки птицы небесные, перстами моими схваченные. Так соединись же сёстры! Соприкоснитесь душами родненькими! И возрадуйтесь!

Моя… пальпация давно уже утратила сексуальный подтекст. Это, скорее, метроном, ритмически воздействующий на рецепторы, синапсы и… и прочие мозги. Теперь моя команда, обращённая к слуху, поддержанная лёгким подтягиванием выступающих выпуклостей навстречу друг другу – тактильной командой к их телам, сработала едва ли не гипнотически. Женщины потянулись друг к другу, обнялись и… и разрыдались. Мне осталось лишь осторожненько убрать руки, оказавшиеся посреди их плотных объятий. Накинуть на голую спину Агафьи одеяло – замёрзнет же! И, ласково улыбнувшись, в их радостные и заплаканные лица – удалиться.

Интересно получается – нужно изнасиловать, избить, испугать, унизить… человека, чтобы он стал замечать. Замечать хоть бы даже самого близкого, единственного, родного. Только окунувшись в дерьмо по маковку – мы открываем глаза души и начинаем видеть бриллианты человеческих сущностей. Забавно…

Утро, подъём, лодка. Женщины, с невыспавшимися, заплаканными, но просветлёнными лицами, усаживаются на последнюю скамейку. Мужики, тоже не выспавшиеся, ещё хмурые и злые, рассаживаются по остальным. Вёсла на воду, раз-и…

Ближе к вечеру – озеро.

– Волок? Какой волок? Не, волок не работает.

Работает Касплянский погост. Даёт ещё сто гривен в княжескую казну ежегодно. Но не с волоковщиков, а с возчиков.

– Тута до города – двадцать вёрст. Три ногаты – телега. Домчим с ветерком. А то смотри – постой дороже станет.

Пейте, пейте мою кровь, кровососы транспортные! Но не все: дед-кормщик, получив расчёт за поход, требует ещё компенсацию за лодку:

– А куды я яё?! Мы сговаривались от Смоленска до Смоленска, а тута, в озере, куды яё?! Ты ж сюды завёл – ты и плати!

Бурный наезд с размахиванием руками и привлечением внимания погостных властей вдруг стихает: сыскался наниматель. Какой-то купец интересуется сходить на Двину.

Дедок ругается, задирает цену, наконец, сторговавшись, возвращается ко мне.

– Ну ладно, давай полгривны и в расчёте. Ну хоть пару ногат!

Бог подаст, дедушка. Он-то того… всемилостивейший.

Три телеги с барахлом и моей командой катятся по сухому. Как-то даже странно – сами едут, грести не надо. Без весла в руках чувствуешь себя… непривычно.

Много пришлось мне походить по Святой Руси, на многих волоках переволакиваться. По сухим и по мокрым, по низким и высоким, по коротким и длинным. Хоть и разные они и двух одинаковых не сыщется, а свойство есть общее: быть их не должно. Не должно лодейку разгружать, из воды вынимать, посуху перетаскивать. Тяжко это, долго, дорого… Глупо. Потому изначально установил я себе строить каналы. Людей этому учил, серебро тратил. Чудаков разных, кто мешал, в землю укладывал. Вот и вышло ныне, что лодочкой можно пройти от истока Иртыша до устья Рейна. Без перегруза да переволока. И ещё сделаем.