Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Послать его не могу – он ещё и сам епископу на меня капнет. Как-нибудь… сильно негативно.

Переметнуться… К чтецу неизвестному? У которого братан на меня зуб точит, злобой пышет…? К этому… Каблу неизвестному? Тот сразу концы в воду спрячет. И меня – туда же. Кинуться к Благочестнику в ножки? Там ещё проще будет:

– А посиди-ка, раб божий, в порубе, покудова мы тут…

И когда я там… «лапти сплету» – умиротворённо сказать, несколько непонятно для окружающих:

– Да уж, частица Креста Животворящего – сила великая. И – неотвратимо наказующая.

Бояре, блин! Волчары, крокодилы, аспиды и скорпионы… Надо быть полным идиотом, чтобы лезть в кубло, которое называется княжеским двором! Они все друг с другом связаны: родство, свойствò, служба, соседство… Они в этом не то что годами-десятилетиями – поколениями! Они – в теме. Всеми фибрами, рёбрами, помороками и извилинами. По анекдоту:

– Совесть в курсе?

– Совесть в доле.

А пришелец, хоть попадун, хоть местный – пешка для жертвы. Её – выдвигают, подставляют, едят…

И не поломать, и не убежать… Хреново.

Не заметил, как и до своей усадьбы добрался. С такими-то рассуждениями – аж голова горит…

– Николай, где тут речка Хмость, по которой в Торопец ходят? Собирайтесь – завтра выступаем.

К вечеру прискакал княжеский гонец весь в пыли, кинул грамотку. Всё чин по чину: чехол красной кожи, печати вислые.

Текст, правда, так себе: «Аз, архонт русский, князь Смоленский Роман Ростиславович повелеваю тебе быть спешно в Пропойске».

Греческим титулом «архонт» русские князья частенько балуются. Мономах-то – само собой, но и остальные постоянно себя так величают. А вот что нет имени получателя… Или – послание военное, или – интимное. У меня… скорее – второе.

Наши сборы… – шито белыми нитками: на Сож к Пропойску надо идти конями, а мы лодейку наняли с местным кормщиком. «Или – пан, или – пропал» – русская народная мудрость. Здесь панов ещё нет, поэтому говорят иначе: «или – в стремя ногой, или – в пень головой». Не хочу в пень. Лучше в лодку.

Утром, разгоняя веслом дрожь от предрассветного холодка, начал у Николая географию выпытывать:

– Название у городка странное – «Вержавск». Это чего-то значит?

– Уф, уф… Когда веслом работаешь… уф… говорить тяжко. Однако… Городок меж двух озёр стоит… Одно – зовётся Ржавое, другое Проклятое. Ну не Проклятском же город звать! Уф… Мичура, а ты что скажешь? Ты ж из тех мест?

Прошедший год Терентий, управитель Аннушкиной усадьбы, набирал людей. Часть, с оказиями, отправлял в Рябиновскую вотчину. Особо гожие и особо негожие: мастера и знатоки чего-либо, или те, чьё пребывание на свободе в большом городе… было, с нашей точки зрения, излишним. По сути – почти вся дворня была заменена уже два раза.

Формируя команду в поход, взял я несколько мужиков из этого набора. Надо людей посмотреть. И их самих, и оценить правильность Терентия при подборе кадров. Вот Мичура из нынешней смоленской дворни.

«Мичура» означает – «брюзгач», «угрюмец». Здесь – второе. Молчит, смотрит исподлобья. Сам… ничего особенного: рост – средний, цвет – обычный. Как в вёсла упёрлись – стало видно: спина широкая и ручки… крепенькие.

Мичура молчал долго. Гребка четыре. Николай… ему не до того – обленился совсем, ему бы с веслом совладать вровень с остальными. А вот мне… Дело не только в нарушении субординации: младший слуга должен отвечать на вопросы старшего – быстро и радостно. По Петру Великому: «… и вид иметь слегка придурковатый».

«Меня гнетут тяжёлые сомненья»: в дворню просятся многие. Отсеять откровенных бездельников, болтунов, пьяниц и нищебродов Терентий с «дворником-воротником» могут. А вот тех, кто чуть сложнее… Мошенники, аферисты, наводчики, послухи, подсылы, соглядатаи, разведчики, шпионы, стукачи, доносчики, диверсанты, просто агенты и агенты влияния, «свои среди чужих»… Чем длиннее ряд синонимов в языке, тем чаще данный этнос сталкивался с данным явлением. На Руси насчёт засланцев… почти как у эскимосов с разновидностями снега.

У меня тоже спектр широкий: от уцелевших подельников Толстого Очепа до слуг их высокоблагородной милости светлого князя Смоленского… со всеми остановками…

Кто именно из моих людей на сторону стучит – не знаю. Пока даже стука не слышу. Но – должно быть. Просто по логике.

Ну, Мичура, придумал, что отвечать?

– Не. Я с дальше. С Поозёрья. А это… Баяли – варяги тама стояли. Ещё этого… У-ух… Олега. Вещего.

Во как! Вержавск – Варяжск? Чего только люди не придумают…

– Олег-то как раз этим путём и шёл. Потому как «Вещий». Смог пути сыскать. Погулял он в те поры… У-ух… с местными бабами славно. У нас с того времени – пол-народа Олеговой крови. После вывалился с Хмости в Днепр и селище, что на нынешней Соборной горе в Смоленске было, сжёг. А иначе, кабы он ниже на реку вышел, на что ему вверх идти да селение палить?

«Легенды и мифы древней Греции». Овидия с «Метаморфозами» да Гомера с «Илиадой» на них нет. Сплошные «гераклы» – потомки богов. С приходом христианства – героев, царей, князей…

Хотя выглядит логично. Вещий Олег шёл от Новгорода к Киеву. Правда, кто когда сжёг конкретную деревушку… как жизнь на Марсе – «науке точно неизвестно».

– Брехня. Ваши завсегда к рюриковичам в родню набивались. У Олега и женилки такой быть не могло, чтоб столько выблядков понаделать. А городок по высоте назвали. Он высоко стоит, саженей тридцать от воды, от озёр. И склоны крутые: в город лезть – как на небо. Чего-нить наверх тащить – пупок надрывать, вережаться.

Туфта голимая. «Вержа» – само по себе слово. Что-то означает. Вот только не надо сюда приплетать французское verge – полосатый. Французы здесь тоже погуляют, но позже – при Наполеоне. А слово – старинное. В здешних местах есть речка – Большая Вержа. На ней Энгельгардт сельским хозяйством занимался и свои «Письма из деревни» сочинял.

Лепят как… как филологи – на слух. Ещё один из новеньких. Имя у него хорошее – Ряха. Не в смысле – «наел», а в смысле противоположности Неряхе. Я бы перевёл – «чистюля». «Перевёл» в смысле: с русского на русский. А не в смысле: «перевёл попусту». Хотя… как получиться. Мужичок чистенький, но мутненький. Два непонятных мужичка – один сильно весёлый, другой – сильно угрюмый.

Двое из одиннадцати. Хотя должно быть 12. Двенадцатым у нас Курт. Он, конечно, годовалый, но взрослого мужика с ног валит.

Конечно, не надо было брать в город князь-волка. Народ, на него глядючи… Как при побеге Лота из Содома: соляные столбы вдоль всех дорог. Потом, естественно, хотят потыкать. Кто – пальчиком, кто – палкой. А дурни кричат: «кусикасука». Не в смысле японского языка, а в смысле – «фас». Ну и дураки. Потому как Курт работает по-тихому: без оскала, рычания, предупреждения и землекопания – просто берёт собачонку за холку и откидывает в сторону. С уже сломанным хребтом.

А так-то его и невидно – спит под банкой. Не в смысле: выпил хмельного и завалился, а в смысле: под скамейкой в носу лодки.

Лодка у нас стандартная для этих мест – плоскодонка на пять пар гребцов.

Конечно плоскодонка! А как иначе? Морская ладья варягов в 12 метров длиной и 4 метра шириной, даже пустая, имеет 0.7 метра осадки. А у верховых речушек глубина – 0.5–0.3. И перекаты на каждом километре. Пойдёшь на лодии с килем – сотрёшь киль нафиг. Да и замаешься на каждой версте перекаты килем пробивать.

Опять же – волоки.

Вот как представляет себе Смоленский волок в сер. XI века писатель 20 века Валентин Иванов в своём произведении «Русь Великая»:

«… бечевой заработок, доступный, легкий: пара лошадей тащит вверх тяжелогруженую лодью, и всего-то нужен для такого дела один паренек лет двенадцати. К тому добавить работу по поддержанию бечевника, которую делали общими силами все, кто занимался промыслом, каждый в своём месте… На берегах вместо причалов поделаны для лодей взводы, они же спуски. Два бревна концами втоплены, по-смолянски – «утоплены у воду», на сухом месте к их концам прирублены другие, далее – третьи… Изнутри ходовые бревна отглажены стругами, смазаны салом. Наставив лодью, ее за корму охватывают канатами и тянут либо людьми, либо лошадьми. Лодья идет легко до конца ходов, у которых ждут длинные дроги с такими же на них ходами… Привязав лодью, запрягают лошадей столько пар, сколько нужно, и везут по дороге спускать в Днепр по таким же ходам. Дело старинное, волоковые мастера опытные, работают споро: деньги-то получают не за время, а по ряду, им выгодно скорее от одного дела отделаться, к другому приделаться. На волоке не одна артель, не две, не три. Замешкаешься – отобьют заказчика… Артельщики, не мешкая, выволокли обе лодьи по салом смазанным ходам, наставили на дроги и повезли к Днепру. Дорога верст десять, не больше. Ее прошли пешком, разминая ноги, не спеша поспевая за дрогами… Всего от воды до воды истрачено было времени часа три… Волок – всего пути голова. В Смоленской земле сошлись главные волоки: с Волги через Вазузу в Днепр; с Днепра на Угру либо с Угры в Днепр у Дорогобужа; с Угры в Десну либо с Десны в Угру у Ельни; с Днепра через Касплю в Ловать у Усвята; из Двины Западной через Торопу у Торопца в Ловать же; в ту же Двину через Касплю. С помощью этих волоков, старых, известных, с мастерами умелыми можно проплыть-проехать во все русские земли и города и во все иноземные владенья: к булгарам, арабам, туркам, грекам, латинянам в Италию, ко всем германцам, к датчанам, шведам, норманнам, французам, – словом, здесь путь во весь белый свет».

Красиво.

Полная правда! Кроме мелких мелочей.

«Артельщики… выволокли обе лодьи…, наставили на дроги и повезли к Днепру…».

Мне бы так: нигде, ни на одном волоке нет прямого выхода в Днепр. Только – в притоки.

«Повезли»… В 19 веке маленькие лодочки возили волами на телегах вокруг Днепровских порогов. Так там – сухо! Там земля – до каменной крепости высыхает! А здесь… то пески, то глина, то болотина. Или – всё разом.

Не хочу никого обижать, но вытащить варяжский драккар или кнорр на песчаный обрыв Касплянского озера… Не, сдуру можно и хрен сломать. Но на Днепровских порогах похожие кораблики не на берег тащили, а по воде пускали. Даже с риском разбить о камни.

Бечевник… Тут никто «Святую Русь» с «Доброй Старой Англией» не перепутал? С «Милой Голландией»? С «Прекрасной Францией»? Это там – каналы.

А у нас… У нас снег идёт! Потом – лежит. Потом – тает. В.Д. Иванов родом из Самарканда, там – арыки, мог и не знать.

Высота подъёма воды в половодье даже в этих лесных местах, где снег сходит медленнее, чем в открытой солнцу степи – 6-10 метров.

«Где талию делать будем?». В смысле – тропу для пары лошадей. По сухому? По гребню борта речной долины? А какой длины нужен канат? От края долины до русла? А изгибы русла в границах речной долины? Канат на всю ширину долины? У Каспли, например, долина от 300 метров до трёх километров. Так что здесь таскают: лодку или три версты верёвки к ней?

Речка – не канал, русло – серпантином. Из-за которого лодка должна временами идти едва ли не поперёк долины.

Это хорошо, если русло поворачивает к лошади. К тому чудаку, который думает, что «бечевой заработок, доступный, легкий…». Но столько же поворотов есть и в обратном направлении – от упряжки. И чем ты на таком участке тащить будешь?

«К тому добавить работу по поддержанию бечевника, которую делали общими силами все, кто занимался промыслом, каждый в своём месте…».

Убиться и не жить! Бечевник – сотня вёрст! На которых, помимо собственно тропы, по которой идут лошади, где нужно засыпать ямы, перекинуть мостки через промоины и овраги, убрать бурелом… нужно ещё вырубить кусты между гребнем долины и руслом. А растут там ива, да осина, да ольха. Быстро растут.

Для понимания разницы в ощущениях местного жителя и пришлого горожанина вспомним Энгельгардта:

«Когда я два года тому назад приехал в деревню, то первую же весну разливом реки у меня промыло плотину и так испортило дорогу, что я, как петербуржец, думал, что по ней и ездить нельзя. Конечно, я скоро убедился, что можно ездить по всякой дороге, потому что если нельзя проехать в телеге, то можно проехать на передке, – весною обыкновенно крестьяне ездят на тележном передке, на ось которого ставится небольшая корзинка, – а верхом или пройти пешком всегда можно; но тогда, когда я был еще внове, услыхав, что староста предлагает проезжему помещику, который желал перебраться на ту сторону реки, переехать на нашей лошади верхом, причем убеждал, что это совершенно безопасно, потому что лошадь умна, осторожна, привычна, знает дорогу и переплывет где глубоко, – я был крайне смущен и порешил, тотчас, как спадет вода, поправить дорогу и заделать прорву в плотине».

Что для местного – «дорога»: пройти же ножками можно! – то для купца – бездорожье: упряжка в несколько лошадей, с тяжелогруженой ладьёй на прицепе – не пройдёт.

Профессоров Петербургского университета здесь ещё нет, заделывать прорвы – некому. А новогородцы – сами такие же. Тысячу лет(!) они бились об Волховские пороги.

«Приблизительно две трети общего падения Волхова от Ильменя до Ладоги приходится на девятикилометровый участок Гостинопольских порогов, где река стремительно мчалась вниз при высоте отвесных берегов в 30 метров.

Именно наличие в низовьях Волхова порогов – едва ли не главная причина возникновения Старой Ладоги».

Если кто забыл: именно в Старую Ладогу изначально призывали Рюрика. Именно из-за этих каменюк в реке и пошла «рюриковизна» по Руси.

В 19 веке на этих порогах тонуло 5–6 судов. Каждый год! И – ничего. «На всё воля божья». Потребовался Ленин, чтобы написать – «Волхову быть». И – сделать. В условиях Гражданской войны и послевоенной разрухи – 10 лет.

«Все, кто занимался промыслом…». А конкретно?

Ну что за псевдо-аристократический подход?! Типа:

– Эй! Человек! Как тебя там… сходи и сделай…

Хлопуша у Есенина кричит:

 
   «Проведите, проведите меня к нему,
   Я хочу видеть этого человека!».
 

«Я хочу видеть этого человека!» – который это дело делает. Объясните – почему? Из страха, за жалование, в ожидании прибыли, в надежде на царство божие…? Кто этому человеку ставит задачу, указывает фронт работ, составляет график исполнения, контролирует результат, отрабатывает нештатные ситуации…

– Экие мелочи! Само сделается… мужички там… сами собой… «шнурки» у меня смышлёные… не об чем беспокоиться…

«Нет мотивации – нет продукции». Ну это ж все знают! Так почему не применяют знания к реальности?

Ну-ка, делаем «умственный эксперимент».

Вот живёте вы в версте от железной дороги. И занимаетесь, очевидно, по аналогии с В.Д. Ивановым – «железнодорожным промыслом». Типа: стоите на бугре и показываете проезжающим голую задницу. Потому что никакого другого удовольствия или, там, прибыли от них – у вас нет.

А вот вред от лодейщиков на реке быть может: луга потопчут, рыбу половят, дерева порубят… Да и тебя самого… за холку и в лодку. Сперва под плетью задарма на вёслах наломаешься, потом гречникам – двуногим эквивалентом десятка коров пойдёшь.

Похвастался голой задницей, явил миру храбрость и остроумие свои и – бечь быстренько! А то ведь озлобятся и, не дай бог, на берег сойдут. Тут такой промысел пойдёт… Уже не волоковый, а божий.

Можно сделать бечевник понизу. Вдоль русла. Очень даже хорошо: канат короткий, тропа вместе с руслом поворачивает, эпюра сил правильнее – вверх тянуть не надо…

Ага. И – в морду. Потому что вдоль русла идут заливные луга.

Русская народная мудрость: «где ольха, там сена вороха». И топотать по ним – никто не позволит.

Каждую весну нижний бечевник будет заливать. Потом его надо ремонтировать и чистить. Кому надо? Купцу, который за тысячу вёрст живёт? Чудаку с малолетними мозгами, который тоже за сотню вёрст проживает?

В 18 веке прусский король запретил ремонтировать дороги у себя в королевстве. От чего в стране образовалось множество постоялых дворов и придорожных кузниц. Которые платили налоги в казну. Потому как повозки ехали медленно и часто ломались.

А ещё таким образом повышалась обороноспособность королевства: любая вражеская армия застревала в прусском бездорожье.

Русские мужички не глупее прусского короля. А уж ломать спины, чтобы кто-то, за сотню вёрст, получил лишнюю серебрушку… «ищи дурака» – русское народное пожелание.

И ещё одно: «На волоке не одна артель, не две, не три. Замешкаешься – отобьют заказчика».

Не-а. Сегодня ты – «отбил заказчика», завтра тебе соседи – почки отобьют. Заказчик – как та снежинка: «была и нету», а с людьми надо жить. А то тебе при ежегодной жеребьёвке наделов община даст в покос кустарник:

– Так ты ж у нас шустрый! Вот и попрыгаешь. С косой вокруг кустиков.

«Естественная монополия» на волоках складывается… естественно. Работают-то местные. Соседи, родственники. Конкурировать с роднёй?! Ты сегодня у шурина клиента увёл, ночь жена в подушку проплакала: ей проигравшие в… конкурентной борьбе – все свои… эмоции высказали. Завтра тебе на стол такие помои подадут…

– Кушай дерьмо, миленький. Нет? А чего ж ты сам гадости людям делаешь?

Пришлых артельщиков… Да их и на двор не пустят! Ни корма, ни крова, «лесу им – ни прута».

Конкуренция есть не между артелями на волоках, а между разными путями. Но и тут выбор не столько в ценах, трудах, сроках, сколько в головах лодейщиков: оторвут или нет.

Похоже, поэтому восточный ход и процветает. Устье Каспли западнее – на границе трёх земель: Смоленской, Полоцкой и Новгородской. На границе всегда не слава богу: или война, или разбой. А восточный ход идёт через Торопец аж до Ловати только по Смоленским землям. Под одним хозяином, пока он в разуме, ходить безопаснее.

– Левые – суши вёсла, правые – навались. Поворачиваем, Хмость.

С довольно широкого Днепра входим в ещё более широкое болото. Из воды торчат какие-то палки, кусты… Полоса чистой воды постепенно сужается, и вёрст через пять идём уже по нормальному руслу.

– И долго нам так ещё?

– Греби боярич. Сам на вёсла напросился. Ещё сто вёрст. С гаком.

Гребу. «Эх раз, ещё раз, ещё много-много раз» – наше исконно-посконное занятие.

Можно, для забавы, пересчитать гребки в вёрсты. Ежели, к примеру, считать гребок за 4 метра хода, то получается… много. А ежели за 10 метров – то меньше. Но всё равно – дофига. Ежели считать гребок в 2 секунды, то получаем на сотню вёрст часов 14. Непрерывной… гребли. Штатный вопрос: кто такой «гр»? Штатный ответ: гражданин. Который исполняет свой гражданский долг: выгребает. Или – угрёбывает.

Вроде бы, можно к ночи до волока дойти. Но считать надо, наверное, вдвое. И интересно: велик ли «гак»?

Течение слабенькое, вниз почти не сносит. Это радует. Но дальше речка станет поуже, придётся убрать вёсла и идти на шестах. По этим… лукам речным. Это тревожит.

Шесты у нас запасены – пойдём в два шеста. Это хорошо – остальные уставать не будут. Можно сменами, без остановок на берегу…

Но очень хочется знать: а велик ли там, в конце – «гак»?

Нудное, однообразное занятие. Весло опустил, «навалился». Хотя правильнее – «отвалился». Весло тянут более всего спиной, откидываясь, «отваливаясь» назад. Весло поднял, перекинул вперёд, снова упёрся. Точнее – «утянулся».

Говорят, где-то во Вьетнаме на Меконге есть какой-то народ, который гребёт не руками, а ногами. Может мне какой «ногогрёб» спрогрессировать?

Совершенно потерянное время. Ни поговорить, ни почитать, даже – не подумать толком.

Мономах в своём «Поучении» пишет:

«Если и на коне едучи не будет у вас никакого дела и если других молитв не умеете сказать, то «Господи помилуй» взывайте беспрестанно втайне, ибо эта молитва всех лучше, – нежели думать безлепицу, ездя».

Умный мужик был, много по Руси мотался, знал, что от «бездумья» люди дохнут.

Не он один. Артур Кларк, «Лунная пыль»: «скука убивает не менее гарантированно, чем неисправный воздухопровод. Только медленнее».

Мне взывать беспрестанно: Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй… – задалбывает. Лучше я какую «безлепицу» подумаю.

Например, об этом, совершенно повсеместном, «загребущем» занятии. Почему попаданцы академической греблей не занимаются – не знаю. А мне бы чего тут… уелбантурить? Банки-сидения на колёсиках? Поломают же… но попробуем. Выносные уключины… Аналогично. Рассадка… Загребные, которые на правом весле, должны быть на 5 % мощнее левых, баковых. Это чтобы лодка не вихляла. Но как «поймать» 5 %? Да и надо ли? У нас и так – сплошное вихляние. То поворот русла, то мель, то коряга… Кормщик уже не сидит – стоит, чтобы лучше под носом видеть. Под носом лодки, естественно.

Ага, а вот теперь ему ничего не видно – Курт вылез. Вылез на нос лодки и оттуда зевнул в лицо кормщику. И кормщик у нас стал сидящий. Хорошо, что не ныряющий.

– Курт, слезь. Иди ко мне под лавку.

Умная зверюга. Ежели бы у нас князья-люди были бы такие же умные как князь-волки – на Руси давно бы коммунизм наступил. Потому как «по способностям» – он сам работает. В удовольствие. А по потребностям – я даю. А больше ему не надо.

Волчицу-то ему ещё рано, а корм, кров и развлечения у меня есть. Исполняет сотню команд, лазает по деревьям, ловит мышей… А главное – понимает. Меня понимает! Хоть кто-нибудь здесь меня понимает!

Я в эту зиму свисток «молчаливый» сделал. Ну это ж все знают! Ультразвуком свистит. Я – не слышу, и никто не слышит. Только собаки воют, кони шарахаются… и Курт прибегает. Ты куда прибежал, волчара? Ноги мне босые греть? А что я этими ногами при гребле в днище упираюсь – не подумал? Поломаю тебе чего-нибудь. Рядом ложись.

Интересно: а можно собак к гребле приспособить? Индейцы на них вьюки вьючили, эскимосы в упряжки запрягали, ацтеки и корейцы просто кушали… Может какое колесо уелбантурить? Типа беличьего. Как на яхте «Беда» капитана Врунгеля?

Что-то мои спутники притихли. То болтали-балагурили, а то скисли. Мне-то пофиг – я же генномодифицированный. Сухану – тоже. Он же хвостиком ходит – натренировался, за мной бегаючи. А вот Николай… брюшко наел. Сегодня точно похудеет. И Терентий похудеет. Так-то он отъелся, окреп с тех пор, как я его купил. А вот мышцы… а зачем боярскому тиуну мышцы? Дворне морды бить? Так это не труд, а забава. Ручки мягонькие, кожа нежненькая. Сегодня волдырями кровавыми пойдёт. Ивашко отдуваться перестал, по берегам посматривать начал. Он сегодня не только похудеет, но и запор свой победит. Согнуться-разогнуться часами… такой эффективный массаж всех внутренностей получается! Ряха сперва всё случаи из жизни рассказывал, а теперь притих. Мичура покрепче оказался, но тоже – только отфыркивается, когда пот глаза заливает. Выдохлись ребятки мои с отвычки. Слабаки.

Можно возгордиться, можно пяткой себя в грудь постучать: во какой я выносливый! А можно подумать: загоню людей – дела не сделаю.

– Эй, кормщик! Приглядывай место на берегу, станем на полчасика.

– С чего это? Нам ещё гребсти да гребсти.

– Давай, дядя, к берегу. Волки с борта писать не умеют.

Вот так правильно: не по усталости людей, а по нужде божьей скотины. Никому никакой обиды.

Если лошадь под подкову в копыто камешек поймала – она ж тебе не скажет. Она просто будет хромать. Так и многие люди. А потом что? На хромой кобыле – далеко не уедешь, с больными людьми – серьёзного дела не сделаешь.

Странно мне: многие попаданцы как-то используют аборигенов, как-то их применяют для достижения своих целей. А вот то, что для этого нужно туземцев понимать, видеть их болячки, особенно – не сказанные, заботится об аборигенах… мимо.