Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

Мда, Достоевский, «Братья Карамазовы», завязка одной из линий. Только я не Митя Карамазов. Это для него:

«Главное, то чувствовал, что «Катенька» не то чтобы невинная институтка такая, а особа с характером, гордая и в самом деле добродетельная, а пуще всего с умом и образованием, а у меня ни того, ни другого».

А я-то…! А у меня-то…! И того, и другого хоть… ешь!

Но нахрена я в это дело лезу?! У меня что – других забот мало?! Вот только достоевщины мне тут… Ассоциативный кретинизм? Мне все эти страсти с душевнобольным надрывом… Особенно – сейчас. И кто меня за язык тянул?! Может, как-то… обойдётся?

 
   «Нельзя не пожалеть,
   Что с этаким умом…
   – Нельзя ли пожалеть
   О чём-нибудь другом?».
 

Как я понял из бесед с туземцами, Княгина горка над Проклятым озером была местом чисто девических прогулок с целью вознесения молитв о добром муже. Связь между христианской молитвой о ниспослании счастливой семейной жизни и судьбой языческой княгини, похороненной живьём, казнённой мужем столь страшным образом за блудливость… Фокусы массового сознания вообще, и женского – в частности, не раз оставляли меня в недоумении.

Пара часов проведённых нами в лесу на древнем могильнике, казались попусту потраченным временем. Но это была необходимая пауза: остальные игроки тоже должны были сделать свои ходы.

Из посада не видать, а с воды хорошо просматривается подход к воротам Вержавского детинца. Далековато, но можно углядеть фигуру Ряхи, спускающегося от крепости в компании нескольких штатских. А топают они… всё правильно – в сторону нашего постоя.

На постое вкусно пахло готовящимся обедом.

– Все на месте?

– Все. Только вас ждали. Давайте к столу.

– А Ряха где?

– Только пришёл. На кухне крутится – хозяйке помогает.

Пока руки помыли, пока расселись, молитву застольную прочитали… Ряха туда-сюда суетится, миски подаёт, хлеб нарезает… Тут за стенкой характерный звук: выворачивает кого-то. Рвёт кого-то аж в захлёб. Я человек не брезгливый, но под такой аккомпанемент щи хлебать… Хоть бы и с мясом…

Хозяйка подскочила. Слышу на улице:

– Сынок! Да что ж с тобой такое? Съел чего?

А в ответ «бу» да «бэ». По звуку можно определить – уже желудочный сок пошёл.

– А ну стоп! Ложки положить! К еде не притрагиваться!

Я на Ряху смотрю – он на меня. Как я начал улыбаться… по-волчьему… так он и кинулся. Бежать в двери. Но… мордой в стенку. Я же не зря своих ближников на скорость реакции тренировал. А Ноготок всегда специалистом был. По апперкотному предотвращению побегов.

Кляп, мешок, подвал… У хозяина там – кадки пустые из-под капусты стоят. И мы между ними. Что характерно: никакого шума-пыли, крика-мордобоя. Вот прошли трое-четверо мужичков по двору из поварни в погреб. И – ничего. И это хорошо, потому что на соседнем дворе крутится компания кое-каких как бы тамошних гостей. Как бы приватного вида. Хотя госслужбой от них на версту несёт.

Вам никогда яйца досками не зажимали? Я не про пасхальные. С последующим усилением давления путём закручивания верёвки? Тогда вам Ряху не понять.

Со стороны глядя скажу: известная пытка инквизиции с наложением верёвочной петли вокруг головы и последующей закруткой, даёт очень сходный эффект. В части вылупления гляделок. И что характерно – тихо. Поскольку во рту – кляп. А чего нам его брехню слушать?

Ноготок верёвочку крутил, пока подопечный не обделался. Как свежим дерьмом потянуло, так и кляп вынули.

– Ну вот – это так, для разминки пальчиков перед работой. Теперь ты сказываешь, чего спросят. Или не сказываешь. Тогда я делом займусь.

Эх, Елицы тут нет – она такие вопросы задаёт! А я, увы, только по самым очевидным вещам.

Да, служил у казначея. После ушёл к купцу-суконщику. Потом с новым хозяином разругался, стал назад проситься. Казначей и посоветовал ко мне в службу. Доносил и пересказывал. Что сюда иду – казначей не знает, но Ряха в курсе особой любви здешнего посадника и смоленского казначея, и её закрепления в форме предстоящего «породнится». Да, сегодня сбегал и посаднику донёс.

Посадник сперва отнёсся к новости пренебрежительно, но, подумавши, озаботился.

Можно было просто послать стражу. Но у меня, это Ряха видел на Бобылёвском волоке – княжеская грамотка. Да и боярский сын – не лодочник мимопроходящий, просто за «не по ндраву» – в поруб не кинешь. Опять же – в команде бойцы. Будет свара – быть крови. А потом шум, разговоры…

Другой вариант: ночью людишек моих на подворье вырезать – тоже не хорош. Громко будет, «разбойники в самом Вержавске, у посадника под носом, людей торговых режут!»… Некрасиво.

Сыскался, однако, вариант, о котором я даже не подумал.

«Красиво», по мнению посадника, потравить пришлых зельем. А как попадают – придёт невеликая группа особо доверенных. Быстро придёт – с соседнего подворья. И недотравленных… успокоит. Кого прямо на месте, кого – в посадниковом порубе уже в процессе розыска и сыска. «Не дожил бедняга до светлого дня. Помер от слабости да болести. На все воля божья».

Но я же, факеншит, дерьмократ! Меня ж гады-большевики с детства выучили, что пайку под одеялом в одну харю схавывать – неприлично. Вот мои люди и скинулись припасами с хозяином. Общий обед на всех присутствующих. А хозяйский мальчонка углядел, да и попробовал. Прямо из общего котла, горяченького.

«Горяченькое» получилось – «аж до слёз». Его матери. Она сейчас в хлеву с мужем сидит, головой в стенку молотит, в рот платок набивает. Чтобы не кричать, не выть по сынишке покойному в голос. Я не велел тишину рушить.

Особая новость в том, что по волости, по Вержавлянам Великим ходит князев окольничий по своим делам. Вроде, через день-два-три должен быть здесь. Это Ряха в детинце услыхал. А я-то и не знал. Афанасий, может, не просто так меня спешно погнал…

Теперь вопрос о закреплении доказательной базы: тащить Ряху в Смоленск? А его показаний достаточно будет? А то скажут: Ванькин слуга, врёт – как хозяин велел. А в застенке… скажет – что дознаватель спросит. Опять же: он рассказывает о ему известном. Ни о «круговращении» княжеского серебра, ни о судьбе Афанасьего человечка… Ничего.

Вот я потащу его, три раза эти «сто вёрст с гаком/без гака», а в конце «пшик»? Тогда мне лично – «бздынь».

Дёрнул Терентия:

– Возьми бересту да запиши показания. Даты, места, суммы, имена. Отдельно – по его службе у казначея. Особо – по связям с чтецом епископским. По разбою да душегубству посадниковым. Душегубство должно быть – народ-то видит. А деньжищи здесь такие крутятся – маму родную зарежешь. Поспрашивай.

Хороший мальчик. Но домашний. Интеллигентный. Как Ноготок начал щепочки стругать, да подопечному объяснять – куда он их ему вставит, Терентий весь белым стал. Ничего, привыкнет. Это тебе не горничных за попки щипать, да лакеям оплеухи раздавать. Попал к «Лютому Зверю» – сам зверем станешь.

День постепенно перетёк в вечер. У нас ничего не происходило. Людей своих, кто свободный, отправил спать. Тихо, жарко. Только Николай, вышедший по нужде, глянул через забор на озеро и удивился:

– А «дыровёрт»-то, на лодейке-то, шибко так вдоль берега. И куда бы это он?

Куда надо. Меньше знаешь – крепче спишь. Спи, Николай, фиг его знает – чего с нами ночью будет.

Время тянется, солнце нехотя опускается, коров прогнали, рыбаки на берег вернулись, вороны собрались в здоровенную стаю и улетели ночевать за озеро, на могильник, сумерки начинаются…

Едва начало смеркаться – у соседей не выдержали нервы. Один сунулся в ворота. Типа:

– А вот не найдётся ли у добрых людей…

– Пшёл нах…

Чарджи у ворот вся эта тягомотина так утомила… Не открывая глаз, он начинает тянуть саблю из ножен. Любопытствующий мгновенно исчезает. И лезет любопытствовать с другой стороны забора. Идиот…

Интересно наблюдать за Куртом. Вот он лежит в теньке и спит. Проснулся. Но не двигается. Только глаза и уши. Потом поднялся и потрусил. Неспешно так. А вот за амбаром что-то мявкнуло. Человеческим голосом. Сходить посмотреть? Жарко, томно, лениво… А уже и не надо: из-за амбара на четвереньках, прижав нос к земле, выползает ярыжка. А рядом идёт Курт, приставив морду к шее бедняги и изредка порыкивая.

– Ноготок, принимай следующего.

– Да откуда ж они лезут?! А у этого чего спрашивать?

– А чего хочешь. О житье-бытье, о неприглядном и асоциальном в здешней местности… Пущай он гадостей каких-нибудь по-рассказывает. А нет – мы его князь-волку скормим. Скотина-то у нас – не кормленная.

Терентий тяжко вздыхает и идёт искать ещё бересты для протокола допроса.

Кто это выдумал, что детектив – остросюжетно, динамично, захватывающе…? Тоска. Ждём. Ждём неизвестно чего. Ждём хода противника… Который должен дать однозначное подтверждение воровским наклонностям здешнего «хозяина жизни».

Посвежело и я перебрался в дом. Кажется, даже начал придрёмывать, как вдруг Курт вскидывает голову, отворяется дверь и – предо мною… Катерина Ивановна.

Вот блин… Не пронесло…

Не по Достоевскому. У Федора Михайловича девушку никто не видел. У меня… За её спиной стоит Ивашко и виновато сообщает:

– Тута… это… девка с… с девкой. Сильно к тебе просятся.

– А вторая где?

Из-за плеча Ивашки выглядывает испуганная мордашка Агафьи.

– Отошли людей прочь.

Катерина стоит на пороге, прямо глядит на меня, тёмные глаза смотрят решительно, дерзко даже, но в губах и около губ, вижу, есть нерешительность.

– Мне роба сказала, что ты дашь серебра, если я приду за ним… к тебе сама. Я пришла… давай деньги!

Не выдержала, задохлась, испугалась, голос пресёкся, а концы губ и линии около губ задрожали.

12 век – не 19. Три сотни гривен – под пуд весом. Это тебе не казначейские билеты, которые нежная девушка-институтка может и в корсажик засунуть. При крупных денежных сделках в «Святой Руси» обязательно присутствует специфический персонаж: грузчик по серебру.

Поэтому со служанкой пришла. И то, что она Агафью не сестрой, как у Достоевского, а рабыней называет – разница эпох. Ежели здесь всякую… батюшкой-дедушкой-дядюшкой сделанную – сестрой называть – так и пороть некого будет!

«Обмерил я её глазом. Красавица. Красива была она тем в ту минуту, что она благородная, что она в величии своего великодушия и жертвы своей за отца. И вот от меня она вся зависит, вся, вся кругом, и с душой и с телом. Очерчена».

У Мити Карамазова вынесло мозги. От вдруг привалившей власти над человеком.

Увы вам, я – не Митя. Рассуждать о том, какой я весь из себя злой клоп, мерзкий скорпион и ядовитая фаланга – мне не свойственно. Я это и так про себя знаю. И вообще – все так живут.

Там, где Достоевский видит пример самопожертвования благороднейшей души, я вижу попытку укрывательства казнокрада и покрывания убийцы. А ещё – беззастенчивую эксплуатацию широких народных масс и эгоистическое стремление спасти свой, аномально высокий для здешнего «святорусского социума», личный уровень потребления.

Батя её – вор. Причём самого наипоганейшего типа. Выдавливая из крестьян серебрушки, он использует для этого государственный налоговый пресс, государственную систему управления. Использует иллюзии людей в части патриотизма, преданности государю, их стремление к законности, порядку. К – «жить нормально».

Грубо говоря, люди скидываются на общее дело, на общие нужды. А он «общее» – превращает в своё частное.

На этом ворованном – вырос сей прекрасный, едва ли начавший распускаться бутон. Полный девической невинности и чистоты… Великолепно применяющий обширный набор грубых ругательств. Набитый собственным изначальным, прирождённым, с пелёнок взлелеянным, превосходством над всяким простонародьем, смердством, быдлом… Над народом русским. Воспитанный в сословной спеси: в боярской гордости, «в величии великодушия и благородства». У крестьянок этого гонора нет – им надо работать, им надо кормить детей, крутить эти варварские ручные мельницы… И – платить налоги. Которые потрачены, в том числе, на выращивание вот этого… «тюльпана в юбке».

Эта девица – «кровосос второго порядка». Она – из бенефициариев воровства. Она существует и процветает за счёт своего отца. Который казнокрад и махинатор.

Почему Фёдор Михайлович, при всей своей любви к морализаторству, к возвеличиванию православия и русского народа, весьма нейтрально относится к казнокрадству? Которое и состоит в обворовывании именно русских православных? Не знаю…

Не думаю, что Катерина – непосредственная соучастница сделок папашки, но её существование, образ жизни, внешность, осанка, здоровье, тряпки и украшения… – от краденного.

Теперь, когда возникла опасность, что прежнее безбедное существование прекратиться – она кинулась его спасать. Себя – прежде всего. Ну, и папеньку своего, как неиссякаемый источник всякого «вкусного и сладкого». Включая «выгодную партию» – брак со старым мерзким казначеем, гарантирующий дальнейшее «благородное» существование.

Впереди у Катерины Достоевского по логике и обычаю – нищета и бесчестие, прозябание в приживалках и беспросветная борьба с нуждой. А у здешней Катерины ещё хуже.

В «Святой Руси» по таким делам идёт полная конфискация имущества с продажей в рабство всех «чад и домочадцев». Впереди – рабский ошейник и поротая спина. Очень прямая, стройная, благородная девичья спинка. Поротая плетью. Она перспективу такую, хоть бы и не осознанно, интуитивно – чувствует.

Вот, ухватившись за совершенно глупую мою фразу, навеянную лишь идиотским ассоциативным кретинизмом, она углядела здесь возможность вывернуться. «Прикрыть свою задницу». Стандартным женским способом – своей «передницей». Поработать проституткой. Отдаться за деньги, за очень большие деньги. Хоть – кому, хоть – «клопу злобному», хоть – «скорпиону ядовитому». Лишь бы заплатил.

 
   «Теперь ты украшение стола
   И тысячи твой стоит туалет
   Любой, кто заплатил, имеет все права
   Лишь мне с тобой встречаться смысла нет».
 

Шлюха, но с капризами.

«И вот вдруг мне тогда в ту же секунду кто-то и шепни на ухо: «Да ведь завтра-то этакая… и не выйдет к тебе, а велит кучеру со двора тебя вытолкать. «Ославляй, дескать, по всему городу, не боюсь тебя!».

Взглянул я на девицу, не соврал мой голос: так конечно, так оно и будет. Меня выгонят в шею, по теперешнему лицу уже судить можно».

Едва минует угроза огласки папашкиного преступления – я стану «нонгратой». Которого, при всяком удобном случае – надо пришибить. А если я мявкну, типа – «ославлю девушку», то посадник, в соответствии со статьями «Русской правды», своей властью так взыщет…

«Закипела во мне злость, захотелось подлейшую, поросячью, купеческую штучку выкинуть…».

Глава 262

Нет, ребята, врать не буду. Пьеса, может, и похожа, да персонажи иные. Я – не Карамазов.

– Раз пришла – раздевайся.

Она вздёрнулась. Как от удара плетью. Носик ещё выше задрала. Платок потеребила. Страшно ей. А я улыбаюсь. Не, не по волчьи! Я ж её грызть не собираюсь! Так только… дырочку проколупаю. Улыбочку делаем соответствующую. Похотливо-многообещающую.

Вообще-то, мужчины в этой фазе прелюдии всегда очень много чего обещают. Много больше, чем смогут. Взрослые женщины это знают и автоматически делят на два, на четыре, на восемь… Но эта-то – ещё не в курсе.

– Изволь серебро показать.

Храбриться, дурочка. Твёрдость характера демонстрирует. Тебе бы бечь отсюда надо быстренько, а не понты кидать. Я ж ведь не только тельце твоё, на боярских перинах взлелеянное, оттрахаю, но и душу твою, жизни ещё не пробовавшую, отымею.

– Вот.

Я пнул ногой мешок, в который убрал пояс от скотника. Развязал горловину, показал кармашки с гривнами и ногатами.

– Три сотни кунских гривен. Пересчитывать будешь?

Она заворожено смотрела на мешок серебра. У её папашки в обороте в разы больше, но, столько сразу – она не видела.

Нет, ошибся. Дело не в завораживающем зрелище кучи серебра, дело в её надежде избежать необходимости исполнения обещанного. В гибели этой надежды.

До этого момента «исполнение подвига самопожертвования» представлялось ей чем-то отдалённым, умозрительным. «Может, и пронесёт». Даже если и не пронесёт, случится, то как-то… обобщённо. «Вот я – до, вот я – после». Уже – героическая.

А вот детали, подробности, проза жизни… «Как тут ходят, как сдают»… Сдают-ся.

У неё задрожали губы, она даже сделала шаг назад. Но я не пошевелился.

Конечно, если я сейчас начну «исполнять первую скрипку» – предлагать, направлять, уговаривать… как обычно для меня при общении с женщинами… Она по-сопротивляется, по-отнекивается, но не сильно. Потом соблаговолит позволить. Уступит, потерпит.

Нет, Катюха, надумала поработать проституткой – работай. «Сама-сама».

Пока я затягивал горловину мешка, она успела собраться с силами. Снова прежнее высокомерное, презрительное выражение на лице. Только глаза подозрительно блестят. Как от слёз.

– Ладно. Давай сделаем быстренько, что тебе там надобно, и я пойду. А то батюшка хватится – пошлёт стражу искать.

Это ты так угрожаешь? Забавно.

– Раздевайся и ложись.

Я задвинул мешок под лавку, сам уселся на лавку, подпёр щеку ладонью и радостно улыбнулся. Ну, я уже занял место в зрительном зале. Давай, подымай… занавес.

Под моим заинтересованно-раздевающим взглядом она снова смутилась, покраснела, начала теребить кончики платка. Потом лицо её окаменело, зубы сжались, взгляд уставился в стену выше моей головы. Она начала срывать с себя детали одежды.

 
   «Вы помните,
   Вы все, конечно, помните,
   Как я стоял,
   Приблизившись к стене,
   Взволнованно ходили вы по комнате
   И что-то резкое
   В лицо бросали мне».
 

Почти по Есенину. Так, мелочи: не «стоял» – а сидел, не «ходили» – а стояла, не «в лицо» – а на лавку.

Она нервно, резко, отшвыривая тряпки за спину, на лавку у двери, где стояло ведро с водой.

Впрочем, «деталей» на русских девках – немного. Пара платков, летник, поясок… Остановилась, замерла в растерянности. А дальше?

– Куда? Ну… Куда лечь?

– Рубаху сними. И ноговицы.

Вся вздрогнула, посмотрела пристально секунду, страшно побледнела, и вдруг, ни слова не говоря, не с порывом, а мягко так, глубоко, тихо, склонилась вся, и, подхватив подолы обеих, надетых на неё рубах, выпрямляясь, вздёрнула их над головой.

Решительность жеста была несколько испорчена косой – рубахи зацепились у Катерины на голове и она, сначала зло, а потом уже просто панически, почувствовав себя вдруг полностью беззащитной, связанной, голой передо мною, даже и не видящей ничего, пыталась выпутаться, дёргая одежду.

Красивое зрелище. Такой каскад тело– и тазо– движений – такого тела… и такого таза… – радует взор.

Озлобленное фыркание перешло в жалобный скулёж, когда я не смог подавить своих инстинктов.

Нет-нет! Это не то, про что вы подумали! Просто у меня, ещё из первой жизни, есть инстинкт: если женщина раздевается – ей надо помочь. Лифтёром никогда не работали? Я не в смысле подъёмного механизма.

Но стоило мне подойти и коснуться её пальцев в запутавшейся одежде, как она ойкнула и резко присела, пытаясь закрыть задранными локтями всё своё тело.

– Ну, ну. Не дёргайся. Сейчас распутаю.

Отцепил тряпки от заколки в волосах, откинул подол с лица, чуть придержал за темечко. Она сидела на корточках и на меня, снизу вверх, смотрели огромные, в полутьме плохо освещённой избы, тёмные глаза. Растерянные, испуганные, молящие… Щенячьи.

Бедная девочка. Зачем я её мучаю? На кой чёрт мне эта достоевщина с карамазовщиной? Да, она хороша собой, но каких-то особых страстей… Да и вообще, какие могут быть сильные страсти у взрослого, не сильно глупого полувекового «мужчины со средиземноморским загаром» к сопливой малолетке?! «А поговорить?» – не получится. «О чем мне с тобой трахаться?».

Но эта картинка с взрослым мужчиной и несовершеннолетней девушкой, почти ребёнком, просуществовала только в моём мозгу и только пару секунд. Потом Катерина рывком выдернула голову из-под моей ладони, встала и, хоть и была пунцово-красной и автоматически прикрыла свои грудки локтем, но вздёрнула нос. Прерывающимся злым голосом спросила:

– Ну! Долго ты ещё телиться будешь? Показывай – куда лечь. И покончим с этим.

Мираж из образов, эмоций, оценок и стереотипов 21 века – развеялся.

Всё как обычно: вокруг «Святая Русь», нормальное средневековье. Передо мной – не юная нежная девушка, а гордая аристократка. Абсолютно уверенная, что ей все вокруг должны. И презирающее окружающих за это отношение долженствования.

Не ребёнок – вполне взрослая женщина, прожившая уже почти половину здешней женской жизни. Готовая, морально и физически, принять на себя роль хозяйки большого боярского дома, замужней женщины, боярыни. Ввязаться в околокняжеские интриги, терпеть, а может, и полюбить, так, как это слово здесь понимают, старого мужа, крутить им, как своим подолом… Прикрыть, отмазать отца-казнокрада. Использовать ворованное к собственному удовольствию. Возможно, и самой поддерживать, принимать участие в этих играх. Наплодить и взрастить следующее поколение таких же… «пиявок». Прирождённая «хозяйка жизни».

Да и я для неё – не человек, не «муж добрый», а «купчик мутный» – набродь плешивая, безродная, сопливая, мимопроходящая… с деньгами. Хорёк вонючий с претензиями.

Остаётся соответствовать ожидаемому публикой образу:

– Вон, с лежанки, подстилку на землю скинь, да расстели пошире.

Злоба во взоре сменилась недоумением:

– Чего? Постель стелить не умеешь? Не боярышни это дело? Так может – Агафью позвать?

Только головой мотнула. Не хочет. Хоть что-то человеческое ещё есть – служанки стесняется, стыдно ей.

Катерина рывком сдёрнула комковатое лоскутное одеяла на пол, начала, ползая на четвереньках, растягивать его поудобнее. Как вдруг, вспомнив обо мне, взглянула через плечо, ойкнула и прикрыла ладошкой попку.

– И долго ты так стоять будешь? Я-то до утра совершенно свободен.

Прежняя манера: остановившийся взгляд, устремлённый прямо перед собой в стену, плотно сжатые, аж до судороги, челюсти, резкие, отрывистые движения. Но вид… с этой стороны… ракурс, так сказать… Может, я преувеличиваю насчёт важности «А поговорить»? Пожалуй, на разик меня и так хватит. Или – на два… Или – на три…

Девушка, сохраняя прежнее кирпичное, каменно-красное, выражение лица, легла на спину солдатиком. Вытянула вдоль тела руки, плотно сжала ноги. И крепко закрыла глаза. Но привычка подгонять и указывать вбита накрепко:

– Ну. Или ты только поговорить горазд?

Интересно, и как она это себе представляет? В такой позиции…

– Не нукай. Целка-понукалка. Ты меня ещё этому делу учить будешь! Повернись поперёк, подушку сунь под задницу, руки в стойку упри.

Я поплевал на пальцы и погасил лампадку перед иконами. В избе стало темно как… Да что я всё негров вспоминаю! Нету их тут!

Я не эксгибиционист. Да и хвастать своей «шкуркой с икоркой» где ни попадя, перед кем ни попало… Но сейчас мне темнота нужна чисто… инструментально.

– Ты где? Ага. Руки дальше закинь за голову. Вот, правильно.

Двойной щелчок наручников, серия нарастающих её рывков в попытке освободить защёлкнутые, за вбитой в землю стойкой лежанки, руки. Вскрик:

– А… Ты…! Змей гадский…!!!

И рушничок – прямо в аудио-выход. Куча суеты, извиваний и дёрганий, мычания и сопения. Теперь, прижав ладонью лицо, так, что и нос зажат пальцами, можно неторопливо посчитать про себя. Нормальный человек держится без воздуха до трёх минут. Но здесь… Ага, пошла новая серия рывков. «Дышать! Дышать!». Уже не возмущение, не сословная гордыня и прочая высшая нервная деятельность, а нормальная физиологическая паника.

Мда, поскреби любого хомосапиенса и через три минуты отсутствия кислорода – в каждом обнаружится инфузория туфелька. Ну, почти в каждом.

– Ладно, дыши. Дыши и слушай. Ты пришла сюда отдаться за серебрушки. Как любая шлюшка пристанская делает. Так и делай тако же. Отрабатывай. Ублажай. Ты, Катька, дура. Дура бестолковая, неумелая. Навыка у тебя нет. Поэтому делать будешь – чего я велю. А что б ты, покуда научение будет, руками не дёргала, с мысли не сбивала, я тебя и пристегнул. Отработаешь своё, ублажишь сладко – отстегну. Будешь орать да своевольничать, в нерадивости да в неумелости упорствовать – взыщу, не помилую. Поняла?

Вроде – кивает. Но только убираю руку с лица, как снова поток рывков, мычания, шипения. Пытается ударить меня ногой. Господи, девочка! Ну, так я просто снова зажму тебе нос. Со мной-то поспорить можно, а вот с законами природы? С твоим собственным телом, которое хочет дышать?

– Не надоело? Успокоилась? Ну и хорошо. Ноги раздвинь. Шире. Коленки согни. Ты так славно только что тут извивалась. Всем телом. Сейчас так и подо мной елозить будешь. Будешь? Вот и умница. Ты же за этим сюда и пришла.

Чуть точнее: она пришла сюда за серебром. А не – за «этим». Но… стереотипы и обычаи, табу и умолчания… девице явиться одной, ночью, в дом к чужому мужчине – бесчестье. Потому что все предполагают: будет секс. Можно, конечно, и чайку попить, и плюшками побаловаться. А потом – трахаться. Или – до того. Но – обязательно. Без этого – никак. Это – обычай. Повсеместный и всенародный. «Все это знают».

Вот и Катя, решившись придти ко мне, изначально, в своей красивой головке, убедила себя в том, что она идёт на случку. Поэтому и команду мою: «Раздевайся» восприняла как должное, как ожидаемое. Пусть и неприятное, но очевидное, неизбежное. Согласно стереотипам здешнего «святорусского» социума.

Чем полезны общефилософские рассуждения? – Притормаживают эрекцию. И это хорошо, потому что аж больно. Даже темнота не помогает. «Мужчины любят глазами»… Хоть закрой глаза, хоть открой – всё едино – ничего не видно. Но когда так хочется… можно и не глядя.

Разобрался в темноте с её и своими ногами, поплевал на ладонь, смазал… предполагаемые к использованию части тела.

Кстати о смазке. Работал я как-то на сверлильном станке, и оборвался у меня патрубок маслоподачи… Нет, об том случае – не сейчас.

– Катька! Что ты пыхтишь да крутишься?! Я ж с тобой ещё ничего не делал!

Мычит чего-то. Пришлось улечься между её раздвинутых ляжек и вытащить кляп изо рта. Молчит, сопит нервно. Я что, такой тяжёлый? А как же она со старым казначеем собиралась?

– Ты кончай лениться да лодырничать. Задумала курву гулящую изобразить – так работай. А то оплаты не будет.

Нервно дрожащий голосок на грани плача:

– Я… Я не знаю! Я не умею!

– Так я научу! Перво-наперво расскажи мне – какой я хороший. Ну, типа: О! Какой ты могучий! Или – сильный. Или – быстрый… Не, «быстрый» в этом деле… не пойдёт. Короче: всё, что вспомнишь вроде золотой-яхонтовый.

Отрабатываем интонацию, уточняем реплики. С дыханием у неё… пришлось приподняться. Но всё равно… ахает посреди текста и замирает. Прислушиваясь к собственным тактильным ощущениям.

Как говаривал Гамлет: «Буты чи нэ буты – ось дэ заковыка». Мелкая суетня ногами посреди произнесения очередного «ах, какой ты… ох, какой у тебя…» – вызывают чувство дисгармонии и плохой самодеятельности. И вообще – чего дёргаться? Заранее же известно: «буты!».

– Теперь перейдём к пожеланиям. Что-нибудь с восторгом и страстью. Попробуй произнести: Ах! Обними меня крепко! О! Возьми в меня сильно! У-у-у! Засади в меня глубоко!

Нормалёк. Смысла произносимых слов она уже не понимает, а вот музыку, страстно-жаждущий тон, хоть и с дозой истеричности – выдерживает. И уже пошла моторика: тело подо мной согрелось, начало двигаться, чуть выгибаться, чуть сжиматься и расслабляться. А то лежала, понимаешь, как бревно. Раскидистое в некоторых местах.

– Глаза закрой.

Щелчок «зиппы», оставленной мною на краю лежанки, выбрасывает небольшой тусклый огонёк. Но в окружающей тьме он кажется маленьким кусочком солнца, вдруг появившимся в избе.

Катерина отдёргивает от света голову, но я возвращаю её лицо в прежнее положение и, успокаивающе объясняю, впихивая рушничок снова ей в рот:

– Это так, на всякий случай. Чтоб ты не кричала. Ты ж не хочешь, чтобы на твой крик люди сбежались? Вот и молодец.

Сдвигаюсь вперёд, нависаю над ней, так, что ей приходиться запрокидывать голову. Дальше ей не сдвинуться – упирается темечком в стойку.

– А теперь смотри мне в глаза. Не отрываясь. Сейчас я… тут… ещё чуток… Не закрывать! Смотреть! Ну!

И ме-е-едленно… потихоньку усиливая давление, растягивая и натягивая, воздвигаясь над нею, над её запрокинутым лицом и опускаясь в неё…

Её, и без того большие глаза – распахиваются до предела, она выгибается, скулит, какими-то беспорядочными мелкими движениями пытается отодвинуться, отдалится от меня. Потом ахает, захлёбываясь рушничком.

Ну вот. И произошёл очередной «мир, труд, май». «Мир» и «май» тут и так были. А теперь и «труд» случился. Правильно сказал в 1926 году известный детский поэт Корней Иванович Чуковский:

 
   «Ох, нелёгкая это работа —
   Отворять у девицы ворота!».
 

Или как-то примерно так… И мы, весь совейский народ, поколение за поколением…

Аж вспотела. Заботливо вынимаю рушничок, вытираю выступившие у неё слёзы. Даже жалко. Бедненькая… И слышу шёпот:

– Сволота архимерзкая… Живьём шкуру на ремни… Удилище… калёным железом…

Ух какая упрямая! Хотя по звучанию – это не упрямство, а – истерика на грани срыва. Пока не пошла в разнос – заправляем рушничок обратно. И заправляем обратно не только рушничок. И ещё раз. И ещё разик. «Эх, раз, ещё раз, ещё много-много раз…». Как веслом на этих… «сто вёрст с гаком». Неотвратимо, размерено, безысходно… Это – навсегда. Вечность успокаивает. Успокоилась? Тогда проезжаемся по ушам:

– Позволь поздравить тебя, Екатерина свет Ивановна. Со вступлением в сословие девок непотребных, бабёнок гулящих, давалок, подстилок и пробл…ей. И прозвание тебе отныне будет: Катька-бл…ка.

Она снова начинает рваться, но я прижимаю её телом к земле и, на разные голоса, с разной интонацией, повторяю на ухо услышанную когда-то в детстве уличную дразнилку. Глупость, конечно, несусветная. Взрослому человеку – плюнуть и растереть. Но… С одной стороны, она взрослая женщина, уже просватанная. А вот с другой…

Ну вот, потекла, наконец. Она и так уже хлюпает. А теперь ещё и носом. Жалко, конечно. Но программу надо откатать.

– Ты поняла – с чего я велел мне в глаза смотреть? Когда я тебе целку ломанул? Чтобы ты, дура сопливая, на всю жизнь запомнила – кто над тобой властен. Кто с тобой хоть какое, хоть самое, в твоей никчёмной жизнишке, наиважнейшее дело, сделал. Больно? А ведь ты сама пришла, сама легла, сама, всё чего я захотел, сделала. Вот, обругала ты меня давеча на озёрном берегу, посмеялась надо мною, а теперь здесь лежишь, растопыренная, поиспользованная, бесчестная. Ты думала – своей волей решаешь, своим умом живёшь. А ты, глупая, то делаешь, что я хочу, что мне с тобой сделать вздумалось. Ты ещё у себя на подворье прикрасам радовалась да на дворню фыркала, а я тебе здесь уже браслеты железные готовил. Недаром меня люди «Зверем Лютым» зовут. Не за зубы длинные да когти острые, а за ум, за разум мой изворотливый. И ныне, вот, уд мой в тебе. Аки печать архангельская на гордыне твоей. И ты вся – в воле моей. Очерчена.