Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

Надежда была ошибочной. Кураж от успешного одурачивания одного персонажа – не позволил сразу и адекватно оценить опасность другого.

Ну и лапа! Хватка как у медведя! Здоровенный мужик просто поволок меня, намертво зажав кисть руки. Он топал решительными широченными шагами, так что мне приходилось бежать за ним чуть не вприпрыжку. Стараясь не выходить из выбранного образа «девка гулящая дорогая», я несильно вырывался и интеллигентно возражал. Типа:

– Убери лапы! Чувырло сиволапое! Не смей меня трогать! Зенки выколупаю, морду расцарапаю!

– Цыц, бл…дища! Мявкнешь – зубы выкрошу! Ноги выдерну, дырку на православный восьмиконечный… Ну, где он?

– Да там он, под ивой. Да отпусти ты!

С тем же успехом я мог беседовать с бетонным надолбом. Наконец, я надоел своему «буксиру» рывками, и он просто сдёрнул платок мне на нос.

Чтобы не «светить личико» мне пришлось изначально резко ограничить поле обзора выступающей кромкой платка. А теперь я и вовсе ничего не видел.

Попытка сдвинуть платок на затылок привела только к тому, что и вторая моя рука оказалась зажата намертво в широченной ладони скотника. Следуя инстинктивно «правде жизни» – стереотипам поведения выбранного персонажа, я извернулся и укусил мужика за руку. Последовал взрыв мата в акустики и второй взрыв – в моём левом ухе. Видимо, это была оплеуха открытой ладонью. Кулаком бы он мне челюсть сломал.

Меня отбросило в сторону, некоторое время я пребывал в нокауте. Никакой судья на ринге не отсчитывал секунд, да и не надо – самостоятельно бы я не встал.

Меня просто подняло на ноги и поволокло. В согнутом состоянии и с вывернутыми за спину руками. Связанными моим же пояском! Которым я сам только что…

Как гласит русская народная песня о Наполеоне Бонапарте:

 
   «Судьба играет человеком
   Она изменчива всегда
   То вознесёт его над веком
   То в бездну бросит без стыда».
 

Я – не Наполеон. Моя судьба, в формате здоровенного скотника, не «бросала в бездну», а последовательно и непреодолимо пинала и тащила. Совершенно «без стыда» и весьма болезненно щипая за попадавшиеся под руку части моего тела. Отчего я каждый раз резко дёргался вперёд. А над головой раздавался полный уверенности в правильности происходящего, голос:

– Ну ты, сучка драная, бегом-бегом к хозяину.

Куда тащат – не видно, на каждом шаге я наступал на подол рубахи и падал носом, меня больно вздёргивали за вывернутые руки и толкали вперёд. Чтобы не наступать на подол пришлось бежать меленьким шажками. Куда-то…

Потом меня толкнули в сторону, я упал и больно ударился плечом.

Туман в голове от нокаута начал проходить, попробовал прижать щеку к земле и сдвинуть платок, чтобы хоть что-то видеть. Но тут меня снова вздёрнули, сдирая платки с головы, а прямо перед глазами я увидел отведённый для удара огромный и, на вид очень твёрдый, кулак скотника.

– Ты! Бл…дища! Ты чего с ним сделала! Убью падлу! Ты… а… ты – лысая??? Плешивая курва… Тьфу, мерзость!

Как и принято традиционно в «Святой Руси» в ходе воспитания добронравия у женщин, скотник ухватил меня за головные платки, предполагая, что ухватил за волосы под ними. И дёрнул.

Теперь свежий ночной воздух свободно овевал благородные контуры моего лысого черепа. Как и его вылупленные гляделки.

Есть некоторая разница в восприятии. В моё время наголо бритая молодая женщина может восприниматься как яркая, но вполне допустимая форма стёба. Типа: «сильно артистическая натура сильно самовыражёвывается». Вот, например, солистка ДДТ. Чего на неё смотреть? А фольк она поёт великолепно.

В «Святой Руси» такого нет, восприятие однозначнее: больная. Тем более, что тиф, например, часто даёт именно такой эффект.

Разговоры кончились – сейчас меня будут бить. Безусловно: больно и долго.

Название литературного источника, из которого я почерпнул эту, ставшую столь внезапно актуальной, мысль, всплыло в моём мозгу уже в процессе проведения боевого приёма. Я сидел на земле, скотник стоял передо мной на коленях, руки связаны – бить ногами.

"– Элементарно, Ватсон!

– Сам дурак, Холмс!».

Я-то ударил. Точнее – попытался. Но, блин, подол! На который скотник опёрся рукой. А потом перехватил меня ею же за лодыжку и вздёрнул вверх ногами, вставая с колен.

Тряпьё снова упало мне на лицо, и я опять утратил визуальный контакт с окружающей меня «Святой Русью». Да и хрен с ней, с Русью! Самое главное: с этим здоровенным дебилом!

А вот акустический – не утратил. Подняв меня за ногу, как Полифем – спутника Одиссея, скотник изумлённо фыркнул, потом ещё раз, потом поймал вторую мою лодыжку, которой я несколько истерически пытался отбиться от его захвата. Потом поднял ещё выше. Приближая к своим глазам остро заинтересовавшую его своими очертаниями часть моего, столь мне дорогого, тела.

Звёзды давали достаточно света для глаз. Но глазам дядя не поверил.

Нет, я понимаю, что именно так его взволновало. Но зачем же подносить на уровень рта! Кушать-то это не надо!

– Ну не х… себе!

Тут я не согласен. Категорически. Тут как раз наоборот. В смысле… принадлежности. Нет-нет! Пусть останется! И не надо на него дуть! Я понимаю, что у скотника руки заняты. Но дуть – не надо. Щёкотно! И холодно становится.

– Так ты, бл… – не бл…

Какой глубокий интеллектуальный труд прозвучал в этой фразе! Какая умственная мощь рвалась из этих одурманенных алкоголем мозгов! Открытие уровня Архмедовой «эврики»! Кстати, Архимед тоже бегал по городу голым. Но в Сицилии тепло. Можно я прикроюсь? И поставь меня, на ноги, идиот!

Увы, пожелания скотника не совпадали с моими.

– Если ты не б…дь, то ты… ты – тать! А ну говори!

Высококлассная, почти математическая логика. Сейчас пойдут правила свёртки Де Моргана. А, блин, ошибся.

Скотник, неупорядоченно перечисляя различные части размножительного человеческого аппарата, вздёрнул меня ещё выше, удерживая за лодыжки, практически растягивая в шпагат.

Как хорошо, что я занимался физкультурой! Настоятельно советую всем: вдруг с вами случится аналогичный случай. А вы… не подготовлены. А вот я…

Вишу, блин, вниз головой и ничего! Ну – почти… Но ручки у дяди длинные, потянет сильнее – порвёт. И борода – колкая. Колется в… в некоторых местах. В чувствительных.

Раздражение будет. Покраснение, почёсывание. Не дай бог – сыпь какая высыплет. А масла из алоэ у меня нет. Ничего – потерпим. Самое главное, чтобы этот кретин чего-нибудь не откусил. И – не отгрыз. И надкусывать – не надо! И – на зуб пробовать…!

Тут мои ноги резко дёрнули в стороны, от чего я немедленно представил множественные разрывы моей, нежно любимой, промежности.

Потом полетел головой в землю. Воткнулся. Как пикирующий бомбардировщик. Потом на меня рухнуло что-то очень тяжёлое. Как стратегический – на пикирующий.

Дышать, факеншит! Воздуха, мать вашу…

Не люблю, когда меня тащат за ногу. Но тут я обрадовался – вытащивший меня Сухан… Я бы его расцеловал! Но сначала сдержался, а когда он-таки распутал мне руки, уже хотелось дать ему пощёчину! Точно по «Кавказской пленнице». Но я ограничился вопросом:

– Ты почему так долго не приходил?! Я же тебе ещё за столом мигал! Меня тут чуть не убили, а ты…

Мда… разговор с «ходячим мертвецом» требует настоящего хладнокровия…

Тогда займёмся текущими делами.

Труп скотника лежал рядом. Меня удивило то, что нож, брошенный Суханом, попал не под левую лопатку, как традиционно отрабатывали метание, а в голову, в мозжечок. Сухан очень редко промахивается, так что, вероятно, эта точка и была целью. А почему? А потому…

Стоило мне пощупать покойника, как стало ясно: тот звон, как «ж-ж-ж» у Винни Пуха – был неспроста. Под рубахой – тяжёлый широкой пояс, набитый металлом. Рубашечку – задрали, лямочки на плечах развязали… с пуд весом. И этот пуд – серебро! Монетки, куны, гривны – набиты в карманчики в четыре ряда. То-то дядя столб из себя изображал: с такой упаковкой на теле – не очень-то понаклоняешься.

– Сухан, ты про это знал?

– Нет.

Факеншит! Откуда ему знать?! Он подозревал, он предполагал, но знать…

Он не говорит о важном, потому что не знает – что важно. А вот точку попадания он выбрал с учётом не знаний, но – предположений: пояс с серебром закрывал лопатку снизу.

Как бы мне теперь расширить боевые навыки «живого мертвяка» на разговорные? Интересная задачка…

Я уже начал приходить в себя, поэтому приступил к осмотру трупов. Вытащил из затылка скотника метательный «штычок» Сухана, тщательно обтёр его шапкой покойника и шапку выкинул в реку.

Очень многие коллеги совершенно не учитывают, в своих похождениях на ниве прогрессизма, количество крови, которое вытекает из всякого первого встречного при всяком нарушении его целостности. А отмывается – очень тяжело.

Осмотр тела лежащего в трёх шагах Трифоныча ничего интересного не дал. Ножик его я изъял и всунул в дырку в затылке скотника. Ещё прихватил ладанку с шеи.

Потом мы подняли тело купчика и аккуратно отнесли к речке. Куда и выкинули.

 
   «По речке, по речке
   По тихой, по Гобзе
   Поплыл мирно купчик
   Почивший вдруг в бозе».
 

Мда… Не Пушкин. Но народная мудрость так и говорит: «Концы в воду». А фольк в песенной форме уточняет:

 
   «И дорогая не узнает
   Какой у парня был конец».
 

Поскольку – уплыл.

По-быстрому искупнулся, смывая с себя слюни одного покойника и пот другого. Ну, и свои эмоции…

«Вода более полезна тем, что она уносит, а не тем, что приносит». Уносит, например, остатки истерики, паники, сомнений…

Сухан отправился назад в застолье, а я по бережку в другую сторону. С пудовым поясом на шее, нагишом и босиком. Не хватало только сапожками своими наследить!

Голому гулять… холодно. Но девке в дорогих платках попасться на глаза какому-нибудь случайному свидетелю… Оно мне надо?

Подведём итоги: полный пролёт. Надежды на получение дополнительной информации по делам Вержавского посадника – не сбылись. Дважды. Но настроение – сплошной оптимизм. Это из-за пудового пояса, который греет шею. И душу. Именно «греет», а не «давит». Народная мудрость права: «свой груз – не тянет». Особенно – только ставший своим. И – оцениваемый в выразительной сумме.

Хозяева нашего постоя давно спали, а местные псы старательно не подавали голоса, тщетно надеясь, что князь-волк о них забудет. Курт упорно пытался меня согреть, едва я пришёл и переоделся в своё. От тепла и покоя клонило в сон – пошёл адреналиновый откат. Но пришлось дождаться своих, и изложить им своё видение сегодняшних ночных приключений.

– Пошли вы на гуляние. Следом пришла баба с девкой-малолеткой. Вам неизвестные. Из местных. Потом пришла ещё какая-то девка – курва в дорогих платках. Вам тоже неизвестная. Вы думали – местная.

– Погодь. Дык… Ты ж…

– Я что – девка?

– Не… но…

– Что «но»? Меня ты знаешь. Местных курв – нет. Трифоныч пошёл с девкой на лужок. Развратничать и безобразничать. Потом девка вернулась и потребовала расплаты. Скотник платить не стал и пошёл с девкой к хозяину.

– А Сухан?

– Тю! Мужики пьянствуют, им, что, отливать не надо? Сухан, по твоему разумению, за забор отошёл по малой нужде. Дальше вы посидели чуток, дождались отлившего Сухана, вернулись на постой и спать легли.

– А Трифоныч?

– А Трифоныч, как мне помстилось, со своим дядькой-скотником поссорился – тот платить курве не захотел, и, спьяну, дядю зарезал. Испугался, прихватил девку, лодочку, может, какую, и убежал от отца, с которым у него давно нелады были, в края тёплые, заморские, благословенные. Э-хе-хе, молодо-зелено… Девка подолом покрутит – мужик и не такое уелбантурит. Даже и в Библии сказано: «И отлепится человек от отца с матерью и прилепится к жене своей, и будут они – одно». Вот кое-какое «одно» прилепленное и плывёт там, вниз по речке. Всё понятно? Ну, тогда спать. Скоро светать будет.

Через час – подъём. Всё – как обычно, не слишком рано, не слишком поздно. Мы уже укладывали вещи в лодку, когда прибежал погостный ярыжка:

– Стоять! Погостный боярин велел к себе!

Я несколько струхнул. Потом сообразил: стражников с ярыжкой нет. Из дальнейшего разговора с посланцем стало ясно, что имеет место просто тотальный первичный опрос: всех приезжих опрашивают по начатому делу об убиенном.

Николашку ещё мутило после вчерашнего, а Ивашко изложил мою версию близко к тексту.

Гипотеза об убийстве скотника Трифоновичем и его последующем бегстве с девицей-красавицей, дополненное рассказом лодейшиков об исчезнувшей с тела скотника «батюшкиной казне» – погостному понравилось. Она не только выглядело обоснованной, но и снимала с него вину «за недогляд» и, вообще, выносила проблему за пределы волости. Напомню: обычный сыск в «Святой Руси» идёт не по всей стране, а в рамках волостных границ.

Нас промурыжили ещё пару часов и отпустили с миром. Поздним утром мы снова упёрлись в вёсла, и пошли вверх по местной «реке мелкого серебра».

Кстати, при погрузке Мичура неловко споткнулся об мешок, в который я убрал трофейный пояс. Как бы случайно. Звон был чуть слышен, но Мичура несколько раз пытался незаметно мешок потрогать. Забавно: в «Святой Руси» очень немного людей, которые могут с полпинка распознать звучание кучи серебра.

За день пройти очередные «сто вёрст без гака» мы не смогли – поздно вышли. Пришлось пораньше встать на погост и в полной мере ощутить удовольствие от предоставляемого сервиса.

Я-то, после предшествующей ночи с приключениями, спать завалился. А вот выспавшаяся часть моей команды… По фольку:

 
   «По реке плывут две утки,
   Серенькие, крякают.
   Мою милую е. ут —
   Только серьги брякают».
 

Этот куплет распевал малолетний босоногий сынок хозяина, загоняя на ночь гусей. Подтверждаю: по всей реке местные жители держат в большом количестве «гусей и утей». В том числе – и сереньких.

Конец сорок седьмой части

Часть 48. «Секс по Достоевскому»

Глава 261

А на другой день – Вержавск.

Можно – с восклицательным знаком. Ключ ко всей этой части транснационального «пути из варяг в греки». Вержевляне Великие. Снизу глянешь – шапка валится.

Похоже, и правда – княжеский город. «Народные» города растут снизу – от реки, от «подола». А здесь на песчаной гряде между двух озёр на тридцатипятиметровой высоте изначально поставлено укрепление – детинец. Небольшой – площадка 120х45 метров. Поверху – мощные деревянные стены на насыпном валу с внутренней земляной засыпкой и деревянными башнями. Приозёрные западной и восточный склоны были крутыми от природы, а их ещё и обрубили.

Южный и северный – прорыли. Ворота с северной стороны, подъём по искусственному уступу. Грунт песчаный, крутизна большая – поставили у подошвы горки подпорные стенки деревянные по кругу.

Вообще-то, на Руси так не строят: подпорная «Стена Плача» – это в Иерусалиме.

Понизу, вдоль берегов озёр – посады. А за Проклятым, на высоком западном берегу, здоровенный курган. В три человеческих роста, шагов в тридцать в диаметре.

– Николай, а это что?

– Княгинина горка. Люди бают – там Олег Вещий жёнку свою живьём закопал.

– С чего это?!

– Ха. Известно с чего – заблудила баба. Вот прям на этом озере. Пошла она купаться ночью. А тут из местных один такой шустрый… А Олег про это прознал и её… Живьём закопал. А она – прокляла. Озеро это, где согрешила. Тут Олегу деваться некуда – пошёл он дальше к Киеву. Потому как жена у него – сестра Рюрику была. Назад в Новгород идти – уже нельзя.

Что-то в этом есть: летописи туманно намекают, что между Рюриком и Олегом было не родство, а свойство – кто-то из них был женат на сестре другого.

– Брехня.

У Ряхи интересный рефрен образовался – «брехня». Как человек городской, он уверен, что знает «историю родного края» лучше всех присутствующих.

– Была княгиня. Точно. Только она под Усвятами на волоке в болоте утопла. Тама по низкой воде и по сю пору её лодию видать. А как тонула – прокляла волоковщиков: «Усвяты, Усвяты, будьте прокляты. Жить вам до веку – ни бедно, ни богато». Так они и поныне живут.

Ещё один утерянный пласт русской культуры. Люди, живущие на волоках, сочиняют свои, профессионально-ориентированные, легенды, сказки, песни. Потом волоки исчезнут, сменятся каналами, трактами, железными дорогами… Исчезнет ремесло – исчезнет и связанный с ним фольк.

Исчезнет и этот городок – Вержавск. Но не мгновенно, как Китеж-град, как Вщиж. После Батыя люди перестанут селиться на горе, в детинце, но продолжит действовать торговый путь, и люди снова вернутся сюда: в 14 веке Вержавск вспоминают в «Списке городов русских дальних и близких». Потом будет несколько литовских, польских, русских разорений…

Добьёт его Переяславльская Рада и тринадцатилетняя русско-польская война за Украину, первым эпизодом которой станет занятие Смоленска московской ратью. И тридцатилетняя гражданская война на самой Украине.

Славные герои, гетманы-самостийники будут расплачиваться с союзниками-крымчаками двуногой скотинкой – продавать в рабство жителей разорённых украинских местечек, вольнолюбивых казачек с детьми – семьи своих политических противников… Война, которую уже её современники назовут – «Руина».

Те, кто поумнее да поживее побегут от бедствия на восток, на Слободскую, Московскую сторону. Днепровский участок торгового пути станет непроходимым из-за войн и смуты, а потом Пётр Великий выйдет к Финскому заливу и поставит новую столицу, торговые пути сдвинутся к востоку, «путь из варяг в хазары» станет дорогой от Петербурга до Астрахани, в одном государстве, под одним законом, на одном языке… «под одной шапкой». На смену оси – Новгород-Смоленск-Киев придёт новый «становой хребет». Уже не Руси – России.

А Вержавск – тихо умрёт. Люди вернуться сюда осенью 41 года – копать окопы по краю площадки детинца. Потом здесь будет кладбище. Вокруг исчезнувшей ещё в 17 век церкви Ильи.

Вышли к посаду над Проклятым озером и встали на постой. С другой стороны посад больше – вдоль берега на полтыщи шагов, а мне… в толпе неприятно. Кстати, кольчужку и мечи свои – на плечи сразу.

Ряха ужом крутиться, всё наверх поглядывает.

– Тебе чего неймётся?

– Тута… эта… обед у меня…

– Не понял. Сейчас разгрузимся, разместимся – тогда и пообедаем.

– Не! Не понял ты! У меня – обет. Раз в грозу попал. Молнии вокруг… рядом бьют, не далее руки… Страху натерпелся! Пообещал я тогда Илье-пророку: как церковку его где увижу – первым делом свечку поставлю. Вот, не евши – не пивши, перво-наперво… вона, в детинце церковка Ильи… мне б туда…

Врёт. Нагло и глупо. Жил в большом городе, ходил в подручных у большого человека. Всё видел, везде бывал, всего пробовал. Теперь – светоч ума и кладезь премудрости. Который может свободно вешать «всякой дярёвне лапотной» – макароны на уши. Даже не продувая – и так поедят.

– Так как, Иван Акимович? Я схожу?

– Можно.

А вот я никогда не вру. Я всегда говорю правду. Но – подумавши.

– Порученьеце тебе будет. Ты ж у казначея служил? У здешнего посадника бывал?

– Э-э, м-м, н-н, д-д…

Да что ж он кота тянет?! Не может решить – что выгоднее соврать? «Лучший рэкет – честность». Но до этой истины ещё дожить надо.

– Вот и походи там, на посадниково подворье глянь, людей послушай. Как стража стоит – запомни, входы-выходы какие есть – погляди.

– Ик… Эта… А зачем?!

– Есть мнение…

– Чьё?!

Я поднял глаза к небу. Ряха проследил мой взгляд и тоже уставился в солнечный небосклон. Несколько секунд мы совместно наблюдали пролёт белого облачка по небесной синеве. Так красиво, чисто, празднично…

Потом я тяжко вздохнул и вернулся к делам земным.

– Так вот. Есть мнение, что здешний посадник ворует. Сильно ворует, до неприличия. Сам понимаешь, брать такого вора моими людьми… бойцов у меня мало. Но подготовится… Большой отряд тишком на постой не расставишь. Полста гридней, к примеру… Ежели что – придётся имать прямо с похода. Так что присмотрись: где там чего. Давай, иди, заодно – и обет свой исполнишь.

Чистая правда в каждом слове. А вот что он сам додумает и что додумает посадник…

Вообще-то, это называется – «провокация». Она же – «ловля на живца». Что-то мне внутренний голос упорно вещует: нынче ночью в Проклятом посаде будет шумно. Как говаривал Бегемот:

– Это идут нас арестовывать.

Подтолкнул к активным действиям местную администрацию, теперь проведём аналогичную толчковую акцию в отношении местного бизнеса.

Неспешная прогулка вокруг подножья Вержавской горки привела меня к торгу. Походили-поприценивались. Николашка стандартно хаял любой выложенный на прилавки товар, купцы стандартно отругивались. Было жарко и скучно. Пока не дошли до одной лавки.

– Эй, мил человек, жара-то какая. Мы тут у тебя посидим маленько, отдохнём.

– Тута лавка торговая, а не беседка гулёвая. Покупай чего надобно да проваливай.

– Суров ты дядя. Индо ладно. Только подскажи: где Трифона-дыровёрта найти?

– А на что он тебе?

Сунувшийся ответить на мой вопрос мальчишка-посыльный, получил мощный подзатыльник и заскулил в углу. Что-то сильно купчина мальчонку приложил. Занервничал?

– Мне-то? Передачка ему у меня. Так где искать?

– Искать не надобно. Я – Трифон. Давай.

Я мотнул головой, и Николай с Суханом вышли «подышать свежим воздухом». Трифон шипанул на мальчонку, и тот тоже исчез в заднем помещении.

– Третьего дня встали мы в Поречье. Повстречались там с сыночком твоим. Пил он сильно, с девками веселился. А по утру на бережку сыскался скотник. Мёртвый. Без казны на нём. Девка там одна… Из гулевавших. Больше её не видали. Местные пару лодок своих искали… У погостного боярина разговор был… ушёл, де, вниз по речке. А тебе – вот.

Я вытащил из кошеля тряпицу и осторожно вывернул на прилавок золочёный медальон-ладанку. Купец цапнул её, поднёс к глазам.

– Змей поганый! Ирод проклятый! Я ж ему на 14 лет… Из самого Иерусалима привезённый…! Тварь неблагодарная! Чего ещё передать велел?

– Нечего. Только… Ты ж с посадником дела ведёшь? Слушок такой… снимут его – проворовался. Намедни на Бобылёвском волоке один… резвый такой… Грамоткой княжеской помахивал. Типа: князь велел идти спешно. С бойцами, сабли у них… Так что, может, и тварь неблагодарная, а может и хитрец остросмысленный. Одно другому – не помеха. Всё, дядя, бывайте здоровы, живите богато.

И я откланялся.

Если я правильно понимаю, то посадник пошлёт нынче каких-то шаромыжников меня убивать. Как было сделано с человечком Афанасия. Но это только сдуру – команда у меня большая, встали мы правильно – тишком не подберёшься.

Или попытается спешно восстановить свой «золотой запас» в «закромах родины». Но часть требуемого серебра лежит у меня в багаже. А выдавить недостающее из местных купцов… быстро… когда уже пошёл слушок о… «частичном служебном несоответствии» и вероятных «административно-правовых последствиях»…

Трифон в этих игрищах, похоже, из «приближённых». Не удивлюсь, если он сегодня же сбежит из города, чтобы пересидеть «грозу княжеского гнева и разгула правоприменительной практики». Ещё и другим своим подельникам расскажет.

Конан Дойль как-то на пари разослал десяти респектабельным банкирам Лондонского Сити телеграммы с одной фразой: «Всё открылось. Спасайтесь». На следующий день все десять были уже на материке.

Посадник… попрёт железяками в лоб. Но со мной – фиг. Или прижмёт своих – но те… «на материк». Или – сам побежит. Тогда я потрогаю его слуг и подельников. Без «головы» остальные члены… податливее.

Очень мило получается.

Приподнятое настроение требовало новых приключений и впечатлений. А не глянуть ли мне местных достопримечательностей, эту Княгинину горку?

Наняли лодочку и перебрались через озеро.

Довольно крутой песчаный берег. Основной могильник с сотней-другой невысоких курганов в рост человека, остался справа. А прямо перед нами – место последнего упокоения. Не знаю кого, но, вероятно, мужчины – женщинам курганов не насыпали, и точно – язычника. Христиане так не хоронят.

Мы пристали рядом с уже стоявшей у пляжа перед береговым обрывом лодочкой, я потопал наверх по узкой крутой тропинке по склону, постоянно оглядываясь на зацепившегося языком с лодочником Николая. И так, шагая не глядя, вдруг столкнулся со спускавшимся мне навстречу человеком. Толчок был не сильным, но неожиданным. Едва я развернулся на самом краю тропинки над склоном, как получил хлёсткую пощёчину. Пытаясь уклониться, отступил ещё на шаг и… и полетел верх тормашками вниз по склону, через голову…

Ошалело вскочив на четвереньки на склоне, когда кувыркание остановилось, увидел над собой, на тропинке, девушку лет 14, полненькую женщину, лет на десять старше, и пожилого бородатого мужика. Судя по одежде, женщина и мужчина были из слуг, а вот убранство девушки… Она презрительно оглядела меня с высоты тропинки:

– Ходят тут… всякие! Под ноги глядеть не выучился, а туда же. Нет, ты глянь, экий дурень: до мечей нормальных не дорос, так он ножиками хвастает! А носить-то… ума-то нет – на спину вывесил! Бобыня ножеватый. Точно, мозги все вытекли – вон, и косыночка повязана. Экое мурло несуразное, елпырь глуподырый. И как батюшка такую остолбень сюда пускает? Что бельмами лупаешь? Ещё попадёшься мне – велю сечь. Разлямзя пустошная – только плетью ума-то в задницу и вставить. Вон пошёл, дурень.

Я несколько офигел. От упавшего на мои уши филологического богатства.

Отряхиваясь от песка, как собака после купания, я недоумевал всё сильнее: это ж она шла сверху! Видела меня, видела, что я её не вижу. Могла же сказать, крикнуть, просто остановиться… А она… как ледокол атомный… мало того, что с тропинки сшибла, так ещё и обругала. И плетьми драть обещалась. За что?!

Девушка углядела что-то интересное на песчаном пляже и подошла туда со старым слугой, а служанка осталась в начале тропинки, обмахиваясь платочком.

– Э, извиняюсь, не подскажет ли добрая женщина, а кто это? Так это меня так… такими сильными выражениями?

Служанка резко обернулась на мой вопрос, но, окинув взглядом с головы до ног, вдруг начала смеяться. Сперва она пыталась сдерживаться, закрывая рот концами платка, но вскоре бросила это занятие и захохотала во весь голос. Девушка недовольно оглянулась и пошла дальше, к лодочке. А толстушка, не имея сил говорить, тыкала в меня пальцем и сгибалась в поясе.

– Ой, матушка моя! Ой, уморил! Песок-то, песок… Ха-ха-ха…! Гля – изо всех мест! И на ушах… О-хо-хошеньки… И на ресницах… А-ха-ха…!

Это было несколько… обидно. Я угрюмо отряхивался. Потом начал искать глазами свалившуюся шапку. Женщина, несколько приутихшая, ткнула пальцем в сторону:

– Туда вон. Картуз твой тама.

И снова захохотала в голос:

– Ты… так это через голову… ха-ха-ха… а пыль-то столбом во все стороны… о-хо-хо… и на четвереньки – оп! и встал… ой, не могу… будто… ой живот болит… как щеня какая… гав-гав… ой держите меня… в-вид-то… совсем ошалевший… глазками так луп-луп… ой, не могу…

Мне надо бы было обидеться. Типа: а кто тут смеет над «Зверем Лютым» хохотать-смеяться?! А ну всем молчать – покусаю-зарежу! Р-р-р…

Но женщина смеялась так заразительно, так весело… Я представил себя со стороны… стоящим на четвереньках на песчаном склоне, отфыркивающегося и отплёвывающегося от песка… с таким глупым, растерянным видом… И рассмеялся сам.

– И правда – глупый видик был. Лихо она меня. А я и не ожидал. Слушай, а она кто? Ручка у неё… щека до сей поры горит.

– Она-то? Так посадникова дочка, Катенька. А ты и не знал? Ха-ха-ха… А я в няньках при ней. Гапкой кличут. Гапка – туда, Гапка – сюда. А деда нашего зовут…

Стоп! Не фига себе! Факеншит уелбантуренный!

Нейросеть типичная, класс – заурядная, бывшая в употреблении, под названием – «молотилка моя единственная», собрала воедино кучу мелких информационных осколков, разложила их в нужном порядке, и они щёлкнули – сошлись. Почти без зазоров.

«Аналогичный случай был в Бердичеве»… Хотя, правильнее – в русской классической литературе. А какая разница? Главное: аналогия между наблюдаемой и читанной когда-то ситуациями позволяет делать предположения о неизвестных пока связях, заполнять лакуны и обосновано формировать множество возможных исходов.

Прилепив лейбл: «Плавали, знаем» я мог теперь значительно точнее очертить контуры, зафиксировать различия и сузить множество вероятностей.

– Погоди. «Гапка» это по церковному «Агафья»? А «Катенька» полностью будет «Катерина Ивановна»?

Женщина непонимающе смотрела на меня. Ну, конечно, ну это ж все знают!

– И вы сводные сёстры? От разных матерей, от одного отца?

Она хмыкнула.

– Скажешь тоже! Сёстры… Мать моя у боярина робой была. Ну, и принесла меня. После, как он оженился да Катенька родилась – меня к ней приставили. Я – роба, нянька, она – госпожа, боярышня. Какое сестринство? Хотя конечно… родная кровинушка. Одни мы – матери-то у нас у обеих померли. Я с ней – во всюда. На зиму вот в монастырь посылали. Для добронравия научению. И я с ней. А как же? Вот, нынче осенью замуж её выдадут, просватали уже, и я с ней на новое место пойду. В стольный город, в Смоленск. Только, говорят, у жениха у нашего, у казначея городского, житьё не сильно веселое, да и голодновато он прислугу держит…

– Как «у казначея»?! Он – жених?! Он же вдовец! Он же лысый, старый, жадный, злой…

Агафья напряжённо смотрела на меня. Потом вдруг начала хохотать, тыкая в мою голову пальцем.

– Ой не могу! Лысый лысого хаять вздумал! Ха-ха-ха…

– Но я ж не старый!

Она успокоилась, отдышалась и вдруг, с тоской в голосе, сказала:

– А может оно и к лучшему? Что старый. Надоедать не станет. Всякой гульбы, веселия-непотребства… не будет. Муж-то в годах – не вертопрах какой, человек солидный, с положением. Да и пустое это: дело решённое, посадник казначею «добро» дал. А Катенька – девочка правильная, благовоспитанная, отцу не перечит, из воли родителя не выйдет. Ладно, пойду я. Чего языками-то попусту…

Она повернулась уходить к лодочке, в которую уже села Катерина со слугой. Но я ухватил Агафью за рукав.

Я уже извинялся перед всеми, что в школе учился? – Была такая скорбная страница в моей жизни. Вот и выдал, совершенно автоматически, просто цитируя классика, да и ещё не вполне точно:

– Постой. А ведь у папаши княжьих-то денег недостача.

Весёлое выражение сошло с её лица. Она явно испугалась.

– Что ты это, почему говоришь? Не пугай, пожалуйста, от кого ты слышал?

– Не беспокойся. А вот что хотел я только на сей счет в виде, так сказать, «всякого случая» присовокупить: когда потребуют у папаши сотни три гривен, а у него не окажется, так чем под суд-то, а потом под кнут на старости лет угодить, пришли мне тогда лучше вашу монашку секретно, я ей серебро, пожалуй, и отвалю.

– Ах, какой ты… подлец! Какой ты злой подлец! Да как ты смеешь!

Ушла она в негодовании страшном, уже у лодочки обернулась и плюнула на песок в мою сторону. Лодочка с боярышней и слугами поплыла на ту сторону озера. Судя по движению голов, госпожа что-то спросила у служанки. Возможно, о нашем с ней разговоре, но та только досадливо дёрнула плечиком и отвернулась.