Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

– Вот я сейчас ударю тебя в лоб. Правильно – отклонился. Почему раньше не сделал? Потому что я не сказал? А без слов, по движению – ты не понимаешь?

С Артёмием мне повезло: спокойный, думающий мечник. Без истерик с самоутверждением. Может быть потому, что ему не только мечемаханием заниматься много приходилось, но и юриспруденцией с правоприменением.

На «Святой Руси» индивидуальная подготовка воина состоит в отработке боевых приёмов с оружием.

Всем понятно? Подтягивание, отжимание… – отсутствуют как класс. Прыжки, например, в длину, в высоту… – а зачем?

До Рабле – больше трёх веков. Так что – не напоминаю, а прогрессирую: Гаргантюа «перепрыгивал через канавы, перемахивал через изгороди, взбегал на шесть шагов вверх по стене и таким образом достигал окна, находившегося на высоте копья».

Не поверили. Пришлось вспомнить собственное из каратешних игр – мы на тренировках всегда на стенку забегали.

Поверили, но не поняли. Тогда… я даже не знаю, как это называется. Берёшь шест…

Не! Не надо прыгать! Пусть этим древние греки занимаются, а мы по-простому. Берёшь шест подмышку, за другой конец хватаются трое молодцов и побежали. Мною в стенку. А я по стенке ножками – топ-топ-топ… Хорошо получается – до потолка добегаю!

Но, конечно, после часов, дней, недель… всевозможных разминок, растяжек, пробежек и кувырков приходит время и для околооружейных игр. Имитируем и отрабатываем.

В одиночку или даже с Артёмием – мало, не хватает. Позвали мальчишек:

– А кто, добры молодцы, в боярскую дружину хочет?

А все хотят! Гридень! Это ж круто! «Мечи дадут булатные, доспехи харалужные…». Дам. Но – после. А пока – «БГТО на все столики!». Извините за выражение.

В смысле – «будь готов». В смысле – «туда и обратно». Я про путешествие хоббита, а не то, про что вы подумали.

И понеслось – групповая помесь бега с биатлоном, гимнастики с полосой препятствий. Но сначала по сто падений. На спину, на бок, на руки, с откатом, с переворотом… Артёмий только головой поначалу крутил:

– У нас так не учат. У нас учат стоять и бить. Но… интересно. А вот если…

Артёмий за мной не поспевает. Мы оба делаем вид, что это – исключительно из-за его больных ног. Но отрабатывать-то надо на скорость! Поэтому он ставит пару подростков с палками:

– Вот вам, молодцы, по оглобле. Типа – вы копейщики. А в руках у вас… типа – рогатины.

Парни восхищены – название-то какое!

Понятно, что у ребят чисто имитация – палка и палка. Что я, дурак? Неучам железки в руки давать… Они же и убить ненароком могут! Да и самому брать… Беру в руки пару дощечек. Типа – «мечи заспинные».

Ага, ну… Артёмий ставит моих… спарринг-партнёров одного спереди, другого сзади.

– Ну, отроки, тыкаете в боярича.

Отбиваю, ухожу. Ставит третьего. Два отбиваю, от третьего ухожу. Добавляет в круг ещё тройку. Бли-и-ин! По ноге… Больно.

– Ваня, что ж ты спишь?!

– Так много их! У меня два меча, а не шесть! Всех копий мне не отбить. А круг они насквозь пробивают.

– Правильно. Так выйди из круга. Ты же всегда не от супротивника бегаешь, а к нему. Ну и иди на них, на удар.

Повторяем. И как я не сообразил! Два копья отвожу в разные стороны, проскакиваю между парнями.

– Ну и? И чего встал? Поглупел от оглобли? Вот они развернулись и снова на тебя. Ты что, уронить никого не можешь? Ткни палкой им в глазик – ворогов меньше останется.

Стыдновато мне. То – «эксперт по сложным системам», а то «палкой в глазик»… – не додумался.

Повторяем, прорываюсь, получаю в спину, но и сам… сильно обозначаю удар. Так это… контактно.

Кто видел чемпионаты по бесконтактному карате, тот знает: кровищи в тамошних соплях – вдоволь. Лучше уж сразу без иллюзий.

Парни обижаются:

– Не… не взаправду! У копейщиков щиты крепкие есть!

– Ай я старый, ай запамятовал! Возьмите вон там.

Щит учебный. По габаритам – «малый русский миндаль». Без умбона, оковки, оклейки, окраски… А так-то – один в один.

Повторяем. Мечом в левой руке отвожу левое копьё, смещаюсь вправо, подхватив гардой правого меча правое копьё, вздёргиваю его вверх-вправо, и шагаю «грудью в грудь» противника, так что древко копья бьёт его над щитом поперёк лица. А пятка копья («подток») – под колено его соседу. Стоя на одной ноге, сгибаюсь до горизонта, обозначая при этом где-то у себя над головой рез ножиком в правой по шее противника – короткий клинок легко сходит с удерживаемого древка, а левой ногой бью в щит уже потерявшего равновесие соседа. Тот летит на своего соседа, и они громко валятся, как костяшки домино, но ещё и с множеством междометий. А я получаю мощный удар «рогатиной» в задницу.

– Ваня, у тебя сколько рук?

– Две…

– Так чего же ты левую с мечом вдоль бедра вытянул?! Если в ней есть меч, то он должен во вражьем теле дырку делать, а не ветерок тебе по яйцам гонять. Понял? Повторить.

Повторить… блин, больно – ягодица болит. Мда… Резвый парнишечка стоит на той стороне круга – хорошо копьём достал. Интересный мальчишечка – улыбчивый. И улыбка-то не злобная – спокойная, ласковая. Что за фрукт? Надо потолковать.

– Славно ты меня приложил. Теперь дня два сесть не смогу. Добрый копейщик может получиться. Тебя звать-то как?

– Мамка Любимом кликала. А батю – не помню. Он, говорили, у Акима Яновича служил. С войны не вернулся. А летось мамка померла. Я потому к вам и пошёл, что ну… люди баяли… Рябина, де, своих не бросает. Ну… я ж… его стрелка сын. По отцу – и сыну место.

– Ой мамочки, держите меня все! Сказанул тоже: «стрелецкий сын»! Да матка твоя с обозником каким-то перетрахнулась по пьяни, а тебе сказок всяких… А ты и поверил… (Один из парней явно «тянет одеяло на себя»).

Я ожидал драки, но Любим, чуть добавив сочувствия, соболезнования в свою, полную ангельской доброты, вечную улыбку спокойно ответил:

– Зря ты так. Матушка моя ныне с ангелами небесными амброзию вкушает. А твой лай… жалко мне тебя.

«Одеяльный потягун» мгновенно наливается краской, отбрасывает палку, засучивает рукава…

Тут бы они и сцепились. Но Артёмий ногой – топнул, в голос – рявкнул:

– Петухи! Разойдись! Взяли быстро щиты да копья. Сходитесь.

Вот же фрукт! Обычно при ударе лицо у человека меняется: сжимаются зубы, скалятся. А этот держит совершенно расслабленную благостную улыбочку. Я вижу, как у него раздуваются ноздри при выдохе. Но губы не твердеют. Противник у него посильнее, потяжелее. Но эта ласковая, всепрощающая улыбочка приводит в бешенство, «потягун» делает ошибки и летит на пол. А Любим, всё также улыбаясь, чуть запыхавшимся голосом спокойно резюмирует:

– Зря ты так. Не надо бы тебе про мою матушку худо говорить.

И пока противник, ошеломлённый добротой интонации, глупо хлопает глазами, Любим снимает щит и, как учили, наносит добивающий удар двумя руками на выдохе. Противник катается по полу, схватившись за живот, а Любим, очень доброжелательно, разглядывает его с дистанции трёх шагов. Не выпуская палки-копья из рук. А то вдруг добавить потребуется?

Похоже – «моя сволочь».

– Любим, я смотрю – из тебя неплохой копейщик вырасти может.

– Спаси тя бог, боярич. Только я бы в лучники пошёл. По отцу моему.

Оглядываюсь на Артёмия. Он-то куда лучше меня понимает – что из отрока можно вырастить. Я как-то в 21 веке… мальчишек на лучников-копейщиков-мечников не готовил.

Артёмий чуть прикрывает глаза – согласен.

– Коли хочешь – быть по сему. Давай к Ольбегу в стрелецкую команду. Поглядим на твои таланты.

Вот с такой, очень доброй, чуть виноватой улыбкой пришёл Любим ко мне на исходе ночи штурма Киева. Отряхивая мокрый снег с шапки, смущённо признался:

– Мы там, Иване, мадьяр малость побили.

Кованая отборная конная сотня мадьяр попыталась вырваться из взятого нами города, но попала в ворота, где Любим сумел собрать горсть своих стрелков. Там мадьяры и легли.

– А что ж ты так виновато говоришь-то, герой ты наш?

– Да какое тут геройство. Бери да бей. Жалко: коней добрых много поранили.

Странно ли, что едва получил я право давать боярство, как в числе первых получил шапку из моих рук этот вечно улыбающийся парень. Тем более, что синяк с моей задницы от его оглобли к тому времени давно уже сошёл.

Навык этот – двуручным боем короткими мечами пробивать копейный строй – не единожды мне в жизни пригождался. А в Бряхимовском бою – и жизнь мне спас, и к Андрею Боголюбскому подвёл. Кабы не было у меня этого умения – не было бы и Всеволожска моего. А что при научении синяков да шишек набрался – так в жизни моей сиё не единожды случалось.

Конец сорок шестой части

Часть 47. «Нам электричество – пахать и…»

Глава 254

Я – акын. Интеллектуальный. В смысле: «что вижу – про то и пою». Только я не пою, а думаю. Про – что вижу.

Наверное – так неправильно. Наверное, надо как-то… по сюжету. Ну, типа: вступление-нарастание-бздынь. От завязки к финалу – по кратчайшей прямой. А что, бывают «некратчайшие прямые»?

Тут по прямой, извиняюсь за подробности, даже в нужник… не всякий раз. Потому как снег выпал. Так что, сперва в сарай – за лопатой, потом выслушать нытьё проспавшего дворника. И определить ему место дальнейшего прохождения службы. На кладбище. Не-не-не! Не сразу! Сначала пусть могилки «в запас» выкопает. А уж потом… посмотрим… И сразу – назначить нового. Посоветовавшись с Потаней. И сразу ответить на все его, накопившиеся за ночь, вопросы. Приплясывая и переминаясь от гидравлического давления на выходе. На одном из выходов из всякого, хоть бы и трижды попадёвого, организма. А уж потом… О-ох… Хорошо… Так где, говорите, у человека душа расположена? На какой кратчайшей прямой?

Думать про что-то одно не получается, потому что вокруг – «Святая Русь». Я уже объяснял: всё – не так, всё – неправильно. Вот из всего увиденного, услышанного, вспомненного… в голове крутиться непрерывный «кубик Рубика», пазл мирового масштаба.

Иногда получаются… несколько нетривиальные результаты. Потом-то, конечно, понимаешь, что и до тебя… Но вот лично ты… Новизна, однако.

Вы «зомби» в качества зеркала когда-нибудь использовали? А вместо видюка? Вот и я – нет.

Качаю я как-то пресс. Рядом Артёмий парней гоняет – отрабатывает копейный удар.

– Шаг, пол-оборота, выпад. Неправильно. Кто ж так шагает! Резче! Бедром, плечом, рукой! Движение должно быть единым, слитным. Неправильно! Повторить!

Я сижу себе на лавке, накачавшись до… до перебулькивания в кишках. Отдыхаю. И вижу: парни чётко делают, как показывает Артёмий. А он показывает неправильно. Честно говоря – сам я не знаю как правильно. Но он говорит одно – «резкий шаг», а показывает другое – «мягкий подшаг». Парни повторяют, а он ругается.

«Свалка» услужливо выкатывает ассоциацию: в детском садике на утреннике детишки выходили танцевать – поголовно и одинаково прихрамывая. Все родители немедленно впадают в панику: тотальная эпидемия костного туберкулёза! Их успокаивают: нянечка, которая с детьми репетировала танцы – хромая. Детишки как увидели – так и делают.

Артёмий инстинктивно бережёт ноги и шагает – мягко. А говорит как надо – резко.

Ребятки тыкают палками в мишени, я вспоминаю как Сухана штыковому бою учил… Щёлк – пазл соединился.

– Сухан, иди сюда. Смотри внимательно – что Артёмий делает. Повтори.

– Что-то, Иване, твой «мертвяк ходячий»… коряво. А говорили – славный боец был.

– Артёмий… Ты извини, конечно… Но у Сухана – абсолютная память. Акынизм такой: что видит – то и поёт. Виноват – повторяет. Повторяет за тобой.

– Так ведь он неправильно делает!

– Вот и я об этом…

Артёмий так и завис с открытым ртом. Потом закрыл. Подумал и пошёл вокруг Сухана.

– Так. А повторить можно? А медленнее? А можно ему сказать, чтобы он правую дальше…?

Был бы мужик по-глупее – начал бы горлом брать, обижаться, суетню всякую разводить. Но Артёмий ухватил сразу – «зеркало». Точнее – «живое зеркало» из «мертвяка ходячего». Звучит, конечно… непривычно.

Здесь проблема – зеркальных залов нет. Возможность отточить движение, как это делает рукопашный боец на татами или балерина у станка… только со слов стороннего наблюдателя.

«Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать» – эта мудрость в разных вариантах звучит у многих народов. Здесь такое «лучше» – просто отсутствует.

До Артёмия уникальность ситуации дошла быстро.

– Иване! Отдай мертвяка мне!

– Исключено. Душа его у меня. Я его от волхвов увёл. Придётся мне рядом посидеть, покомандовать им. Пока ты себя в этом «зеркале» разглядывать будешь. Уговор такой: ты в него смотришься. И – учишь. Его и меня. С объяснениями. Всему, что сам умеешь.

– Хм… Я много чего знаю. Не только с копьями.

– Всё равно – всё надо проверять. Тебе же самому интересно – как ты со стороны смотришься. Все свои ошибки и неточности увидишь. Заодно и нас научишь.

 
   «Гляжусь в тебя как в зеркало
   До головокружения…».
 

Точно: и у меня, и у Артемия – вплоть до подташнивания. Дорвались.

Сухан воспринимал уроки лучше меня. Быстрее, точнее. С одного раза – повторял. Мы выбирали из нескольких вариантов – оптимальный. Этот «накатывал» уже я сам.

Артемий показывал, например, несколько вариантов мечного «удара сокола». Ходил кругами, останавливал на разных фазах движения, бурчал себе под нос:

– Клинок выше… кисть не довернул… тут вот, в поясе слабина… я что, вот так по глупому губы выпячиваю?!

Каждому человеку более всего интересен он сам. Потоп селфи в моё время – одно из проявлений. А тут – ещё и динамика. Возможность многократной прокрутки со стопом в любой момент. «Ходячий мертвяк» – видюк средневековья? Нигде такого не встречал…

Начинали-то мы с копий. Потом пошли все остальные железяки, в которых Артёмий чувствовал себя уверенно. Меч, топор… мои сулицы и ножики…

– А два топора? Чимахай как-то показывал…

– Он показывал рубку дерева. В бою – иначе. Давай-ка посмотрим обоеручный бой на двух топорах.

Мы перешли от чистого повтора – «зеркала» – к экспериментам с редкими, непривычными видами оружия и их комбинациям. Фехтование двумя боевыми топорами… блоки, обводки… – очень непривычное занятие.

– Артёмий, ну что ты пристал к булаве с кинжалом! У Сухана и своё оружие есть. С изменяемой геометрией крыла.

– Это что такое? Покажи. А… Не, Иване, это… с изменяемой геометрией… в другой раз. Давай лучше попробуем полуторный меч с цепным моргенштерном…

Сухан делал, повторял, оттачивал, показывал… И – запоминал. На глазах превращаясь в очень высокопрофессионального бойца-универсала.

«Ходячий мертвец» – «универсальный солдат»? Увы – только наглядное пособие. Тренажёр. Как играть в большой теннис от стенки.

Повторить, показать приём, связку – великолепно. Учебный бой – прекрасно. Когда «все ходы расписаны». А вот если партнёр ошибается… Хорошо – если просто остановится. А то – продолжает молотить не глядя.

– Сухан, вот ты делаешь выпад копьём. А я – твой противник. Вот противник уходит вправо. Что надо сделать?

– Не знаю.

– Надо довернуться и со всей силы подтоком… Уййё… Ты, б…га, м…к не закопанный! Зомбяк пи…крылый! Ты ох…л?! Срань господня!

– Иване, перестань ругаться. А то боженька язык отх…ярит.

Никогда не видел безъязыкого попаданца. А должны быть – говорим-то мы всякое. Надо сдерживаться. Хотя бы на язык.

Но с зомби-то что делать? «Живой мертвец» – «Оружие первого удара»? Первый удар делает хорошо. А вот реакция противника… только если в рамках наработанного. Нарабатываем.

Одновременно – удваиваем группу обучающихся, интенсифицируем тренировки.

В реале – нагружаем меня, любимого, потому что Сухан от меня – никуда, а просто смотреть со стороны… Ничего, тяжело в ученье – легко в мученье. Работаем.

* * *

Как бы мне не было интересно заниматься саморазвитием в форме физкультуры или различных ремесленных дел, оставались и дела организационно-экономические. Все постоянно хотели кушать. «Дай мне детка…». Даю.

Едва стал санный путь, как погнали обоз в Смоленск. Два наших основных товара: штуки тонкого полотна-паутинки и кадушки колёсной мази. Пока Николай в городе, он, я уверен, сумеет их выгодно толкнуть. Чуть добавили образцов разной глиняной и деревянной посуды – пусть попробует потолковать на городском рынке.

А вскоре другой обоз привёз обновку: отца Никодима поставили-таки пресвитером в Невестино.

– О! Никодимка! Какими судьбами в наши края?

– Дык… эта… Владыко Мануил в благочестии своём соблаговолил поставить меня в приход Невестинский и благословил на подвиг пастырский.

– Это очень хорошо, что ты к нам заехал. У меня по твоей части – дел куча: крестить, венчать, отпевать…

– Да, боярич, наслышан я. Строишься ты сильно. Люди к тебе идут. Надобно освятить строения твои, исповеди от христиан православных принять, молебны отслужить, водосвятие провесть… Как рассчитываться-то будешь? Сам за требы заплатишь, или с людей твоих брать?

Вот же гнида!

Хотя… «всякий труд должен быть оплачен». Чистый бизнес, ничего личного. Но мне… «не по ндраву».

– Ты, голова пòпова, думай. Если ты ко мне по-людски, то и я к тебе по-человечески. Ты в вотчине даром службы отводишь – я тебе в Невестино незадорого помогаю. Поповское подворье там сгорело, церковка ободранная стоит… А – «нет», так – «нет». Всё через куны пойдёт. Вот, к примеру, придут вдруг лихие люди… или, ни с того, ни с сего – крестьяне бунтовать начнут…

Я радостно улыбался в лицо Никодиму. «С одной стороны нельзя не признать, с другой стороны нельзя не признаться»… Конечно, Аким, как вотчинный боярин, должен поддерживать в округе порядок и всемерно способствовать… Но случаются по жизни разные мелочи… типа – припозднились мы… а он-то уже того…

Никодим вылез из саней полный собственного, неизъяснимого словами, величия и глубокой уверенности в завтрашнем дне вплоть до дня Страшного Суда. Предполагаю, что он от самого Смоленска репетировал свою речь передо мной, выражение лица, интонации…

Как он, весь из себя с благодатью по самые ноздри и благословением епископским на бледном челе, торжественно въезжает, а тут я, типа смиренно подхожу под благословение пастырское, и, облобызав длань пресвитерскую, взыскую и алкаю наставлений и поучений…

Но моя буйная радость при его появлении – несколько сбила настрой. А мгновенный переход к острым вопросам «про деньги» – добил.

Ну не делают так на «Святой Руси»! Инновизм сплошной! Почти неотличимый от хамства.

Гостя надлежит напоить, накормить, в баньку сводить, за стол усадить… А не прямо с порога, прямо во дворе, колен не преклонивши и дланей не облобызавши, без интересований про здоровье, погоду, путь-дороженьку, «здоров ли твой скот? – а баба?»…

Никодим замялся, засмурыжил носом, а я – «молчание знак согласия» – уже понёс «по-базарному», в голос:

– Эй, люди добрые, гляньте какой у нас гость дорогой! Отец Никодим – новый пресвитер Невестинской церкви. Наш друг давнишний по делам Смоленским! Окормитель и увещеватель всего осиротевшего прихода нашего! Мы с ним на пару – бесов злых на Аннушкином подворье гоняли. Теперь вот заехал требы справить. Завтра с утра сразу и начнёт. И гроша не возьмёт. Ибо мы с ним – друзья боевые, плечом к плечу против чертовщины сатанинской… Ты вещи туда кинь, и – в баньку. Меньшак, баня горячая? Давай гостя дорогого долгожданного самолично веничком прогрей. Давай-давай.

К скромному вечернему застолью подтянулись и Аким с Яковым и Марьяшей, и Аннушка с законным мужем.

Чисто, тепло, светло, вкусно, мягко, доброжелательно и приветливо… По-семейному. Распаренный в бане, благостный Никодим только щурился как кот, поглядывая в низко вырезанное декольте посаженной рядом с ним Марьши.

Уточню: ничего срамного, обычная женская рубаха-голошейка. Да ещё и прикрыта платочком на плечах. Только платочек после второго тоста стал чуть сваливаться, а вырез… и сначала был чуть глубже обычного.

Никодим толкал речугу. О том, какой он талантливый и необыкновенный, как его все любят и уважают. Какие у него всякие особенные случаи случались. Марьяша ахала и, наклонившись к попику, смеялась глубоким грудным голосом. Отчего Никодим надувался как петух перед кукареку и запрокидывал в себя очередную кружку с бражкой.

Остальные тоже участвовали: Аким удивлённо-раздражённо поглядывал на дочку. С другой стороны стола злобно косился Чарджи. Рядом морщился и вспыхивал багровым румянцем стыда Ольбег. Впрочем, Артёмий и Ивашко, тоже приглашённые на ужин, старательно отвлекали его внимание более интересным – описанием вариантов взаимодействия пеших стрелков и копейщиков.

Как-то я со всем своим прогрессизмом-педагогизмом-экономизмом совершенно забыл о насущном – о семействе своём. Пора сестрицу замуж выдавать. А то нахлебаемся.

Нарастающее взаимное мурканье, идущее, после множества выпитого, уже без оглядки на присутствующих, чреватое спонтанной вспышкой самовыражения и мордобития всех присутствующих застольных психов, начиная с меня самого, было прервано мною, на правах хозяина, в нормальном боярском «святорусском» стиле:

– Никодимушка, тебе какую бабу прислать постель греть? Толстую или тощую?

Стандарт святорусского гостеприимства – хозяин должен обеспечить удовлетворение всех потребностей гостя: нужник, баня, стол, постель. Постель должна быть тёплая. И – мягкая. Не кирпичи же разогретые туда подкладывать!

Марьяша поняла первой, поджала губки, стянула, наконец-то, платочек поплотнее, и пошла собираться домой. Вдовица убогая… Вспомнила-таки своё место.

Никодимка ещё несколько минут мучительно пытался найти то… что только что… перед носом… так услаждало взгляд… но нарвался на очередную поллитровку креплёной бражки, и тем избавился от всяческих мучений и исканий.

В таком… уполлитренном состоянии он дал, наконец, внятные ответы на два давно мучивших меня вопроса:

– У дяди твоего, у игумена, на руки пятнышки такие синенькие. Не знаешь откуда?

Смысл ответа, если отбросить рассуждения о величии дядя, неизбывной храбрости самого Никодима, героизме Святого Георгия и благолепии Православной церкви, состоял в том, что несколько лет назад явился в город некий колдун. Из дальних восточных язычников. И совращал души христианские, являя мощь всякую сатанинскую.

В том числе было: глотание клинков железных безо всякого вреда для глотателя, вынимание яиц куриных из ушей людей православных, пропадание прямо с ладони монет серебряных, с последующим их появлением в разных местах на телах окружающих, вынимание голубя – птицы божьей! – из собственной задницы, и прочие мерзости.

Игумен, углядев в деяниях сих козни дьявольские, велел колдуна имать, а вещицы сатанинские бросить в огонь. Вот тогда-то одна из этих вещиц и пыхнула пламенем адским, да и опалила длань православному бесогону.

Игумен, явивший столь высокую силу духа, что даже и огонь, из пекла принесённый, крестное знамение творить – ему помешать не смог, был владыкой Смоленским особо отмечен. Запах же серы, который, как всем известно, есть безусловный признак явления врага рода человеческого и проклятых слуг его, послужил дополнительным основанием для наказания колдуна.

Последним же подтверждением сатанинской природы колдуна явилось то, что, будучи бит кнутом, сей богомерзкий пришлец возопил на языке неслыханном, коим черти промеж себя в пекле говорят – всякие ляо, мяо… Взывая, очевидно, к Князю Тьмы.

Тьфу, гадость какая!

Посему был колдун бит кнутом 400 раз. Чего пережить даже и слугам сатанинским – не дано. Затем тело его было сожжено, а прах – в болото брошен.

Закономерно: на заре европейской истории пороха его часто именовали «дистиллятом дьявола». Первое применения чего-то, что называют «порох», с чем-то, что называют «пушки», случится лет через сто на Иберийском полуострове. Ещё лет через сто легендарный Бертольд Шварц заново изобретёт эту смесь для немцев и французов. А пока мешки мелкого, не гранулированного, очень разнообразного по составу, чёрного порошка (на Руси говорят «мякина») иногда появляются в караванах с шёлком. Кажется, в Новгороде есть купцы, которые им пытаются торговать. Но смесь, после столь долгой транспортировки и неадекватного хранения на верблюжьих горбах под атмосферным воздействием, теряет свои взрывчатые свойства и применяется исключительно в медицинских целях. Порох и в 20 веке будут применять для дезинфекции ран. Хотя… вот же – пыхнула.

Ну и фиг с ним – с порохом у меня пока не горит.

Рассказик интересный. Выпьем. За церковь православную, за геройство Святого Георгия, за твёрдость в вере дяди-игумена. Ты меня уважаешь? И я тебя уважаю. И ещё по одной. И перейдём ко второму вопросу.

Второй вопрос куда более насущный. Я бы даже сказал – скабрёзный. Приличные люди таких вопросов ледям не задают. Но где я тут, в Пердуновке, найду ледь? Поэтому в лоб:

– Никодимка, а чего тебе насчёт меня доносить велели?

Как бы ни был попик пьян, но вскинулся:

– Тебя? Не, ничего… как можно… ты ж… бесов изгонитель… не…

Врёт. Нагло, глупо, рьяно. Пьяно.

Так головой трясёт… как бы не отвинтилась. Дотрясся. До поганого ведра не дотянул… Мда… Не… не презентабельно. А, плевать – прислуга уберёт.

– Так я не понял – тебе бабу в постель прислать?

– Бе-бу-бы…

– А может, ты мальчика хочешь? Или – коня?

– Бу-у-у-ы-э…

Пойду-ка я проветрюсь. Что-то и мне многовато «на нос» пришлося… Как же там у Шаова…

 
   «Средь пира вспомню я печально:
   «А что ж отчизна, милый край?»
   А мне отвечают:
   «С отчизной будет всё нормально,
   Ты, знай, закусывай давай».
 

Попандопулы! Все помнят? Насчёт «закусывай»? Без этого – никак. Это ж все знают! Исполнение всякой общественной деятельности в нашем отечестве сопряжено… – ик… мда… и напружено… О-ох… нет, так пить нельзя… Я же завтра на Гнедко… Где моя любимая гнедятина? Если эта сволочь мохнатая опять… Оп-па. А что здесь делает «горнист»?

– Дык… эта… боярич, ты ж сам за мной посылал! Не, если не нужен – так я пойду.

– Стоять!

Что я хотел? Что-то я придумал… была у меня какая-то мысль… Про попа и горниста. Ведь зачем-то я его позвал…

– Э… Да. «Горнист»… Тебя давно в задницу трахали?

– Господине! Как же можно! У меня ж жена, мы ж сироток в дом взяли…! Боярич! Иван Акимович! Смилуйся!

– Цыц. Не нравится? И не надо. Значится так… охо-хо-хо… как же ж мне тяжко-то… В трапезной – попец приехавший пьяненький облевавшийся лежит. Вкатишь ему ещё пива. Нашего. Отволочёшь… вежливо! В гостевую опочивальню. Разденешь, умоешь, спать уложишь. И сам ляжешь – постелю ему согреть. Не тряси, блин, головой! А то меня от этого… мутит. Ты знаешь – кто я?! Я – дерьмократ! Я – либераст! До корней мозгов! И этих… костей волос! А ещё я – эман… эмансипа… эмансипе… эмансипиздун… Вроде…? А, плевать! Короче: я – освободитель! Дарую тебе… ик… свободу. Полную! Хочешь – его на себя затяни, хочешь – сам на него залезь… Сам! Всё – сам! По своей… ик… вольной волюшке. Ой как нехорошо… ой как мне… Но, итить вас всех ять коромыслом! Через час, когда я проблюсь, продышусь и приду проверить – картинка должна быть однозначная! Что он тебя в постель затянул и… Тьфу! Чем же я таким гадским закусывал…? И прожёвывал плохо… Масла со стола возьми. Для смазки. И – сметанки. Для ознакомления. В смысле – чтобы были однозначные знаки. Что-то мне совсем… а от твоей морды… Брысь отсюдова! Бегом! Бу-у-у…

Вот тут, в отличие от всяких технологических инновизмов, мой расчёт времени оказался правильным.

Через час, совершенно чистенький изнутри и снаружи, с просветлённым, благостным выражением лица на некачаемой, пока ещё, голове, я вступил в темноту гостевой опочивальни. Трёхструйный канделябр, влекомой рукой верного, и, что в данных условиях особенного важно, абсолютно непьющего Ивашки, осветил картину однозначного грехопадения служителя культового. А откинутое с задницы Никодимки одеяло позволило недвусмысленно идентифицировать исполненную им роль пассивного гомосексуалиста.

– Горнист, ты масть сменил?! Порвал попу анус?

– Да не… я ж… он же ж сам… а я чего? Я ж ничего… моё дело холопье… велено: умыть, раздеть, спать уложить… а ему, вишь ты, холодно… постеля-то… он за руку – цап… будто клещ вцепивши… ну я вот… а он жмётся и жмётся…

А парень-то – не дурак. Лепечет грамотно – без излишних подробностей и однозначностей. Источник инициативы определён, а исполненные роли… непринципиально. По «Ветхому Завету» – смертная казнь обоим, а не по ролям.

Подымаю Никодимку с постели. Падает, стонет, глаз не открывает. Только после серии пощёчин неуверенно разлепляются веки.

– Ты! Прореха на человечестве! Ты хоть понял – что ты наделал?! Тебя епископ Смоленский – рукоположил! Тебе дядя твой – приход выпросил! А ты… всё их к тебе доверие! В задницу… Тебя теперь… только в монастырскую тюрьму, на хлеб, на воду до скончания века!

Мычит и падает. Ну и ладно. Выговаривать пьяному – бесполезно, моя благоверная – всегда утра дожидалась. И это – правильно.

Уходим, прихватив его сумку с грамотками и другими ценностями – вдруг что-нибудь интересное найдётся.

По дороге уточняю у горниста:

– Ну и как оно тебе?

– Дык… ну… эта… Так ведь не встал.

Кто именно «не встал»? Как-то я… головой торможу. Не понял!

– А как же… ну, это всё… мы ж все видели… у попа задница… вся в…

– Так ты ж… велел взять со стола… а там гусятница стояла… да… с рукояткой не вынутой… ну… с взял с собой… а вдруг он жрать захочет? А как чувствую – не могу… да уж… я его, стал быть… насчёт масла – ты ж велел!.. и этой рукояткой… Вот.

Какой сообразительный парень! Потому что – трезвый. А вот я бы точно не додумался. Хотя…

В начале 20 века случился аналогичный случай. Не! Не в Бердичеве! Не то в Бирмингеме, не то в Манчестере, не то в Лидсе… где-то там, у них.

В доме, где проживало несколько семейств, нашли изнасилованную насмерть восьмилетнюю девочку. Естественно, подозрение пало на проживающего в этом доме мужчину с криминальным прошлым.

В истории дактилоскопии этот случай интересен тем, что у всех жильцов были сняты отпечатки пальцев. Без предъявления им обвинения. Что являлось, по тогдашним и тамошним представлениям, безусловным нарушением свободы личности и вторжением в приватную жизнь. Полиция Соединённого Королевства специально гарантировала, что полученные отпечатки граждан не будут использованы при расследовании других преступлений.

После этого оказалось возможным найти преступника. Точнее – преступницу. Соседка главного подозреваемого невзлюбила его за игнорирование её обширной и колышущейся фигуры, и решила таким образом отомстить. Само преступление было исполнено с помощью рукояти толокуши, которой преступница в обычное время толкла картошку у себя на кухне.

Надо парня с такой соображалкой привлекать к своим делам. Но позже – сейчас… молочка бы и спать. Если спальня качаться сильно не будет…

Никодимка поднялся только к полудню. Охая, постанывая, держась за стенку, в наклонку направился в сторону нужника. Я успел занять главное место за столом в трапезной, и встретил его понимающей презрительной усмешкой.