Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Глава 259

Сто вёрст без гака этой Жереспеи. Потом – чуток самой Каспли. У устья Гобзы местечко бойкое – Поречье. Княжеский погост во всей красе: туда – нельзя, сюда – нельзя, каждый шаг – серебрушка. Но сервис – на высоте.

– Банька…? – Протоплена. – Щи? – Готовые. – А вот девку бы…? – Беленькую? Чёрненькую? – А…? – Развлечься? Завтра по утру татя пойманного кнутом бить будут. За вход – куна с рыла. Извиняюсь – с гостя.

Ну что за милейшие люди!

Моим «мужам добрым» не до развлечений – попадали с устатку. По-засыпали и во сне зубами скрипят, стонут.

А вот мне не спиться. Генная моя, факен её шитом, модифицированность! Хитроумность моя, разъедрить её, злоеб…чая! Мозги… аж до боли – думают! Ощущение – будто зубы по граниту сползают. Ну вот же! Всё ж понял! Одно не понял – чего делать-то?! Как уелбантурить Вержавского посадника, чтобы Афанасий уелбантурил посадника, чтеца, казначея. И чтобы меня Кастрат… не уелбантуривал.

«Когда не знаешь что делать – прочитай инструкцию» – древняя инженерная мудрость. Нету у меня инструкции по подведению святорусских посадников под княжеский суд! Нету!

Однако есть общий принцип: нужна дополнительная информация. Иначе мозги сломаю, молотилка по пустому – в разнос идёт.

– Николай! Ты, никак, заснул с пирогом в зубах. Смотри, подавишься. Ну-ка выйдем-ка на двор.

Во дворе темно, звёзды в высоте перемигиваются. Поречье – спит. И мои люди отдыхают. Но не все. Следом за нами выскальзывает тенью Сухан. Ухватил свою любимую рогатину и затих в тени у ворот.

Тихий скулёж от собачьей будки – местные псы попрятались, когда Курт во двор пришёл. Теперь князь-волк сидит на перекладине местного турника-вешалы. Вообще-то, это кошачья манера – залезть повыше и там затаится. Но мой волк выучился по деревьям лазить и оценил преимущества такой позиции. Теперь ждёт – а вдруг местные четверолапые дурни рискнут выбраться из конуры, и можно будет подраться.

Ещё пара теней выскальзывает следом. По-очереди, с паузой. И расходятся в разные стороны: один – к нужнику, другой – к поварне. Бывает. Понос, изжога… мало ли что…

– Николашка, ты купцов Вержавских знаешь? Кто из них дальний торг ведёт? Кто за последние годы сильно поднялся?

Николай дожёвывает пирог, запивает квасом из моей кружки и, с охами и упрёками по части моей надоедливости и доставучести, начинает-таки выдавать «информацию для размышления» – характеристики наиболее значимых персон местного бизнеса.

После перечисления ряда туземных персонажей с яркими и матерными характеристиками их личностей, вдруг бьёт себя по лбу, убивая очередного комара, отчего процесс воспоминаний резко интенсифицируется. И вспоминает:

– Да вот же! У пристани три лодейки стоит, от нашей недалече. Одного из тамошних купцов. Звать – Трифон-дыровёрт. Прежде, говорят, дырки в бочонках вертел да сливал оттуда чего-нибудь. А ныне, слыхал я, большие дела делает. Только сам он, вроде бы, в походы более не ходит – сынок у него подрос, его и посылает. А сынок у него – дрянь известная. Тоже – «дыровёрт». Но – по бабам. А, слышь – гомонят? Развлекается, третий день местных баб топчет, девок портит. Хозяин наш сказал: там вон, через два двора стоит. Я-то его три года назад видел. Был слюнявый подросток, сын и наследник Трифона, развратнейший мальчишка, какого свет производил.

Где-то я такую характеристику слышал… Или читал? У Достоевского? Да ну, фигня! Знаю мало – надо знать больше. А купеческий загул… Самое подходящее место для… На Руси говорят: «мордой торговать». А кто у нас тут «главная торговая морда»?

– Николай, возьми-ка бочонок спирта, отлей да разведи с пивом местным. И – не жадничай! Потом сходишь к этому… «дыровёрту». Ивашку с собой возьми. Для трезвости. Надо поглядеть-послушать.

– Гос-споди! Да чего там смотреть-слушать?! Пьяных брёх да безобразие!

Продолжая негромко костерить меня под нос, мой главный приказчик отправился исполнять приказ. Разбуженный хозяин долго не мог взять в толк – зачем приезжим посреди ночи три четверти ведра пива? Почему именно три четверти, а не полное?

Наконец, Ивашка с Николашкой отправились к соседям. Вскоре последовавшие радостные приветственные вопли, далеко разносившиеся над спящим погостом, возвестили о принятии моих засланцев в загулявшую компанию.

Ну вот, можно и вздремнуть. Утречком они инфу в клювике принесут, может, чего и проясниться. А пока уточним состав засланцев. Не «от меня», а «ко мне».

Анализ перечня добровольно перемещённых лиц, в смысле – перемещённых через порог нашего постоя, произведённый из засады в сенях путём укладывания граблей на проходе, показал, что Ряха страдает мочеиспуканием, а к Мичуре по ночам «приходит Жора» – жрать ему хочется.

Технологически – ничего нового, общеизвестная мудрость, широко растиражированная в моё время:

 
   «Страшней меча, копья и сабли,
   Случайно встреченные грабли.
   Особенно опасны те,
   Что бьют на малой высоте».
 

Как средство для выявления вражеских агентов… Абсолютно оригинальная инновация! Сам додумался! Почему нашим контрразведчикам никто про раскладывание граблей по охраняемым периметрам не подсказал?

Я ещё выслушивал унылый перечень съеденного Мичурой, как грабли сработали третий раз. Поток глубоко народных и весьма экспрессивных выражений, исполняемых в минорной ми-бемоль, позволил опознать Николашку. И определить уровень его поддатости. Визуальный контроль при пляшущем свете «зиппы» полностью подтвердил аудио-диагноз.

Выведенный за шиворот во двор Николай приступил к исполнению обычного, в таком состоянии, репертуара: он плакал и ругался, лез целоваться и драться. Угрюмый, от своей трезвости, Ивашко, изредка вспоминая филологически обобщённую мать, кратко изложил резюме произведённой рекогносцировки:

– Ужратые они там все. Третий день буруздят. Сопля эта, Трифонов сынок, как от бати вырвался, так и заколобродил. Всё – «я! я…!», а сам-то… головка от… Сказал, что покуда все целки в Поречье не поломает – дальше не пойдёт. Гребцы-то уже по-разошлись – сил пить более нету. Осталось там всякая… пьянь да дрянь. Наше-то пойло… заглотили за милую душу. Ещё хотят. А этот… главный, прости господи, приказчик. «А у нас ещё есть! Ща притараним!»… Иване, ну нельзя ж такому… товар доверять! Он же не пропьёт, так проболтает!

Возмущённый вопль Николая, пытавшегося опротестовать озвученную характеристику его личностных и деловых качеств, перешёл в бульканье. Ибо то, что в его мозгу предполагалось мощным и стремительным выпадом в сторону злобного клеветника, было, по сути своей, замедленным падением. Которое я чуть перенаправил. В сторону бочки с дождевой водой, стоявшей во дворе.

Обычных 10 секунд отмокания подопытного оказалось достаточно, чтобы принять решение. Выдернув Николашку за шиворот, переждав его захлёбывающийся вой восстановления дыхания, я снова сунул его в охлаждающую и протрезвляющую среду относительно чистого аш-два-о и скомандовал Ивашке:

– Разведи ещё ведро нашего. Надо сходить-потолковать.

Логика элементарная: если моего Николашку, после общения с этой компанией, характеризуют как болтуна, то третьегодневному Трифонычу сам бог велел мявкать безостановочно. Папашка его может быть в деле с Вержавским посадником, сынок может быть в курсе подробностей…

«Пощупать воз не вредно» – щупаем. Кстати… Я выдернул Николашку из бочки и, когда он кончил пускать носом фонтанчики, поинтересовался:

– У тебя, вроде, платки большие были?

Николай, по своей купеческой привычке, брал с собой не только необходимое для похода, но и возможно продаваемое. Мы несколько раз с ним об этом спорили, потому что таскать его барахло приходиться всем. Но он упорно доказывал, что «домашняя дума – в дорогу не годиться», «запас – карман не рвёт»… Парочка больших ярких заморских платков у него в багаже была.

Рубашка от Ивашки позволяла мне завернуться в неё раза три, так что витой кожаный шнурок с кистями на концах, повязанный вместо обычного, для девической рубахи, пояска в форме шерстяного шнура, оказался очень кстати. Девка из меня получилась… несколько неправильная: у славян домашний или церковный головной убор девушки – просто полоса ткани вокруг лба. Макушка должна быть открытой – «коса на улице». Косы у меня нет, но яркие, дорогие платки отвлекает внимание. Да и обоснование корректное – очевидное женское хвастовство дорогим убором.

– Николашку – спать, Ноготка – поднять, Сухана – взять, меня – не узнавать, ведро – забрать. Давайте, ребятки.

Мои мужи, несколько ошарашенно оглядев меня в девическом одеянии в тени забора, двинулись в сторону затихающей гулянки. Выждав минут десять, следом отправился и я.

Я уже объяснял: в каждом обществе есть свой набор табу. Одно из самых устойчивых – на смену одежды. Женщина в мужской одежде – крайняя смелость, чрезвычайная непристойность, ересь. Ношение мужской одежды – одно из обвинений, предъявленных Жанне Д'Арк.

Ношение мужчиной женской одежды – снова непристойность, основание для насмешек. Керенский бежал из Зимнего в женском платье – хохот в советской прессе стоял до скончания самой советской прессы.

Но каждый набор табу – сиюминутен и сиюместен. Попав как-то на свадьбу дальней родственницы в Шотландию, я смущался только два первых стакана тамошнего… «скотского самогона». Вздрагивал от резких движений гостей, и вспоминал, что согласно историческим традициям, нижнего белья под килт не надевают. Ну, кроме танцоров. Кстати, у воинов-викингов была похожая юбка-kjilt. И с бельём, очевидно, у викингов было… без белья.

Потом шотландская свадьба набрала размах, и вид кривых мохнатых мужских ног в полуспущенных гольфиках перестал меня занимать. Внимание сосредоточилось на отворотах этих чулочек: там туземцы носят ножи. Главное, чтобы нож был с внешней стороны ноги – это признак отсутствия тайных враждебных замыслов.

Последующее бурное обсуждение некоторых (из нескольких тысяч) разновидностей тартана показало: мужская сущность от тряпок не меняется. Два стакана крепкого (в любом одеянии) приводят к мысли о необходимости набить морду оппоненту. Вне зависимости от формы и раскраски его штанов.

Используя опыт пьянки в Эдинбурге – из первой жизни, и поучения «гаремного полицейского» – из второй, я предположил сыграть кое-какую интермедию.

Прибытие в застолье очередного ведра нашей «разведёнки» было хорошо слышно – со двора далеко разнеслись радостные клики.

На улице, чуть в стороне от распахнутых ворот, две фигуры, неясно различимые в отсветах со двора, выясняли отношения. Хлёсткий звук пощёчины и немедленно последовавший детский вой позволили уточнить ситуацию: происходит воспитательный процесс.

Громкий, наполненный лютой злобой, женский шёпот детализировал позиции сторон:

– Ты! Сучка! Мы с отцом тебя поим-кормим-одеваем! Я ночей недосыпаю! За тобой, бестолочью, стираю-убираю-обшиваю! Никогда куском хлеба не попрекала! А ты, тварь неблагодарная…! Вот же – пришёл случай! А она рыло воротит! Всего-то и надобно – лечь да потерпеть! Никакого труда от тебя ненадобно, только на спинке полежать! Дура! Дармоедка! Прожорище! Там купчик серебром сыпет, а она кобенится! Как себе – так дай, а как для семьи, для отца-матери – так не буду! Убью падлюку!

– Матушка! Не бей! Я же маленькая! Боюсь я! Не надо!

Новая пощёчина отбросила маленькую тень на пару шагов. Большая наклонилась и, приподняв, потащила за руку в ворота. Уже на дворе, где был свет от открытой двери в поварню, стало ясно: мать тащит дочку. Учитывая специфические склонности этого «дыровёрта», могу уверенно предположить – тащит на случку. Используя высокий стиль – на платную дефлорацию. Причём, в отличие от визита к стоматологу – собирается не нести расходы, а наоборот.

Понять и оценить действия туземцев… крайне затруднительно. Возможно, имеет место грубое насилие над ребёнком. Возможно, наоборот – детский каприз и низкая неблагодарность. Но думать об этом без толку – по нашим, «святорусским», исконно-посконным обычаям ребёнок есть полная собственность родителей. Матушка говорит: «ложись» – дочка должна лечь.

 
   «Матушка, матушка, на двор гости едут,
   Сударыня матушка, на двор гости едут!..
   – Дитятко милое, я тебя не выдам!
 – Матушка, матушка, образа снимают,
   Сударыня матушка… Меня благословляют…
   – Дитятко милое, господь с тобою!».
 

Фольк достаточно чётко демонстрирует обман родителями своего ребёнка с последующим «переводом стрелок» на господа бога. Выдали, «пропили», избавились, «сдЫхали»…

Ванька, хватит думать о чужих проблемах – подумай о своих!

Надо вытащить этого «дыровёрта» из-за стола и быстренько допросить без помех. Реально обеспечить одиночество персонажа можно двумя способами: или – в сортир, или – в постель.

Организовать ему дистанционно понос – я не могу. Остаётся сыграть проститутку. Наверное – дорогую. Дешёвую у меня просто не получится – понтов многовато. Заманить его подальше, к реке, и там… информационно выпотрошить. Для чего я Ноготка и дёрнул, на всякий случай.

Учитывая выбранный имидж и уровень подпития компании, а также присущие мне гендерные характеристики… могут быть проблемы.

Факеншит! Ванька, не спи! Быстрее! Сейчас он трахнет эту деточку с мамочкой, и его тяга к представительницам противоположного пола резко упадёт! Либидо уменьшиться, мозгов прибавится – вероятность успешного завершения миссии резко снизится.

Всё, ждать нельзя! Как там учила меня в Киеве Фатима-«гаремный полицейский»:

– Спинку держи! И – проходочка!

Вперёд, Ванюша! На рынок двуногого дырявого мяса.

Глава 260

Моя попытка изобразить задницей пропеллер успеха не имела. Просто потому, что её никто не видел. Как оказалось, все, кто ещё шевелился с открытыми глазами, находились под навесом за поварней. Тут стояли столы, за которыми веселились остатки команды «дыровёрта» и примкнувшие к ним местные пьяницы, бездельники, нищие и шлюхи.

Большая часть присутствующих прибывала в состоянии глубокого отдыха. Резким антиалкогольным диссонансом выглядела моя троица: Ноготку много надо, а Ивашка с Суханом вообще не употребляют.

Ещё одна, подающая признаки жизни группа сапиенснутых хомов и хомок, суетилась у торца длинного стола. Там, под тускленьким огоньком лучины, на столе на спине лежала давешняя девчушка с задранным на лицо подолом и высоко поднятыми тощими ляжками.

В полутьме, среди полупустых мис с объедками, лужиц от пролитого, разбросанных огрызков и костей, наблюдалось нормальное детское тельце с отсутствующими выпуклостями и впуклостями, выпирающими в разных местах из-под кожи тонкими костями и слабовыраженным лобковым оволосением. Тельце беспорядочно подёргивалось, из-под подола доносился негромкий скулёж, в котором прослушивалась многократно повторяемые фразы:

– Дяденьки! Не надо! Отпустите! Пожалуйста! Страшно! Матушка! Не надо!

«Матушка, матушка, на двор гости едут…». Поздно – уже приехали. Особых эмоций в произносимом не выражалось. Так, регламентный аудио-фон.

Судя по отметкам на икрах – её недавно наказывали розгой. Бессистемно, то есть – «в сердцах», «искренне», «от души». Я сразу обратил внимание на эти синюшные полоски, потому что держащий левую бородатый мужик заворожено разглядывал её так, будто примеривался к куриной ножке – как бы получше укусить.

Второй «держатель», здоровенный седатый уже мужичина, изображая своей, непривычно прямой спиной, столб, с явно видимым усилием поворачивая голову то на возгласы женщины, придерживающей девчонку за плечи и задранный подол, то на шпендрика в красной, заляпанной жиром, рубахе. Шпендрик, согнувшись, не поднимая низко опущенной головы, замедленно суетился между настольных ляжек, пытаясь там, в тени, что-то найти. И ему это удалось:

– Во! Бл… Нашёл. Е… – молотить! Гашник ё…! Сща как завязочку потяну…

Ну, Ванюша, сколь не откладывай, а игру играть придётся. На сцену. Со скандально-жеманной интонацией:

– Ой! Трифоныч! Да ты, никак, остья полюбил! Уже и на хворост залезать начал? А об ёлку потереться не пробовал? И забот меньше – во всяком лесу найдётся. И – расходов никаких.

Я сделал шаг, входя в освещённое светцем пространство. Два платка, один – плотно закрывавший голову и оставляющий в тени лицо, и второй – накинутый на плечи, кисти бахромы которого я скромно теребил в руках, не оставляли никаких сомнений в моей гендерной принадлежности. Попутно они, своими яркими красными узорами на тёмно-коричневом фоне, отвлекали внимание присутствующих от моего лица. И намекали на нижнюю границу ценового коридора предлагаемой услуги.

Шпендрик, несколько покачиваясь, вздёрнул голову и с усилием сфокусировал внимание на платках. Потом на моём лице. Потом – ниже. Потом его повело в сторону, и борьба с Ньютоном и его законом всемирного тяготения – заняла всё внимание.

Мне он не понравился. На полголовы ниже меня ростом, он выглядел существенно старше. Опухшее от трёхдневного пьянства лицо, мутные, с красными прожилками и остановившимся взглядом, глаза. Сальные, слипшиеся в сосульки светло-русые волосы на лбу. Мокрые от слюней губы. Дорогая рубаха с жирными разводами и выдранной застёжкой ворота.

Явная асимметрия лица, особенно – улыбки и ушей, заставляла вспомнить выражения типа: «Синдром функциональной дефицитарности стволовых образований головного мозга (дисгенетический синдром)».

Диагноз логично проявлялся в симптомах: незрелость эмоциональной сферы, при которой эмоции не выполняют функции регуляции поведения и межличностных отношений, аффективный контроль больше ориентированы на витальные потребности и потребность в поддержании стереотипных взаимосвязей с окружающей средой.

Вот есть у него такая витальная потребность: «трахаться» – он этим и занимается. Возник у него стереотип – девок портить, он ему и следует.

Забавно: основными причинами этой группы психических отклонений являются проблемы матери в дородовой период: алкоголь, пищевое отравление, инфицирование, родовая травма, инбридинг… Всё это распространено в «Святой Руси» значительно шире, чем в моё время. Соответственно, процент больных в здешних популяциях – выше. Причём, в силу ряда повсеместно распространённых обычаев, в среде аристократии – концентрация прирождённых психов ещё больше.

Почему никто из попаданцев не пишет, что в каждой благородной компании постоянно наблюдаются персонажи… интересные профессионально психиатрически?

Мда… Непрезентабельный мужичок. В смысле: презентацию «Русский купец 12 века»… я бы на его образе делать не стал – противненько.

Изучаемый «образ», не отрывая остановившегося взгляда от меня, провалился рукой куда-то туда, где было что-то чувствительное у растопыренной девки. Девка взвыла и лягнула ножкой.

Первый держатель, обернувшийся на звук моего голоса и тупо пускавший слюну, не удержал. Верещащая девка попала освободившейся пяткой в лоб купчику, и бедняга резко уменьшил свою потенциальную энергию. В смысле: оказался на полу. Вместе и со своей потенцией, и со своим центром тяжести.

Второй держатель упорно сопел, выворачивая и выкручивая девкину ляжку. И получая в ответ от второй ноги – поток звучных пощёчин. А я подошёл к шевелящемуся на полу купчику.

Обошёл по кругу, так, чтобы встать спиной к свету. Такой… несколько просвечивающий силуэт с раздвинутыми ногами.

Как гласит международная собаководческая мудрость: «Из говна настоящий бульдог не получится, а вот силуэт слепить можно» – слепил.

Теперь озвучку. Чуть откашлялся и, безуспешно пытаясь изобразить глубокое бархатистое контральто, исполнил:

 
   «Ехал на ярмарку ухарь-купец,
   Ухарь-купец, удалой молодец.
   В красной рубашке, кудряв и румян,
   Вышел на улицу весел и пьян».
 

Начав довольно тягуче, я закончил куплет близко к оригиналу – весьма живенько. Даже с дроботом и вращением. Нормального фуэте я и не пытался, но подол широченной рубахи кокетливо вспузырился.

Поднявшийся на четвереньки купчик глупо водил глазами вслед за мной. Потом изумлённо выдал:

– О! Так ты… эта… ещё и поёшь?!

После чего снова свалился на бок.

Всякий раз в подобной ситуации я испытываю чувство глубокой тревоги и смущения: неужели и я, когда надираюсь, становлюсь такой же мерзкой скотиной? Тупой, наглой, вонючей… К сожалению, даже видеозапись не передаёт всего спектра отвращения, которое вызывает «ужратый персонаж с поползновениями».

Жена как-то сказала:

– Грустно видеть неглупого, в общем-то, мужика в столь скотском состоянии.

Мне – помогло. Другим… по-разному. Вот этому… тут уже клиника. Ну и фиг с ним, работаем по сценарию. «Откатаем своё и хай воно горит!».

 
   «Ехали вержане
   Из ярмарки домой, да домой,
   Они остановилися
   Под яблонькой густой.
 Эх, загулял, загулял, загулял
   Парнишка молодой, молодой.
   В красной рубашоночке,
   Хорошенький такой!».
 

Ну заменил «цыган» на «вержан» – так песня же народная! А я кто?! Раз песня моя, как хочу – так и меняю.

Лёгкий щелчок в лоб поднявшемуся на четвереньки купчику однозначно уточнил принадлежность эпитета «хорошенький» и, заодно, снова перевёл «слушателя романса» в горизонтальное положение. Осталось только «порвать публику» заключительным куплетом:

 
   «– Эх, дайте мне, дайте мне, дайте мне
   Вволю погулять, погулять!
   С девками пригожими
   На славу поплясать!».
 

Попутно я устроил сам себе небольшую подтанцовку с ограниченным стриптизом: чуть покачиваясь и притоптывая пятками на месте, потянул вверх рубаху у себя на бёдрах.

Тут самое главное – не перестараться, поскольку слишком высоко задирать подол… ну, вы ж понимаете – архитектурные излишества… Так что фас и анфас – чисто коленочки. А вот на траверзах можно и чуть больше.

У меня стройные ножки. Просто факт, имеющий место быть. Мне это как-то… Хвастать тут нечем – не моя заслуга. Какие выросли. Я ими бегаю. Но реакция окружающих… Мои наложницы млеют и балдеют:

– О! Ну зачем мужику такие ноги?!

А я что, выбирал?

Вояки наоборот:

– Как же ты, Ваня, да на прямых-то ногах – в седле-то удержишься?

Задолбали. Сдуру ответил известным афоризмом: «Если у вас кривые ноги – делайте декольте поглубже». Не поняли. Тогда я их на пробежку вывел. На финише, когда дождался переваливающегося со стороны на сторону запыхавшихся Ивашку и Чарджи, сообщил им:

– Проблемы не в ногах, а в головах.

И стал чаще выводить их на кросс. Ноги у них так и не выправились, а вот головам помогло – дышать стали лучше.

Мой здешний визави тоже попытался изобразить кросс. Точнее: спринтера в финишном рывке.

 
   «Я на десять тыщ рванул, как на пятьсот, —
   и спекся!
   Подвела меня – ведь я предупреждал! —
 дыхалка.
   Пробежал всего два круга и упал —
   а жалко!».
 

Здесь даже до второго круга не дошло: подвела не дыхалка, а координация движений. С моей помощью.

Низкий старт купчика в направлении моих коленей был «лёгким движением руки» перенаправлен в сторону седобородого держателя. К которому купчина и приложился выпученными губами. Куда-то в низ живота. А лбом – выше. Интересно…

Тиль Уленшпигель как-то встречает трёх толстых монахов. Толстых в талиях и худощавых на лица. Смущённый этим визуальным диссонансом, падает одному из них головой в живот. От чего раздаётся приятный звон золотых монет.

Золото на «Святой Руси» не в ходу, а вот звон – был…

– Ты, ля… ты где? А, вижу. Подь сюда! Лягай! Сюды лягай! Быстро!

Он что – девушку от кобылы не отличает? Зачем лягаться-то? А, понял: «сюды» означает – «на стол». Ну, совсем оборзел! А что говорит по этому поводу русский фольк?

Я растянул концы платка руками в стороны и, пританцовывая, исполнил пару куплетов:

 
   «Мой костёр в тумане светит
   Искры гаснут на лету
   Ночью нас никто не встретит
   Мы простимся на лугу.
 
 
   На прощанье шаль с каймою
   Ты на мне узлом стяни!
   Как концы её, с тобою
   Мы любились в эти дни».
 

«Любились» – как концы шали? Узлом завязывались? Йоги, наверное…

Яша Полонский, прости меня за испорченную рифму, но тут в округе – ни одного моста на сотню вёрст! Прощаться – негде.

После чего мне осталось только завлекательно улыбнуться и томно язычком так… Нет, не надо! Здесь этого ещё не понимают.

Тогда – ещё куплет. С агрессивной тоской и полной оторванностью мозгов в голосе. Типа: а поцелуй меня везде!

 
   «Вспоминай, когда друг-гая,
   Друг-га милого ль-юбя,
   Будет песни пе-е-еть, иг-гра-а-ая
   На коленях у т-теб-бя-я-я».
 

Ча-ча-ча. И обещающе мотнуть головой в сторону темноты окружающей среды.

Задержка у него… Как у Эйнштейна при пролёте на субсветовой скорости. Передоз пива со спиртом – тоже запускает релятивизм.

Купчик нетвёрдо поднялся на ноги, потоптался и… устремился ко мне на грудь. Пришлось поймать – упал бы.

Гос-споди! Да что ж он такое вонючее ел?! И – пил. И – спал. И – надевал!

Слюнявую морду удалось несколько отжать в сторону, после чего морда сообщила, махнув пальцем куда-то себе за спину:

– Дядька мой. Скотник. С нами пойдёт.

Седатый мужик начал выбираться из-за стола. То он – столб изображает, то – телохранителя. Вот это тело с ассиметричной мордой лица… его ещё и хранить?! А кучу свежего дерьма сторожить не пробовали?!

– Трифоныч! А на кой нам скотник? Нет, скотник нам не нужен. Или ты сам уже никак?

– Хто?! Я?! Да я… вот прям счас, прям тута…

– Но-но. Прям тута – не надо. Пойдём-ка, мил дружок, во зелёненький лужок, на травушку, на муравушку, на мягкую постелюшку…

Я потянул повисшего на мне псевдо-самца хомосапиенса. Он пытался одновременно ущипнуть меня за задницу, найти бюст (у меня?!), задрать подол, залезть под платками в отсутствующее декольте, обнять за талию и поцеловать в «уста сахарные». Я мягенько отбивался от этого… вездесуйного и повсеместно липкого, аргументировано повизгивал и похихикивал, утягивая его в темноту заднего двора.

За моей спиной скотник пытался выдвинуться нам вслед, но Ивашка рывком вытащил свою саблю и положил перед ним.

– Ты такое видел?

– Это? Эт што?! Никак – гурда?! Настоящая? Откуда взял?

– Да была, вишь ты, такая история…

И скотник, чуть прижатый Ноготком за плечико, ухватил подсунутую ему кружку, опускаясь на лавку в предвкушении рассказа.

Купчик сперва шёл довольно спокойно, как телок на верёвочке, но когда мы выбрались через калитку на приречный луг, и свежий ветер несколько отрезвил, он начал бормотать всё громче и приставать всё настырнее.

Наконец, он упёрся, как баран:

– Всё, ля, тут, ля.

Он ткнул пальцем в тень у корней развесистый ивы.

– Ты, ля, давай, ля. Раздевайся.

– А серебро?

– У скотника. Мне, ля, батя, ля, денег в руки не даёт. Грызло корявое. Вся мошна, ля, у дядьки. Ты, б…, давай. Сымай с себя всё на х… Б-б-быстро! Мать…

Да кто ж против? Я, многообещающе улыбаясь, развязал поясок и, взглянув ему за спину, встревожено удивился:

– Ой, а хтой-то это к нам с горочки спустился?

– Где?

Что-то меня сегодня на народные песни потянуло. Но следующую строчку из репертуара неверной жены, выпроваживающей своего любовника: «Видать, законный мой идёт» – озвучивать не пришлось. Примитивнейший приём сработал: купчина замедлено, теряя равновесие, развернулся посмотреть назад. А я накинул ему снятый с пояса шнурок на шею и, перекинув из руки в руку кисти на концах, потянул в разные стороны.

Придурок не сразу понял, начал поворачиваться, его повело в сторону. Я инстинктивно резко развёл концы удавки, пытаясь удержать его «на ровном киле», но он, судорожно взмахивая руками, зацепился, споткнулся, неловко повалился набок. Прямо головой в выступающий корень ивы.

Негромкий короткий сухой треск показался звуком ломающейся веточки. Но попытки пошевелить упавшего… услышать его дыхание… найти его пульс…

«У детей и пьяных – свой бог». Общенародная истина. Сам неоднократно наблюдал.

Маленькая девочка вываливается с балкона с седьмого этажа. И благополучно парашютирует в осеннем пальто, застёгнутом на две пуговицы.

– А зачем же ты пальто одела?

– Мама сказала, что уже холодно и на балкон можно только в пальто.

Знакомый студент, перепутав спьяну окно с дверью, выходит с пятого этажа общаги.

– Доктор! Он будет жить?!

– Будет. Перелом правой пятки.

Но им не надо мешать. Если в ситуацию влезает другой человек – бог отходит в сторону. Тоже есть… примеры из личного опыта.

Купчик падал, а я попытался его удержать. Удавкой! Результат: придурок сломал шею. Я не против… такого приближения к мировой справедливости и благорастворению. Но зачем же в моём присутствии?!

Всё-таки, я здесь порядком оскотинился. «Обсвяторуссился», «оббоярился», озверел и очерствел.

Помню, как тяжело выходил из ступора после утопления отца Геннадия. Никак не мог включиться после внезапной смерти елнинской посадницы. «Сутки в тумане» после бойни на людоловском хуторе…

Но человек – это ж такая сволочь! Я себя имею в виду. С такой мощной адаптивной системой…

«Хоть мочись в глаза – всё божья роса» – мудрость про беспредельность хомосапиенской адаптации?

Веллер, вспоминая свой опыт забойщика скота, говорил:

– Сначала… вот висит туша. Её надо освежевать, выпотрошить, разделать по категориям. Неприятно. А через пару месяцев ловишь себя на мысли, что если бы на этом месте висело тело человека, то, точно также, без каких-либо эмоций…

Мне до Веллера далеко – эмоции ещё возникают. Но пример современного классика внушает оптимизм и надежду.

Получить информацию из этого… «дыровёрта» – не получилось. Ну, извини, Трифоныч – не судьба…

Другой, потенциально информированный наблюдаемый персонаж – скотник. Покойник называл его «дядя». Это что-то значит? Кстати, «скотник» на Руси – синоним казначея. Он и расплатиться должен был.

Уйти без оплаты своего напряжённого артистического танцевально-песенного труда… Бросить труп придурка под деревом с ясно выраженной странгуляционной бороздой… Надо как-то… «следы замести».

Рукав мне покойничек успел-таки рвануть при падении. Теперь делаем надрыв по шву на подоле, приводим в обоснованный беспорядок платки на голове… Ну, как я выгляжу? Похож я на шлюшку из-под буйного клиента? Тогда – работаем.

Застолье к моему возвращению – уполовинилось. Судя по храпу из разных углов – народ не разошёлся, а – расползся. Моя команда, вместе со скотником, продолжала «гулять». Уровень «веселья» в такой фазе «гуляния» сравним с кладбищенским. Когда сторож уже уснул.

– Эй, дядя. Скотник. Трифоныч сказал – ты мне заплатишь.

– Скока?

– Гривну.

– Скока-скока?! Он чего?! Ох…ел?! Всякой б…! Г-где он?

– Там.

Дядя, возмущённый таким уровнем цен на повседневные услуги, рывком выбрался из-за стола, и, пока я «строил глазки» своим «мужам», пытаясь тайно – чтоб никто не услышал – вдохновить их на активную, но отложенную, помощь мне, ухватил меня за руку.

– А ну показывай! Где этот… ошибка пьяной повитухи… отцово серебро как песок… Сбрендил выкидыш!

Я не успел ничего сказать своим людям – от стола начали подниматься головы местных алкоголиков. Да и что командовать? – Рубите гада? – Так ситуация ещё не смертельная, есть ещё варианты и надежды. На «разведу придурка в лёгкую».