Текст книги "Обноженный"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Она рыдала уже в голос. Если можно назвать голосом невнятный вой из-под кляпа. А я продолжал методически «впихивать, и всовывать, и плотно утрамбовывать». Её тело содрогалась от беспорядочных рыданий. Которые постепенно гасились монотонным ритмом моих толчков. А я продолжал давить на психику:

– Забавно мне было смотреть в глазёнки твои блудливые. Вот в ту самую минуту. Когда честь твоя, и девическая, и боярская – из тебя дымом ушла, прахом высыпалась, влагой вытекла. Всё, нет более ни чèстной девицы, ни доброй боярышни Катерины Ивановны. А есть Катька-бл. да, для всякого прохожего-проезжего – за серебрушку игрушка.

Тут бы надо издать сатанинский хохот. И удалиться под затихающее эхо ревербератора. Но я… увлёкся. Останавливаться в такой фазе… так опухнет же всё! Пришлось довести дело до конца. И просто слезать с девушки. Хорошо, что я ведром воды озаботился – есть чем смыть набор жидкостей, которые сопровождают такие процессы.

Уже одевшись, вновь запалив светец и отволоча волоковое оконце, отомкнул её наручники.

– Всё, Катька, вали отсюда.

Она тяжело возилась на постели, мешая стоны с негромким обругиванием меня, пола в избе, всего божьего мира…

Я побросал всякие мелочи в мешок, присел к столу, разглядывая один из своих метательных ножиков. Вот же забота! Ничего им не делал, в воду не ронял, а по лезвию ржавчина ползёт. Здесь, в центральной России, постоянно влажно. Всё гниёт, преет и ржавеет. Металл – дрянь, покрытий защитных толковых – нет. Надо бы какое-нибудь анодирование с никелированием спрогрессировать. Какую-нибудь… гальванопластику с гальваностегией. Почему попандопулы борьбой с корродированием металла не занимаются? Для «Святой Руси» – очень перспективное направление…

Наступившая тишина заставила поднять голову. Катерина, уже одетая, стояла у двери и теребила кончики платка.

– Ну, чего встала? Хотя… Ты в курсе – где твой батянька серебро хранит? Захоронки у него есть? Может, грамотки долговые где спрятаны?

Она энергично затрясла отрицательно головой, не отрывая глаз от пола. Я, собственно, так и думал, вопрос чисто для очищения совести – не будет такой коррупционер с дочкой-малолеткой о своих схемах толковать. Девический терем, при отсутствии эмансипации – не то место, где обсуждаются подробности хищения госсредств. Вот в моё время…

– Тогда ты мне больше без надобности. Иди, гуляй.

– А… А деньги? За моё… за… ну… за труды… Триста гривен кунских.

Какая цепкая! Можно сказать – упорная.

– Какие «твои труды»?! Это я на тебе старался! Аж по сю пору… в штанах болит. А ты – тюфяком лежала да охала. Ни обнять, ни подмахнуть – не умеешь. Неумеха бестолковая. Даже словам ласковым – самому учить пришлось! Да, видать, не доучил. Ну-ка, как по вежеству говорить надобно? Перво-наперво, поблагодари меня. Давай, повторяй: «Спасибо тебе, благодетель и господин мой Иван Акимович, за заботу, да за ласку, да за научение». И поклон в пояс. Ну, истовее. Дальше говори: «Сколь господь жить дозволит, во всяк день и ночь милость твою помнить буду, как ты, господине, меня, дуру корявую, разложил-приспособил, дырку мою срамную, отворил – не побрезговал».

Плохо. Бесполезно. Катерина, не поднимая глаз, монотонно повторяет любой произносимый текст, размеренно кланяется. Смысл не воспринимается, произносимые слова не вызывают внутренних картинок, связанных с ними эмоций. Девочка впала в ступор.

А что по этому поводу думал Митя Карамазов?

«…поглядеть это на нее с насмешкой… и огорошить ее с интонацией, с какою только купчик умеет сказать:

– Это четыре-то тысячи! Да я пошутил-с, что вы это? Сотенки две я, пожалуй, с моим даже удовольствием и охотою, а четыре тысячи – это деньги не такие, барышня, чтоб их на такое легкомыслие кидать…».

Я – не Карамазов, не купчик, да и откуда у меня 4 тысячи? Но идея – понятна.

– Подь сюда, дура.

Слазил в кошель, достал ногату, положил в протянутую ладошку.

– Вот тебе оплата за… за ублажание. А вот вторая. За девичество твоё, тута, на постели, вытекшее. Ишь, полотно хозяйское замарала. Неряха. Ну, чего молчишь? Благодари да проваливай.

Она непонимающе уставилась на две монетки, лежащие на ладони. Чего смотреть? Нормальное серебро, в совокупности, примерно – 5 грамм.

– А… А где… Ты ж говорил – триста гривен… Мы ж уговаривались….!

– Тихо! Разоралась тут! Это ты говорила: «триста гривен, триста гривен…». Это ты – сама себе придумала. А я говорил: «триста гривен – у твоего отца недостача», «триста гривен – в мешке лежит». Не – «тебе заплатить», а – «вон лежит». А тебе я обещал заплатить серебром. Вот оно, на ладони твоей. А столько заплачу… ты, часом не заболела? «Триста гривен»… Это деньги не такие, чтоб их на такое легкомыслие кидать. Да и по рукам мы с тобой не били. Бери, что даю от щедрости своей, да и топай отсюда. У меня тут ещё дел куча.

Вот только тут её прошибло. Глядя на моё радостное лицо, она вдруг утратила несколько туповатое, растерянное выражение, со злобной гримасой запулила в меня монетками, и, ударившись мгновенно в рёв, кинулась в двери.

Взвизг лежащего за порогом Курта, стук двери в сенях, встревоженный голос Агафьи на дворе, хлопанье калитки.

Выглядываю в сени:

– Сухан, позови кормщика, да скажи остальным чтоб собирались. Через четверть часа выходим. Вещички мои забери.

Хорошо, что у меня в сенях Сухан – остальные бы обязательно начали возмущаться и спрашивать:

– Как это выходим?! Куда выходим?! На ночь глядючи?!!!

А деваться-то некуда, после таких игрищ с посадниковой дочкой – только быстро сматываться.

Я – виноват. Я виноват в том, что у меня хорошая память, что хорошо учился в школе: текст, вбитый когда-то, в другой жизни, десятилетия назад, на школьном уроке, где мы по ролям читали кусок русской классики, остался на персональной «свалке». Училка добивалась «правильной» интонации – для контроля «правильности» понимания персонажей. И вот – оно зацепилось, застряло. И – всплыло. Даже без ясно осознаваемого желания. Аналогия имён, ситуации – вызвала фразу: «А ведь у папаши казенных-то денег недостача»… И пошёл… «храповик» – одно неизбежно тянет следующее.

Но ситуация-то – иная! Митя мог отдать денег – они его личные. Я – нет. Моё серебро – из наворованного. Митя влюблён в Катерину, я – нет. Мите её папашка… Мне здешний посадник – цель в охоте. Уже один её приход ко мне ночью – преступление. Моё преступление – так оно будет представлено посадником. Мой смертельный риск. Потому что её отец здесь не начальник гарнизонного батальона, а «вся власть» в этом городишке.

Но главная разница: для Карамазова Катерина, по большому счёту – ровня. Для меня – «туземка святорусская с гонором глупым». Так что, трахнул я её правильно. «Чтоб знала своё место». Но теперь надо бечь. Иначе… Ассоциативный кретинизм – изощрённая форма самоубийства?

Люди мои злые, не выспавшиеся, собирают вещи. На соседнем подворье, где как-бы гости стоят, какая-то возня и шевеление – как бы в спину не ударили. Наш хозяин смотрит зло:

– Мало платишь. Добавить надо. Сынишка мой через тебя богу душу отдал.

Извини дядя – бог подаст. А сына – серебром не вернёшь.

Уже грузимся в лодку, а я не могу мешок найти. Тот самый! С тремя сотнями…

– Николай, ты не видал?

– А я в него велел сена наложил. А то спать в лодке жёстко.

– Чего?! А…?!!!

– Так пересыпал. Вон, кожаные баулы. И удобнее, и надёжнее. После рассортирую.

Уф… Так же и помереть можно. С перепугу.

– Все? Сидельцев наших крепко увязали? Ну, сталкивайте лодку.

– Постой. А Мичуры-то нет. Только что крутился тут… И мешка его нету.

– Убёг, что ли? Слышь, боярич, а волк твой человечка посреди города найти может?

– Некогда искать. Гляньте.

Сперва на соседнем подворье, а потом и на недавнем нашем постое какие-то люди ходят с факелами. Скверно: мирные поселяне с факелами не шляются.

– Сталкивай. На вёсла – навались.

Мы разворачиваем лодку и дружно начинаем грести по озеру к югу. Пройдя береговую линию посада, выходим в протоку, но поворачиваем не к югу, к Гобзе, а к северу. Выгребаем во второе озеро – Ржавец. И тихонько гребём через него, подальше от городского берега. Идём тихо, без обычных команд и плеска. Хорошо – звёзды видать. И чего я компас не спрогрессировал? Так вот бегаешь-бегаешь, а тут какой-нибудь полезной мелочью не озаботился заблаговременно и бздынь – конец забега…

Ещё темно, но уже чувствуется приближение утра. Я начинаю паниковать – над озером стелется туман. Кормщик всё более раздражённо, но пока ещё тихо препирается с Николаем – у того свои воспоминания и своё представление о правильном направлении. Но тут Ивашка, взглянув через плечо, подтверждает:

– Ещё с сотню гребков. Там какая-то хрень высокая чернеет. Вышка, поди.

– Да какая вышка?! Не было тут отродясь никакой вышки!

– Николай, уймись. Ты три года назад здесь проходил. Может, поставили. Ты лучше скажи: а что там дальше?

– Поставили… Дождёшься от них… А дальше – болото. Гиблое. Вержавские мхи называется. Волок по нему. Длинный. Две версты с гаком. Дальше речка, Васильевка. Тоже… курице по колено. Опять, ёшкин корень, весь день комарей кормить!

Раздражение так и лезет из него, в каждом слове. Но тяга к знаниям у меня сильнее:

– Слушай, мы ж тут считай на пяточке, на полусотне вёрст столько крутимся. Неужели нельзя как-то… по прямее?

– Да нет же. Там (он машет в сторону правого борта) – холмы сухие. Хоть и недалеко до того же Хмостя, а лодейкой не пройти.

– А почему купцы этой длинной дорогой ходят? Здесь же два волока. А если по Каспле и в Катынь – один.

– Гос-с-споди! Иване! Ну ты будто… хрен заморский. Тут хоть и два, а по болоту. А там хоть и один, а вверх да по сухому. Пупки развяжутся, лодейки поломаются. Да и по верстам считать: тут на двух – пяти вёрст нет, а там на одном – десять.

Глава 263

Повторить опыт Бобылёвского волока с самообслуживанием и дармовщиной не удалось: за зарослями камыша, между полосой чистой воды и заводью, сплошь заросшей белыми лилиями, песчаная коса. На косе какие-то барачного типа строения, характерные силуэты сушил для рыбы, растянутые на просушку сети. И костерок. От которого встаёт и машет нам рукой невысокий широкоплечий мужик.

– Гости? На ту сторону? Четыре гривны.

Николай сходу начинает ругаться, божиться. Мужик скучно его терпит. Послушав, подводит итог:

– Четыре гривны. Серебро – вперёд. Торгу не будет. Разбудишь артельщиков – ещё за беспокойство заплатишь. Не любо – не кушай, топай взад.

– Да мы…! Да у нас…! У нас от самого князя грамотка! Нам – по княжьему делу! Спешно!

Мужик снова внимательно осматривает нашу команду. Особенно – прицепленные сабли, двух связанных, с мешками на головах, страдальцев.

– Тогда – восемь. За спешность.

Глядя на ошарашенного таким поворотом Николая, удовлетворённо хмыкает и объясняет:

– Ты меня рубить будешь? Тогда ты тут до-о-олго не пройдёшь. Князь-то, поди, за задержку-то… сильно спросит. Тебе дороже встанет.

Платим, разгружаем лодку, нагружаем мешки на себя. Хорошо хоть часть высыпавших из барака нечесаных, почёсывающихся в разных местах, мужичков, подставляет плечи под наши узлы. Дедок-проводник предупреждает:

– Идти только след в след. С тропинки сходить – борони господи! Даже по нужде какой – тока как добредём. Тута трясина такая вокруг…! Только бульк и случится.

Может – цену набивает, может – над пришлыми посмеивается. Николай с Терентием нервничают:

– Воры ж! Тати прожжённые! Клейма ж ставить некуда! Попрут-попятят! Майно из узлов повынимают – мха для вида напихают…

Эх, ребятки, не летали вы с пересадками через аэропорт Шарля де Голля! Вот там, куда бы ни…, и откуда бы ни…, а багаж целиком… как корова языком. Такие арабы грузчиками работают… И концов не сыскать.

В стороне, по гати видно, мужички неторопливо тащат нашу лодейку. Какие лошади?! Гати на волоках – решетчатые. Чтобы вода выступала, чтобы топли легче. Коней пустить – ноги поломают. Вот хомосапиенсы по этим деревам, матерно вспоминая заветы предков… не, не лазают – упираются.

Выпихнулись в Васильевку, пошли вниз. Удивительно мучительное занятие: топкие берега, илистое дно. Ширина – весла не выставишь. Идём на шестах.

Второе мучение – думанье. Приступ обычного утреннего самоедства после ночных приключений.

 
   «Думы мои, думы мои
   Лыхо мени з вами
   На що сталы на папири
   Сумнымы рядамы…».
 

Как говаривал Жванецкий: «Порядочного человека можно легко узнать по тому, как неуклюже он делает подлости». Мда… так я очень порядочный!

На кой чёрт было такое устраивать?! С этой Катериной Ивановной… А всё Достоевский виноват! Всё он! Cо своим «аналогичным случаем» из Бердичева…

Что более всего обидно – сам дурак. Без ансамбля. Не считая Федор Михалыча.

Дела-то мои – дрянь. Назад, через Вержавск, хода нет: посадникова суда мне не пережить. Вообще – встречи с его людьми… Только вперёд. Там, говорят, редкостной красоты озёра. Сапшо и всё такое. Будущее поместье главного русского изобретателя лошади. Пыр, извините за выражение, жевальское.

Потом можно сделать круг по Двине, рвануть двести вёрст с гаком вверх по Каспле, вернуться в Смоленск… И… вот он я, тёпленький. Тут кто быстрее успеет: епископский суд – по удочерению, княжеский – по подложной грамотке, ещё какой-нибудь – по дефлорации девицы… и просто желающие… чтобы я замолчал. Навечно.

Ну кто же?! Кто?! Кто укрепит мой мятущийся дух в тяжкую годину испытаний? Перед лицом одолевающих со всех сторон грядущих неизбежных бедствий?! Ниспосланных высшими силами, русской классикой и собственной глупостью? – Только фольк. Исключительно наш, исконно-посконный, хоть и не вполне «святорусский»:

«Ребята, уж если мы по горло в дерьме, возьмемся за руки!».

Я встрепенулся и огляделся. С кем бы исполнить это самое «возьмёмся»? Основная часть моей команды кемарила по лавкам под тёплыми лучами недавно выглянувшего солнышка. Двое, стоя на носу с шестами, попеременно упирались в низкие болотистые берега, проталкивая лодочку по речонке.

«Из варяг», блин, «в греки»! Трасса мирового значения! А в реале, факеншит! – сплошное бездорожье! Струя будто… будто бык прошёл.

Впереди, в сотне шагов, из-за очередного поворота этого струйно-бычного, виляющего из стороны в сторону, безобразия, нам навстречу вывернулись две лодочки. Чёрные, чуть выше и поуже моей, они шли ходко. Две пары толкальщиков на каждой дружно втыкали в берега шесты и, по команде, рывком проталкивали лодки вперёд.

Наш кормщик сразу приподнялся, заволновался, засуетился.

– Эта… Ох ты… Правый – слегу долой. Левый – пинай сильнее. Вона лучечка – туда правь. Отстоимся, пропустим.

Нашу лодочку вынесло на узкую полосу песка на берегу маленького заливчика. Встречные, не обращая внимания и не снижая темпа, продолжали, как заведённые, махать своими оглоблями. Моложавый мужчина в тёмном кафтане, сидевший на корме первой лодки рядом с кормщиком, внимательно оглядел нас. Обратил внимание на мечи за моей спиной (я даже почувствовал себя польщённым!) и что-то сказал, наклонившись к кормщику. Его лодка уже прошла мимо нашей, как вдруг, по команде кормщика, резко вильнула и встала впритык к нам поперёк кормы.

Ё! Так они и подрезать умеют!

Не только. Нам в лицо уставилась три-четыре лука с наложенными стрелами. У остальных гребцов откуда-то в руках появились мечи. Копий, топоров, щитов, доспехов я не видел, но сути это не меняло: вторая лодочка резво выскочила на тот же пляжик, к нам под другой борт, а её команда рассматривала нас с аналогичным реквизитом в руках.

Мужчина в кафтане поднялся с места, поставил ногу на борт и спокойно спросил:

– Кто такие? И почему людей неволею тяните?

И взглядом указал на наших страдальцев, сидевших связанными, с мешками на головах, на дне лодки.

Взгляды моих людей дружно переместились на меня.

Этот неловкий момент… когда надо что-то говорить… Э-эх… Только правду! А то запутаюсь.

– Я Иван, боярский сын. Сын смоленского столбового боярина, бывшего достославного сотника хоробрых стрелков смоленских, Акима Яновича Рябины. А ты кто таков?

Мужчина чуть поморщился: спрашивать так у начальника – не по вежеству. «Власть надо знать в лицо» – это не «Левиафан», а норма жизни. Но соблаговолил:

– Я – Улеб Честиборович, княжеский окольничий. Иду по пути по делам княжеским. Почему связанные?

«Когда господь закрывает одну дверь, то он…» – я это уже говорил? Ну, тогда – «возьмёмся за руки». Подходящий клиент для этого телодвижения уже прибыл. Хотя ещё и не знает насколько мы тут… по самое горло.

– О! Слава тебе господи! Вот же удача редкостная! Не пропали втуне молитвы мои ночные! Услыхал! Услыхал спаситель наш просьбы мои истовые! Ниспослал! Ниспослал на путях торных мужа доброго, властью облечённого, нам потребного! Слава те, Иисусе Христе!

Всё это я сопровождал обильным кресто-наложением и поклоно-отбиванием.

Увы, мужчина, видимо, был привычен к таким представлениям и смотрел на меня хмуро.

– Господин светлого князя Смоленского окольничий! Дозволь обсказать тебе это дело тайно, под рукой.

Забавно, что в русском языке к слову относятся как к кирпичу. Я имею в виду применение пространственных категорий: доложить, заложить, обложить… Кирпич, как известно, «ложат». В тычок или в ложок. Тюрьму выкладывают в тычок. Именно это я и хочу построить из своих слов для Вержавского посадника.

Придумывать ничего не надо: Ряха, бывший слуга казначея, знакомец посадника, сбегал к нему тайком и получил задание отравить добрых людей. В моём лице. На чём и попался. Второй – посадников ярыжка. Проник тайком, аки тать ночной, на постой, дабы проверить факт убиения. Но был захвачен и дал признательные показания. И мы, убоявшись за животы свои, тоже дали – дёру. Даже слугу одного потерял – так испугался.

– Хм… И с чего у посадника к тебе такая нелюбовь вдруг возгорелась?

– Так дядя Афанасий, который кравчий у светлого князя на подворье…

Окольничий, до того с сомнением рассматривающий страдальцев в моей лодке, резко обернулся ко мне и прищурился.

– И? И чего «дядя Афанасий»?

– Просил глянуть. Человечек у него там пропал.

– А с чего… по какой нужде Афанасий человечка посылал?

– Точно – не знаю, но мыслю я, господин светлого смоленского князя…

– Короче!

– Посадник княжеское серебро крутит. И, по слухам, докрутился.

Коротенько, в двух словах, излагаем схему коловращения княжеской подати, ещё короче – официальную историю с придурком в Поречье. Напирая на резкое возвышение Трифона-дыровёрта в последние годы. И – широкий жест в сторону страдальцев: не изволите ли сами поспрашивать?

Изволят. Мальчики – в одну сторону, пытошных дел… объекты и субъекты – в другую.

Мы ещё костерок не успели запалить – уже с той стороны крик пошёл. Характерный. Зачем их пытать? Они же и так всё скажут. Но здесь обычай такой: небитый – врёт. Разве ж можно выступать против обычая?! Не меня ломают – и ладно. Сижу-помалкиваю, чаёк травяной похлёбываю.

Честно скажу: очко играет. Против трёх десятков его гридней и отроков… Если бы в лесу… и чтоб убежать можно было… Да хоть бы изготовиться! Мы-то… как были на вёслах. А они-то потихоньку… вокруг костра ходят, то брони взденут, то колчаны достанут.

Мои, было, тоже, а им с усмешечкой:

– Вам доспехи не надобны. Положь взад, не тряси попусту.

Ежели что… голым брюхом на точёное железо… Трясусь, но терплю. Часа не прошло – возвращается этот… Улеб. Оглядел стан, со старшим остававшихся переглянулся.

– Татей забираю. Я пойду вперёд. Ты – следом. Отстанешь…

Мда… Не я один на «Святой Руси» умею по-волчьи скалится.

– Двое моих – с тобой пойдут. Всё. По местам.

Конечно, мы за окольничим не угнались. Тем более, что двое молодых безусых парней, которые пересели в мою лодку, за вёсла не брались, а только покрикивали. Пока Чарджи не рассказал сосункам – где, конкретно, он видел их матушек и что, конкретно, при этом делал. А Ивашко, в ответ на возмущённые вопли типа: «А ты! А ты хто таков?!» вытащил из-под скамейки гурду, чисто в ознакомительных целях, рассказал о способе привязки сабли к хозяину, и предложил юнцам поучаствовать. На бережку до смерти.

Потом снова был волок. Где давешние волоковщики смеялись с нас доупаду.

– Ой! Гля! Утрешние! Только – туда, а уже – назад!

– Дык… видать уж сбегали…

– До Новагорода?!

– Не. До Готланда. Чуешь – гнилой треской несёт. Гы-гы-гы…

Манера викингов кушать рыбу «с душком» – вызывает на Руси повсеместные насмешки.

Волоковщики чуть не померли от смеха. Натурально: один мужик свалился в болотную лужу и там мало не захлебнулся от хохота. Второй полез его вынимать, и тоже завалился, хохоча и повизгивая.

Артельный старшой, вытирая слёзы, посочувствовал, но цену сбавлять не стал. А когда один из отроков окольничего начал наезжать с криком: «Спешно! По княжескому делу!», утробно заржал. И, отсмеявшись, возвестил:

– Раз «спешно», то как давеча – восемь гривен!

После чего, вся артель, хохоча на разные голоса, расползлась по лужам и кустикам.

Мне было несколько странно такое отношение смердов к «благородным», но вспомнилось из рассказов русского писателя, ехавшего по почтовому тракту где-то в Сибири в самом начале 20 века. На предложенные за прогон чаевые, молодой ямщик ответил:

– Да я тебе, барин, сам на чай дать могу!

«И ямщик закурил дорогую папиросу».

* * *

Припозднились мы, как оказалось, правильно: в детинце была стычка. Посадник оказался человеком достаточно решительным: держал под столом заряженный самострел, из которого и подстрелил одного из гридней окольничего. После чего был зарублен вместе с двумя своими слугами.

Взбудораженные стычкой гридни переворачивали детинец и посады вверх дном. Шёл сыск, допрос и конфискация. Окольничему я был в этот момент… нежелателен – лишние глаза и уши. А уж мой наглый вопрос: «А доля моя какая? Я ж… ну… участие принимал, вот страдальцев приволок, тебе, Улеб Честиборович, всё обсказал…», вызвал плохо скрытое раздражение:

– Награда будет как князь решит. А покудова… ты мне тут только под ногами толчёшься.

И я быстренько испарился.

Две вещи, услышанные в детинце, меня смутили: Катерина Ивановна и служанка её Агафья как вчера с вечера спать полегли – так их никто и не видел. И никто не видел моего слугу – Мичуру. Странно: я был уверен, что он проявится на посадниковом дворе. Ан нет. Видать, я чего-то не понимаю.

Солнце ещё стояло в зените, когда мы вывались снова в эту Гобзу. И пошли потихоньку вниз, постепенно остывая от приключений.

Хватит, досыть. Надоело и утомило. Все эти… подпрыгивания, неожиданности и неприятности… Дело сделано: посадник – вор, связь с казначеем доказана через Ряху, дискредитировать чтеца и остальное – забота Афанасия. Я своё отработал.

Увы. Я не учёл приставучести Достоевского.

Устроился на дне лодки, чесал Курту шею, он пофыркивал от удовольствия. На носу Николай, попавший с Терентием в пару на шесты, «учил молодого жизни» – тот тоже пофыркивал. От – «совсем наоборот». Жарко, душно, парко. Последние минутки безделья: речка постепенно расширялась – скоро можно будет уже и на вёслах идти.

Вдруг Курт выдернул голову из моих рук, уставился на берег и шумно задышал, вывалив язык из пасти. Чего он там увидел? Живность какая-то? Бобров здесь нет, белки по болотам не бегают, какая-нибудь крыса? Я лениво повернул голову. Хмыжник, камыш, коряги… На коряге какая-то… тряпка. Грязно-серо-бурая. С кисточкой. Где-то я такое…

– Стоп! Мать…! Правый борт! К берегу!

Терентий с кормщиком ещё могут позволить себе задавать вопросы:

– А? Чего? Почему это?

Но Николай выучки моей не потерял: ухватив за шиворот, откидывает зависшего в недоумении Терентия на узлы в лодке и, одновременно, сильным толчком шеста вгоняет лодейку в берег.

– Брони вздеть, сброю разобрать. Тихо!

Последнее – кормщику. Тот вздумал громко… недоумевать. Бздынь. Ивашко, между делом, оплеухой отравляет дедка за борт. Тут – неглубоко, по колено. Но когда дед, в водовороте собственных эмоций и народных выражений вскакивает на ноги, стирая воду с лица, то видит перед глазами клинок сабли. Успокаивающий и утишаюший.

У меня… Очень даже паранойя. Но за этот поход мы уже дважды попадались… Как святые – без оружия и броней. «Бог троицу любит» – русская народная мудрость. Я – не бог. Поэтому – не люблю. Третий раз голым брюхом на точеное железо… спасибо, не захотелось. Даже гипотетически.

Пока облачаемся и пробираемся вдоль берега по чавкающей грязи, Курт, измазавшийся не только по брюхо, но и по уши, уже тащит тряпицу.

– Ну, мужи мои добрые, вспоминайте: где вы похожее видели? Заранее скажу – видели все.

Тряпица идёт по рукам, подносят к глазам, крутят, Николай дует в шерстинки, Ивашко пытается подцепить ногтём узелок.

– Сухан, откуда это?

– Кусок каймы от платка. Платок был на девке. Девка приходила на наш постой в Вержавске прошлой ночью.

– Это которая от тебя с воем убежала?!

– Точно. Дочка Вержавского посадника. Сегодня с утра – покойного. Убит гриднями княжьего окольничего при оказании сопротивления при задержании.

Забавно слышать матерное выражение крайнего изумления от столь воспитанного молодца, как Терентий. Хоть и несколько неумело построенное. Ничего, Терёха, со мной походишь – и не такие конструкции… конструировать научишься.

– Не обрезано – оборвано. Смяли и в кровавую рану положили. Потом – выбросили.

– Ноготок, тебе – зачёт. Остальные по возвращению – полный курс занятий на внимание. Смотрите, но не видите. Стыдно.

Не любят мои ближники занятий на развитие внимания и памяти. Нудно это. Да и не нравиться проигрывать – мальчишки-подростки в этом деле часто побеждают.

– Теперь… пойдём искать.

– А на кой? У нас своих забот мало?

– А на той, хан мой торкский, что эта девка – подо мной девичество своё оставила. Я своих… на елду насаженных… мусором придорожным – не бросаю.

Интересно, что Чарджи из услышанного – услышал? Свяжет давний наш разговор о моём отношении к «своим» и нынешнее – о «насаженных», и отнесёт на свой счёт?

– Курт, нюхай. Теперь ищи.

Честно говоря, я не ожидал, что князь-волк возьмёт след: тряпка пролежала неизвестно сколько на коряге, наполовину в воде, мы её трогали, мяли. Какой там запах?

Но Курт покрутил своей зубастой башкой, оглядывая берега реки, уставил нос в землю и побежал от берега. А потом, шагах в двадцати, где было суше и не так много кустов, двинул параллельно, против течения реки.

– Не, ну ты глянь! Ну до чего ж умён! У меня прежде лайка была. Так она слышь-ка…

Один из моих мужичков восхищённо смотрел вслед князь-волку.

– Погоди про свою лайку. Почему умён-то?

– А ты по струе речной глянь. Вода-то вона куда бьёт. Стал быть, тряпку вон оттуда кинули. С берега.

– Или – с проплывающей лодки.

– Само собой. Только на реке – следов нетути. Стал быть и искать нечего. Только по берегу.

"– Сэр, почему вы ищите часы здесь, если потеряли их за углом?

– Потому что здесь фонарь».

Логично.

– Всё, сел. Нашёл. Побежали.

Курт сидел на траве на ровном пустом месте и выжидающе смотрел на меня. Вокруг никаких следов.

Только твёрдая уверенность в его уме и чутье – остановила фонтан выражений моего глубокого разочарований.

А присмотревшись… захотелось извинится за обругивательные мысли: здесь недавно проходили люди. А на берегу, чуть в стороне, в кустах, заваленная ветками – лодка-долблёнка. А вот что на другом конце следа…? Сейчас узнаем.

Про нас узнали раньше: взрыв бешеного собачьего брёха однозначно идентифицировал целевую точку.

«Хочешь попасть в Америку? – Иди в РВСН».

Не мой случай – мы попали ближе. Прямо на хуторок, уютно посаженный в устье оврага. К нашему приходу ворота вежливо распахнулись. И оттуда, злобно вереща, вылетели две немелкие шавки типа волкодавы местные. Тут они увидели князь-волка во всей красе. Который галантно сказал им «Р-р-р». И энергичный вылет – трансформировался в такой же влёт. За спину мужика с топором, стоящего в полуоткрытых воротах.

Мужиком был мой Мичура. Который негромко сказал сам себе что-то про сексуальную жизнь своей мамы. И попытался одновременно погрозить нам топором, уйти во двор и закрыть одной рукой ворота.

Я – дурак. Я это уже говорил? А что я – лопух, бестолочь и двоечник? Неспособный выучиться даже на собственных ошибках? Что моя судьба – раз за разом наступать на одни и те же грабли? Что из всего множества человеческих реакций, дарованных нам природой, я раз за разом выбираю самые идиотские?

Короче, увидев, как Мичура закрывает ворота, я заорал:

– Держи его! Бей!

Метнулся к воротам, вытаскивая из-за спины свои недо-мечи. Мимо уха что-то свистнуло, Мичуру унесло внутрь. С рогатиной от Сухана. В груди. И торчит. Здоровая жердина. И качается. Я же это уже проходил! Так Сухан приколол мальчонку из банды Толстого Очепа на Аннушкином подворье.

Меня толкнули в спину вбежавшие за мной следом, я сделал пару шагов. И вновь офигел: слева, на обычном для здешних подворий турнике – «ворота с перекладиной», висели, привязанные за поднятые руки, две абсолютно голых женщины.

А справа раздался мат, лязг и вопль. Вопль резко оборвался. На землю к моим ногам упала и откаталась в сторону кудлатая голова с распахнутым ртом. И рухнуло фонтанирующее кровью тело.

Ивашко, отскочивший в сторону от брызг крови, тяжело дыша, встряхнул в руке клинок:

– Этот… топор в тебя метнуть хотел. Еле остановил. Пришлось вот…

Ивашко был расстроен. По сути – нам мертвяки ни к чему. Звёздочки по фюзеляжу – здесь не рисуют. Пришлось подбодрить.

– Уговор был – гурду три раза во вражеской крови омыть. Случай – засчитывается. Поздравляю.

Ребята начали осматривать подворье, а мы с Ноготком подошли к подвешенным. Длинные распущенные волосы закрывали им лица. Но не тела.

Бабы были битые, поротые, жжённые и… и драные. У одной выдран большой кусок волос с головы. Когда я зашёл с этой стороны… Несмотря на синяки, засохшие следы крови под носом и варварский кляп из куска полена с завязками на затылке, женщину можно было узнать.

– Ну, здравствуй опять, Катерина Ивановна.

Опухшие веки со слипшимися ресницами чуть шевельнулись, подёргались. Один глаз приоткрылся. В шёлку глянул мутный, полный боли и отупения от неё же, зрачок. И глаз закрылся. Чуть слышное мычание донеслось из-под кляпа. И – всё.

Да уж, не ждал я такой встречи…

А вторая, естественно, Агафья? Что и подтвердилось, стоило сдвинуть с лица волосы. Эта – получше. Реагирует.

– Гапка, Гапка, чего висишь как тряпка?

Во! Так она ещё и смеяться пытается?! Над моими глупыми шутками… в таком положении… Нормально – будет жить.

– Ноготок, отвязываем и снимаем осторожненько.

Снимаем, укладываем на ряднину, промываю, смазываю, перевязываю. Сгоняли к лодке, принесли «аптечку».

Марана, когда собирала этот саквояжик, назвала его: «чтобы дольше мучился».