Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

На базаре, людном и шумном как улей, и вопросы задавать не надо купчишке или тому же дервишу, новости летают роем несчетным. Знай лови да прячь за пазуху. Самые интересные и самые важные для соглядатая ловятся, однако, не на толкучке базарной среди вони и пыли, а в чистой, умытой горячей водой, райской бане Ануш-хане. Там их услышишь из уст придворного писца, или главного нукера, или самого советника хана. Банщик, что трет спину советнику или массажирует его больные ноги, тоже не всегда слуга одного хана. Деньги-то ему порой платят и из скудной казны суфи. Пока заняты руки, уши свободны.

Не собирали соглядатаи слова ради забавы, не копили как монеты серебряные. Передавали их тому, кто послал их в Хиву или здесь нанял. Торопливо передавали в тот же день, а то и в тот же час. В караван– сараях стояли наготове кони, иногда под седлами, чтобы гонец, приняв тайную весть, сразу же помчался в Кунград. Путь гонца начинался до зари, при ясных звездах, и уже не прерывался, пока новые звезды, вечерние, не загорались на степном небе. Не день, не два скакали гонцы, лошадей не щадили и себя не берегли, чтобы донести до великого суфи увиденное и услышанное его подсыльными в Хиве.

Да, не одно солнце и не одна луна сопровождали гонцов. Далеко от Хивы свил свое воронье гнездо Туремурат-суфи. А свив, посчитал его неприступным, как убежище беркута. До него не долетит никто, он же долетит до кого захочет. Растил для этого орлиные крылья, цепкие когти, острый клюв: вонзится во врага – выклюет самое сердце.

Вотчина его была невеликой: селения вокруг Кунграда, несколько аулов у берегов Арала да одно становище каракалпаков, оторванное от Айдоса. Видел, однако, суфи свое царство большим. Руки раскидывал по всей степи и до Хивы мысленно добирался. Бог наградил его сердцем алчным, душой коварной. Желания мучили его, как мучит недуг обреченного. Не мог с ними совладать кунградский хаким и, видя, что заводят они его в топь, все шел и шел, упрямый, не отступая.

Нацелился хаким на род кунграда, на аул Айдоса. Сначала вонзил когти в братьев старшего бия, выклевал их сердца. Бросили они Айдоса, как бросают бессердечные, лишенные любви и верности. Настал черед самого Айдоса. Думал суфи, что одинокий, преданный братьями старший бий пойдет за Бегисом и Мыржыком и поцелует полу хакимова халата. Не пошел за братьями старший бий, не опустился на колени перед суфи. Стоял гордый и непреклонный. Когтями и клювом можно было лишь сломить его. И пустил когти в ход Туремурат-суфи. Оболгал Айдоса перед ханом через своих поДоспанных, бросил на него тень изменника и убийцы. Все сделал, чтобы разгневать властителя Хивы, заставить его если не казнить Айдоса, то хотя бы прогнать от себя, лишить степени старшего бия. Прогнав же из Хивы, направил бы тем самым Айдоса в Кунград. Куда еще податься опозоренному бию? Не бродить же по степи сиротой…

О закрытых перед Айдосом воротах дворца рассказал последний гонец:

– Прогнали каракалпакского бия из Хивы! Стража посмеялась над ним как над безумным.

Вот оно – осуществление желаний! – облегченно и злорадно вздохнул суфи, снимая с себя первую заботу. Теперь надо было ждать появления Айдоса в Кунграде. Придет, придет упрямый бий к суфи, станет его сообщником! Так думал суфи.

Он велел вызвать Бегиса и Мыржыка, чтобы братья могли встретиться здесь, во дворце кунградского хакима, и помириться на глазах суфи.

Айтмурат Краснолицый, тень и след хакима, знавший все и угадывающий все, не больно обрадовался повороту событий. Айдос не тот бычок, которого можно загнать в хлев и привязать к перекладине. Если и придет в хлев, то накинуть себе на шею веревку не даст. Краснолицый так и сказал суфи, когда тот распорядился вызвать Бегиса и Мыржыка для встречи со старшим бием.

– Остророгий этот Айдос.

– Обломаем рога, – ответил решительно суфи.

Краснолицый посмотрел на своего хозяина, увериться хотел, сможет ли тот одолеть Айдоса. Мал и тщедушен был Туремурат-суфи, не выходят такие на единоборство с богатырями. А старший бий – богатырь: высок, широкоплеч, мускулист.

– Рога-то, может, и обломаем, а в арбу не запряжем. Не привык в ярме ходить Айдос.

– Братья запрягут, – успокоил Краснолицего суфи. – Недруг в семье страшней недруга за околицей. У Бегиса и Мыржыка сил хватит и ярмо надеть на Айдоса, и в арбу запрячь. Он-то для них враг из врагов.

Хитроумен был суфи. И тайны души человеческой знал, по темным закоулкам ее бродил, как по собственному дому. Что для него мысли Бегиса и Мыржыка? Открытая дверь. Да и Айдос из таких же простаков. Прямиком идет, не чует за холмом пропасти.

– Ну, если братья возьмутся… – заколебался Айтмурат Краснолицый. – Они сильны, все племя Султангельды богатырское.

– Не руками впрягать надо Айдоса, – скривил в усмешке губы хаким. – Головой!

– О великий суфи! – вскинул руки Краснолицый. – Ваша мудрость достойна поклонения.

Так, соединяя удивление и надежду, радость и тревогу, суфи и его советник обговаривали все, что надо сделать для превращения старшего бия каракалпаков в упряжного быка. Один потирал руки, предвкушая скорую победу над Айдосом; другой подталкивал его к этой победе, одобряя каждый шаг. Долго длился разговор, и прекращать его не хотелось. Когда ешь баурса-ки и их еще много в котле, зачем останавливать руку…

Помешал приятному разговору слуга, заглянувший в комнату и объявивший, что прибыли Бегис и Мыржык, братья старшего бия.

– Э-э, – поморщился Краснолицый, – зачем это кизячья прибавка к курдючному салу? Они сами – старшие бий.

– Верно сказано, – кивнул неторопливо и важно Туремурат-суфи, – Зови старших биев Бегиса и Мыржыка.

Слуга распахнул дверь и, отстранившись почтительно, пропустил в мехмонхану Айдосовых братьев.

– Хо-о! Ангелы мои! – простер руки навстречу гостям суфи. – Если не увижу вас хоть день, печаль поселяется в моем беспокойном сердце. Проходите, ангелы мои. Опуститесь рядом с другом и наставником вашим.

Со склоненными головами, осторожно ступая по мягким коврам босыми ногами, братья приблизились к суфи, поцеловали полу его халата и сели рядом.

– Слышно ли что-нибудь о нашем добром отце Есенгельды? – спросил суфи. Глаза его при этом погрустнели, будто мучился он все это время тревогой за немощного старца, ради великого дела отправившегося в далекую Хиву.

– Вернулся, – ответил Мыржык. – Но вести привез нерадостные.

– Что так? – поднял удивленно брови суфи.

– Позвал все же к себе Айдоса хан.

Светлое лицо суфи потемнело. Под неистово белой чалмой оно показалось братьям черным. Не связанного? – прошептал суфи.

– Не связанного, – тоже тихо, словно повторяя что-то недозволенное и страшное, произнес Мыржык. – На коне и со стремянным, пастухом Доспаном.

– Может, во дворце свяжут, – не веря в то, что произносит, сказал Бегис. – Хан поставил виселицу на базарной площади.

– Не для Айдоса, – отбросил слова Бегиса суфи. – Казнит хан муллабачу, бедного юношу туркмена, поднявшего голос против бога. Айдос с небом в ладах… А если не в ладах, так никто о том не узнает. Вы же, ангелы мои, брата своего в богоотступничестве не обвините?

– Нет! – уверенно ответил Мыржык.

– Не-ет, – колеблясь, повторил Бегис.

– Значит, не о боге пойдет речь между Айдосом и ханом, – сказал суфи. – Речь пойдет о народе. Еще одну шкуру постарается содрать с несчастных каракалпаков хан. – Суфи изобразил на лице такую скорбь и такую муку, что нельзя было'не поверить в сострадание правителя Кунграда бедным каракалпакам. Он и пальцы свои, бледные и худые, приложил к краешкам глаз, будто остановил слезу, готовую скатиться на щеку. Была ли слеза, неведомо. Должна была быть, на то и поднята рука и проведена по векам. – Уж и не знаю, как помочь обездоленным, – растроганно произнес он. – Были бы рядом…

Мыржык, сам готовый расплакаться, поспешил успокоить хакима:

– Будут рядом… Еще двадцать джигитов покинули аул Айдоса… Гаснут очаги на земле старшего бия.

– Много ли там еще дымящих?

– Немало… – ответил Бегис за Мыржыка. Он сожалел, что силы брата не убывают, что род кунграда по-прежнему верен Айдосу.

Зло глянул на Бегиса Мыржык:

– Каждый день мы гасим по одному очагу. Дней в месяце сколько? Столько и исчезнувших дымов.

Медленно перекочевывали степняки из аула Айдоса в аул Мыржыка и Бегиса, и это раздражало суфи. Старший бий сближался с Хивой; сблизившись же, он окрепнет, люди его станут людьми хана. Грозная сила может обрушиться на Кунград. Надо как можно скорее выдернуть из-под Айдоса кошму. Без аульчан он не нужен Мухаммед Рахим-хану. Никому не нужен. Одинокого и воробьи заклюют.

– Ангелы мои, вы узнали, где свет, а где тьма, – будто читая молитву, проговорил суфи. – Тьма – там, за высоким холмом Айдосова аула, за стенами Хивы. Восторжествует эта тьма, и вечная ночь ляжет на степь – без рассвета, без дня. В темноте люди незрячие. Откройте им глаза, ангелы мои. Укажите им путь к свету. Поведите за собой!

Голос суфи окреп. Печаль, звучавшая прежде в каждом слове его, исчезла, истаяла будто. Радость окрасила их. Перед братьями был теперь не угнетенный болью душевной человек, а окрыленный борец, вдохновенный проповедник. Лицо его снова стало светлым, борода без сединки распушилась, вроде вздернулась горделиво. Взлетающего беркута напоминал сейчас суфи.

Загоравшийся от малой искры Мыржык спросил доверчиво:

– Будут у моего народа свои мечети с минаретами, свои медресе?.. Свои шумные базары?.. Город свой?

«Конечно, будут, – надо бы ответить Туремурату-суфи. – Что стоит бросить пучок травы голодному телку! Трава-то под ногами». Но побоялся. Бросить пучок травы – проглотят степняки и тут же начнут донимать хакима: «Дай еще! Сыпь золото! Вози камни для мечетей! Поднимай стоны». А золота нет. И камня нет. Ничегошеньки нет.

Да и зачем степнякам свой город? Есть Кунград, не больно велик и не очень хорош – селение большое. Однако имя носит рода каракалпакского. Его и поднимать им, в ном стапить медресе и мочети, на его площади устраивать шумные базары.

Не скажешь такое Мыржыку. Отвернется от суфи, от его великого дела и людей своих уведет. Потому сделал вид хаким, что не слышит слов юного бия, вроде с богом говорил и был там, наверху. А оттуда не слышно мирское, земное. Глаза свои устремил хаким в стены, в ковры пушистые, в развешанное на них оружие.

В саблях и кинжалах нашел ответ для Мыржыка.

– Где тридцать джигитов ваших? – неспешно спросил он.

– За белым озером! – отвечал Мыржык.

– Скот пасут? – притворился незнающим суфи, будто не ведал, для чего собирают джигитов в низине.

– Сами пасутся, – пояснил Бегис. Джигитами занимался он… Считал себя военачальником.

– Корм-то для них есть?

– Пока камыш да кустарник. Его рубят.

– Старший кто?

Мыржык засмеялся: не догадывается суфи, кого братья сделали еликбаши – пятидесятником.

– Жандулла Осленок.

Засмеялся и суфи: оборвыша сироту даже в мыслях не представишь себе еликбаши.

– Вся смелость от него, что ли?

– От него, великий суфи, – похвастал Мыржык. – Скажешь ему: сними шапку, он снимет голову.

– Ха! – одобрительно закивал суфи. – У Жандул-лы Осленка есть чому поучиться джигитам. Голов снять придется, видно, немало…

Тень тревоги пробежала по лицу Мыржыка:

– Разве война будет, великий суфи?

Опять не услышал Мыржыка хаким. Опять позвал его всевышний для наставлений или совета, а вернувшись, суфи сказал печально:

– Все во власти бога, ангелы вы мои. Айтмурат Краснолицый, рта не раскрывший за тот час, что был отведен суфи для братьев Айдоса, вдруг заговорил. То ли он знал о конце беседы, то ли уловил знак, поданный хозяином.

– Юрта гостям приготовлена, – угодливо согнувшись, произнес он. – Не соизволят ли прилечь с дороги?

– Да простят меня ангелы мои, – сокрушаясь собственной забывчивостью, сказал душевно суфи. – Дорога далека и трудна. Отдохните, родные!

Братья поднялись и вышли из мехмонханы. Следом шедшего Краснолицего суфи задержал словами:

– Псу, стерегущему загон, хоть и скажешь: «Светик мой», сыном он, однако, твоим не станет. Но кость дай ему жирную.

Айтмурат Краснолицый скрестил руки на груди. Он понял хозяина.

17

Грохот барабанов и рев карная разбудил Айдоса. Еще только светало.

– Доспан! – окликнул Айдос стремянного. Стремянный не спал. Пастушья жизнь приучила его подниматься до зари и выходить на тырло, чтобы будить криком других. Господина своего он тревожить в гостях не смел, потому лежал с открытыми глазами и слушал. На оклик бия вскочил, полагая, что последует какое-то приказание и надо быть наготове.

– Что, мой бий?

– Давно гремят барабаны?

– Только что начали. Праздник, наверное, в Хиве. Рано здесь принимаются за веселье…

– Веселье?! – удивился Айдос. И тут же помрачнел. Понял, для чего в такую рань поднимают город барабанным боем. – Казнь будет утром!

Отшатнулся от бия Доспан, словно тот произнес проклятие.

– О, мой бий!

– Видел вчера виселицу с пустой петлей? Сегодня в нее вденут человека.

– Это противно богу, мой бий.

– Никто не знает, противна или угодна всевышнему смерть человека. – Айдос поднялся с курпачи, попросил стремянного приготовить кумган с водой. – Перед казнью человек должен совершить омовение.

Пугал бий своего помощника страшными словами.

– Перед чьей казнью?

– Этого тоже никто не знает.

Они вышли на террасу, и Доспан стал сливать из кумгана воду на руки бия. Вода была холодная, обжигала руки и лицо. Айдос только поеживался и пофыркивал. За этим занятием застал бия инах.

– Мир вам! – сказал он торопливо и, не дождавшись ответного приветствия, объяснил причину столь раннего своего появления.

– Кони оседланы. Надо быть на площади до объявления указа хана. Поспешим!

Кони, верно, были оседланы и ждали всадников за воротами.

С мокрой еще бородой, весь несобранный и неухоженный, Айдос вскинулся в седло, принял от Доспана повод. Смутно и тревожно было на душе у бия. Не к хану отправлялись они, а на площадь, где стояла виселица. Грохотали по-прежнему барабаны, и грохот этот, все усиливающийся, заставлял холодеть сердце. Невольно подкрадывалась мысль о собственной смерти.

Насторожили Айдоса и нукеры, которые кольцом охватили всадников, будто пленных, – не свернуть, не остановиться. Так, в кольце, и двинулись по улицам Хивы.

Теперь Айдос не запрещал Доспану глядеть на дома и минареты. Не до стремянного и его любопытства было бию. Он не отрывал взгляда от Кутлымурат-инаха, ехавшего впереди. Пытался угадать, спокоен ли тот, на жизнь или на смерть ведет своего гостя. Пышная чалма, богато расшитый серебром халат скрывали инаха, но Айдос по движению головы вельможи, по осанке его определил, как он настроен. Ничто, кажется, не заботило бека. Он ни разу не оглянулся, ни разу не проявил интереса к своему спутнику.

Они проехали мимо медресе Шергази-хана с ее строгими глухими стенами. У портала толпились муллабачи, юные, бледные, широко открытыми, полными страха глазами провожавшие всадников. Из этого медресе вышел тот самый богоотступник, которого должны были казнить сегодня. Как короток путь в небытие! Всего несколько ступенек портала. Вчера ты поднимался по ним к престолу всевышнего, сегодня спустишься в преисподнюю. Есть от чего быть бледным муллабачам, есть от чего пугливо жаться к стенам медресе.

Площадь базарная раскинулась за крепостным валом Ишан-калы у самых городских ворот. Когда всадники, влекомые людским потоком, выехали за ворота, было уже совсем светло. Солнце, правда, не поднялось еще, а может, и поднялось, но белый круг его не обозначался на облачном небе. После вчерашнего дождя тучи не рассеялись и, казалось, застыли навечно серым пологом над такой же серой Ишан-калой.

Базар гудел тихо, будто придавили его чем-то тяжелым, и нельзя было ни вздохнуть, ни заговорить, ни закричать. Можно только шевелить почти беззвучно губами. Мертвым был базар, не похожим на себя.

Народ все прибывал и прибывал, вливался в эту молчаливую толпу, объятую страхом, ждущую смерть. Не свою, но все же касающуюся своим близким дыханием каждого.

Перед всадниками люди молча расступились, пропустили их к помосту, что возвышался у тяжелой крепостной стены.

Айдос хотел остановиться поодаль, заслонив себя людьми, но его протолкнули вперед нукеры, вывели почти к самому помосту. Здесь были еще всадники, как и инах одетые в шелковые и парчовые халаты, – знать Хивы. Кони у всех добрые – арабские и текинские скакуны, не хуже Айдосова рыжего. Только стройнее и нежнее: не из степи, из тенистых конюшен.

«На казнь как на праздник явились ханские советники, – подумал Айдос. – Зачем, однако, нас сюда привели? Для смирения или предостережения?»

Оказавшийся рядом Доспан прошептал:

– Сладок ли вкус смерти, мой бий?

– Нет, горек, сынок.

– Отчего же люди слетаются на нее, как мухи на дынный сок?

– Человечья душа – загадка, она одинаково жадно внемлет крику новорожденного и стону умирающего.

– Ойбой!

В это время снова загремели барабаны, теперь совсем близко, и на площадь въехала невысокая хивинская арба, сопровождаемая конными нукерами и палачами. Главный палач шел за арбой и держал огромную руку свою на ее задке, как держат обычно на похоронных носилках.

Толпа раздалась и пропустила арбу. Медленно, скрипя колесами, покачиваясь на камнях и выбоинах, она вкатилась на площадку, где стояла виселица. Смертник сидел скрестив ноги, руки его были связаны за спиной, веревка охватывала плечи и шею, концы ее тянулись к задку и оглоблям.

Это был совсем юный мулла. Лишенный сана, он лишился и белой чалмы. Бритая голова его темнела на тонкой худой шее. Глаза его, огромные как у джейрана, с детским ужасом смотрели на толпу, пришедшую увидеть его казнь. Отрекаясь от бога, он не знал, что отрекается от собственной жизни.

Будь в толпе его мать, юноша заплакал бы, попросил бы ее защиты. Но не было па площади матери, были чужие люди, и губы муллабачи судорожно сжались: ни единого звука не проронил он до самого помоста.

Его сняли с арбы и повели, нет, понесли к виселице. Ноги не слушались юношу. Палач, огромный детина в белой рубахе и белых штанах, поставил муллабачу под петлю, примерил, точно ли падает веревка на плечи мальчика, и подал рукой знак начинать казнь.

Барабаны разом смолкли, и на площади воцарилась тишина.

Казий, очень толстый и очень медлительный человек, поднялся с трудом на помост, развернул лист бумаги и стал читать повеление хана о лишении жизни муллабачи Алламурата. Гневные слова бросались юноше: он обвинялся в сношениях с дьяволом, толкнувшим его на величайший грех.

– Он усомнился в могуществе бога… отрекся от учения пророка… надсмеялся над священной книгой мусульман Кораном.

Кто-то из приближенных хана крикнул:

– Смерть богоотступнику! Толпа откликнулась как эхо:

– Смерть!

– Смерть!

Бледный муллабача сжался весь, втянул голову в плечи. Ноги его подкосились, и он упал бы на помост, но палач своей огромной рукой подхватил его и удержал под петлей.

Крика толпы было достаточно, чтобы лишился жизни юноша, и душа его уже покидала обессиленное тело. Но палач не видел этого. Подставив под ноги Алламурата чурбан, он стал вправлять его голову в петлю и наконец надел ее.

Казий поднял руку, и разом загрохотали барабаны, взвыл карнай. Что-то жуткое коснулось сердца Айдоса. Площадь звала смерть, и эта смерть торопливо шла мимо бия, вбегала на помост, чтобы лишить жизни юное существо.

Палач пинком вышиб из-под ног муллабачи чурбан, и тело, тяжело покачиваясь, повисло над помостом.

Карнай смолк, смолкли барабаны.

Кутлымурат-янах, находившийся чуть впереди, обернулся к Айдосу и сказал:

– Измена награждается смертью. Хан беспощаден к тем, кто предает святое дело…

Он смотрел в глаза бию и изрекал общеизвестное. Смерть ближнего способна навести и вельможу на размышления о тщетности человеческих усилий в поисках истины. Пусть размышляет. Айдос выдержал пытливый взгляд инаха. Предательство не жило в нем, и скрывать несуществующее надобности не было. В свою очередь он решил показать и свое умение рассуждать о тщетности человеческих усилий.

– Отыскивая больную овцу, нужно ли перебирать ножом всю отару?

Инах отвел взгляд от Айдоса. Бий намекал на угрозу хана покарать своих недругов. Много ли их?

Народ стал растекаться по улицам, освобождая площадь. Пора было покидать место казни и приближенным хана. Инах тронул своего коня и тем дал знак остальным всадникам следовать за собой.

«Куда теперь? – подумал Айдос. – Будет ли конец этой долгой тропе к хану?»

Когда сеют джугару, долго рыхлят мотыгой землю, чтоб мягкая была. И семена долго перебирают: зачем пустые класть в землю, не прорастут, не дадут урожая, а надо, чтоб взошли, порадовали сеятеля.

Долго рыхлил землю Кутлымурат-инах, долго перебирал семена и, только когда убедился, что они надежные, решил сеять. Принес их хану.

– Верен ли этот Айдос Хиве? – спросил Рахим-хан, – Можно ли опереться на него?

– Если наденем на него халат, шитый золотом, спина его станет крепкой, – ответил инах.

– Не ускачет с новым халатом в степь?

– Некуда ему скакать, ваше величество. Только к нам. Степь прибирает к рукам Туремурат-суфи. Вокруг него собираются люди с аулов, подвластных старшему бию. Надо торопиться, великий хан.

– Будь по-твоему.

В полдень Мухаммед Рахим-хан принял старшего бия каракалпаков.

Гостеприимен и радушен был властитель Хивы. Когда Айдос опустился перед ним на колени, он тронул его рукой, и прикосновение было почти дружеским.

– Встаньте, бий!

Айдос поднялся и поцеловал руку хана.

– Есть ли правитель могущественнее?

– Стремимся к этому, бий, – сказал душевно хан и пригласил Айдоса сесть напротив.

– Могу ли я высказать свои желания, великий хан? – спросил Айдос.

– О всех ваших желаниях поведал друг наш Кут-лымурат-инах. Мы считаем их достойными осуществления. Народу вашему необходимо ханство и единый правитель. Сколько могут роды степняков жить разобщенно!

– Разобщение наше несчастье, – пожаловался Айдос.

– Это несчастье всякого народа. А несчастье само собой не превращается в счастье. Трудно объединить каракалпакские роды. Строить ханство – все равно что ставить юрту. Сначала собирают жерди, делают кошмы, расчищают землю и потом только возводят юрту. Мудрый человек должен распоряжаться этим делом. И такой человек вы, Айдос-бий.

Правитель не назвал Айдоса ханом. Но слово это уже услышал бий. Объединить роды может только хан. Кто еще?

– Роды, как ручьи, могли бы слиться, – грустно сказал Айдос, – если бы не было плотины…

– Кунградский хаким, – понял хан, – Плотину разрушим, дорогой бий. Изгнан будет из Кунграда ненавистный всем Туремурат-суфи. Следа его не должно остаться на хорезмской земле…

Строг и решителен был в своих намерениях правитель Хорезма. Почувствовал это Айдос и поверил хану. Пожалуй, он изгонит из Кунграда проклятого суфи. Вернет бию братьев его, заблудших овец.

– Есть ли еще желания у нашего гостя? – спросил хан. В голосе его почувствовалось утомление. Не любил правитель долгих бесед. В уныние приводили они его.

– Налоги… – прошептал Айдос, Побоялся громко произносить это страшное для всех правителей слово.

– Налоги?.. – Хан задумался. – Налог сделаем небольшим. В год две тысячи тилля. Поможем построить город вашего имени. Без города какое ханство…

– Да, да… – счастливо закивал головой Айдос. – Каракалпаки еще не знали города…

– Узнают… Бог милостив.

Торопился хан покончить с делами. Они ему не только наскучили, но и раздражали. И он хлопнул в ладоши.

– Гость наш утомлен. Пусть глаза его отдохнут, касаясь взглядом прекрасного.

Хан говорил бию почти то же, что говорил бий своему стремянному. Только звал он не к отказу от радостей, а к приятию их.

За стенами или за бархатными занавесами зазвучала музыка, нежная и чарующая. Из двери выпорхнули девушки в красных платьях, стайкой закружились на ковре, изображая то летящих птиц, то гнущиеся под ветром кусты тамариска, то сникшие стебли тюльпана. Руки их взволнованно двигались, опускаясь и поднимаясь, что-то просили, что-то отвергали, иногда гордо закидывались за голову, иногда покорно припадали к земле. Насурьмленные, нарумяненные, с множеством тоненьких косичек, извивающихся змейками на плечах, девушки были пленительно красивы. Взгляд их черных, горящих таинственным пламенем глаз обжигал, манил, обещал неведомое и неповторимое.

Степное сердце Айдоса, равнодушное к нежной красоте гаремных затворниц, не откликалось на призывы танцовщиц. Он смотрел на них холодно и спокойно. Он не хотел расслабляться, не хотел унижать себя плотским желанием. Хан, напротив, добровольно отдавался женским чарам: сквозь приспущенные веки он жадно ловил взгляды красавиц и весь, будто одурманенный, пребывал в сладкой дреме.

В самый разгар танца хан вдруг снова хлопнул в ладоши. Стайка мгновенно выпорхнула из мехмонханы. Стихла и музыка.

Несколько джигитов внесли блюда с мясом и овощами. Мясо лежало горкой и дымилось жаром. Ароматный запах чудного яства разлился по комнате.

Угощайтесь, бий! – сказал хан и первым протянул руку к бараньей косточке, оплывшей жиром. Он любил высасывать мозг из костей. Мозг нежнее самого нежного мяса.

«Какой почет и какое угощение! – подумал Айдос. – Жаль, что видят это только мои глаза и слышат только мои уши. Степняки далеко от Хивы, далеко от покоев хана».

Баранина была вкусна, и Айдос, ухватив кусок покрупнее, сунул в рот. Он умел есть мясо и делал это без стеснения. Стекавшее с пальцев сало слизнул языком, как слизывают молоко ягнята. Обглоданные косточки сложил на жестяной, расписанный цветами поднос.

Хан молчал, молчал и гость. Не смел нарушать церемонию принятия пищи словами, пусть добрыми, даже льстивыми. Похвала дастархану способна обидеть правителя. Какой-то степняк оценивает достоинства ханской кухни. Это право принадлежит одному властителю. Конечно, теперь Айдос тоже хан – так надо понимать сказанное правителем Хивы. Но не богом освященный и не народом названный, а объявленный другим ханом, для которого Айдос всего лишь подручный, наместник в степных владениях.

Угощение, как и танец, оборвалось внезапно. Айдос только потянулся за вторым куском мяса, только успел его взять с фарфорового лягана, как ляган убрали джигиты, по знаку хана или без его знака появившиеся в мехмонхане. Бий затолкнул торопливо баранину в рот и, почти не жуя, проглотил. Обед был окончен, и за трапезой короткой должно было последовать что-то другое, тоже короткое. Понял Айдос: таков характер хана. Однообразие претит ему. Он спешит жить и подгоняет других. Должно быть, и коней он постоянно меняет в пути. О слугах и говорить нечего. Вся стража дворца новая.

Когда убрали дастархан, вошел медлительный и важный Кутлымурат-инах. Его сопровождал джигит со свертком в руках.

Хан поднялся с курпачи.

Айдосу ничего не оставалось, как вскочить на ноги и смиренно застыть перед правителем.

Подарок великого хана Хорезма хану каракалпаков! – сказал инах и велел джигиту развернуть халат и накинуть на плечи гостя.

В пламени светильников, стоявших вдоль стен мех-монханы, халат засверкал золотыми и серебряными нитями. Нити искрились, будто вспыхивали, и оттого одеяние казалось живым. Ничего подобного не видел Айдос. Сердце его замерло от восторга. Горячий комок радости стал в горле. Задохнулся счастливый бий, хотел что-то сказать хану особенное, исполненное великой благодарности, но не смог произнести ни слова. Только улыбнулся. Счастье – оно безмолвно.

«Что ж я стою? – опомнился наконец бий. – Надо пасть к ногам хана, целовать полу его халата. Омыть слезами радости землю, на которой он стоит».

И он упал бы, но хана рядом не было. Торопливо уходил он из мехмонханы, и Айдос увидел лишь тень его, мелькнувшую в дверях.

Инах рассмеялся. Забавным показалось ему растерянное лицо бия. По-детски огорчился Айдос, не выразив хану своей благодарности.

– Сегодня на вашу голову, дорогой гость, села птица счастья, – сказал инах. – Никому из своих приближенных, даже визирям, его высочество не оказывает такого почета, как вам. А халат этот – дар брата брату. Мухаммед Рахим-хан делит с вами престол великой Хивы. Вы говорили: земля каракалпаков – земля хана, озера каракалпаков – озера хана, море каракалпаков – море хана. Ваша земля теперь, ваши озера, ваше море. Вы хан.

– Достоин ли? – смутился Айдос.

– Достойны. Ваша мудрость оценена его величеством, а верность Хиве – пример для всех хакимов и би-ев. Сил и благоденствия новому хану! Яша!!! – инах обнял Айдоса и похлопал по спине по восточному обычаю.

Растроганный бий ответил тем же. Птица счастья, верно, опустилась на Айдоса. Так быстро переменилось все в судьбе его, что не мог сразу степняк принять новое. Слишком велико оно было.

– Раб хана, – шептал Айдос. – Раб хана!

Взяв за плечи бия, инах повел его к выходу, показывая слугам, что ведет не простого гостя, а очень близкого его величеству человека и что каждый встречающий должен поклониться, выражая почтение и любовь.

Шествуя по аллеям дворца, инах продолжал восхищаться достоинствами Айдоса. И все от имени хана, который, по его словам, давно знает степного бия, наслышан о смелости, твердости и уме каракалпакского правителя. Говорил он и о самом народе, трудолюбивом, храбром, талантливом.

«Сказание о Гулаим и Арслане» не подтверждение ли тому? – произнес с чувством инах. – Из уст в уста передается певучий стих, славящий красоту и мужество дочерей вашего народа. Живы ли их наследницы?

«Живы», – хотел ответить Айдос и вспомнил Кумар, невестку свою. Красота и смелость ее поспорят с красотой и смелостью героинь сказания. Но, вспомнив, остановил себя. Кумар всадила нож в сердце посланца ина-ха. Не обрадует бека это имя. Но сказал все же:

– Дочери степи прекрасны.

– Его величество это знают, – засмеялся инах. Екнуло сердце Айдоса: не к добру повел бек разговор о женщинах.

– Хан великий ценитель красоты, – ушел бий от ловушки, которую поставил перед ним инах.

– Красивое меркнет от времени, как меркнет серебро. Оно должно обновляться, дорогой Айдос, – пустился в размышления инах. Ему нравилась витиеватость узора, который он выкладывал словами. Чем сложнее был узор, тем легче было запутать собеседника.

Однако простота бия ломала словесный узор инаха. Айдос будто наступил сапогом на его рисунок, сказав:

– Красота женщины принадлежит мужу. В материнстве она не меркнет, переходит к дочери и сыну. И смерти не подвластна…

– Мудрость ваша достойна преклонения, – с ехидной усмешкой повторил сказанное накануне инах. – Скуп, однако, тот народ, который отдает красоту одному человеку. Бог творит ее для многих. Разве утреннюю звезду Зухру можно спрятать под брачным пологом! Мир любуется ею…

– Много ли звезд нужно хану? – прямо спросил Айдос. От западни инаха не удалось уйти. И он сам сунул голову в петлю.