Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)
– В моем хлеву нет другого быка. Грязная ли, чистая ли ноша – вся наша, и кому-то нести ее надо. Посмеялись бы надо мной люди, увидя Гулимбета, груженного углем, а рядом быка порожним.
– А зачем же ты водишь за собой быка? Его место в загоне, – сказал Маман.
– Э-э, – покачал головой Гулимбет– соксанар. – Как же я оставлю его в загоне, когда счастье может выпасть нам как раз в дороге… Нет уж, не расстаюсь я с носителем счастья и богатства ни днем ни ночью. Он и дома-то привязан к моей ноге длинной веревкой.
Засмеялся Маман. Глуп был все же Гулимбет, хотя и назывался Считающим просо.
– Счастье не на веревке держится, – сказал бий. – Оно в самом быке. Его-то и беречь надо, холить, кормить свежим сеном и отборным зерном.
– Ойбой! – воскликнул огорченный Гулимбет. – А кто же уголь и дрова возить будет? Счастье-то мое от угля и дров.
– Невелико твое счастье, – усмехнулся Маман.
– Правду говорите, бий. Сам-то я длинен, а счастье мое короткое. Привез Никифору четыре мешка угля, даст мне хозяин одну монетку. Богатство!
Разговаривая так с биями, Гулимбет помогал Никифору сгружать уголь и перетаскивать его в кузницу. Пыль угольная вилась в воздухе, оседала на их лица и одежду. Мыржык дождался, пока сняли последний мешок с быка, и подошел к нему.
Постарел еще больше носитель счастья. Седина прошла густой зарослью от холки до глаз, и голова из черной превратилась в седую. Уши совсем побелели. Потянул морду бык к руке Мыржыка – не то просил ласки, не то зерна. Узнал хозяина, вспомнил прошлую жизнь.
Носителю счастья всегда гладили рога. Таков был ритуал при встрече. Тронул рукой рога быка и Мыржык, провел по ветвям окаменелым, и пальцы молодого бия дрожали при этом. Велико было волнение Мыржыка. Счастье-то обернулось несчастьем для семьи Султангельды. Может, прикоснувшись к священному быку, он вернет и себе и братьям утраченное счастье…
– Хозяин! Хозяин приехал! – раздался крик сына Никифора. Он бежал от берега к кузнице и махал руками, будто извещал о какой-то беде, обрушившейся на мир.
– Э-э, некстати, – нахмурился Никифор. – Гони своего быка, Гулимбет! И сам поторопись. За деньгами потом придешь, вечерком или поутру.
Биям он ничего не сказал, но посмотрел на них с грустью и тревогой, будто винился перед ними за необходимость выпроводить их из аула, как и Гулимбета. Конечно, они могли остаться, но ничего доброго из этого не вышло бы. Обидел бы их непочтительностью и грубостью своей Тимофеев.
Маман и Мыржык сели на коней и поехали в степь, прочь от моря.
Вслед им совестливый Никифор крикнул:
– Про войну все вызнаю. С мальчишкой передам. Нынче же…
Гулимбету, который, вцепившись в веревку, тянул быка, кузнец сказал:
– Пусть идут аульчане к Тимофееву. Много товару привез. Полна лодка.
– Скажу, – пообещал Гулимбет.
19
Две тропы, ведущие от аулов Орынбая и Мамана, скрещивались на широкой поляне среди густых зарослей камыша. Здесь, в затишье, скрытые от глаз человека и зверя, должны были встретиться два брата.
Первым прискакал Мыржык. Не задержал его Маман. Нечем было ему задержать молодого бия: ни желания присоединиться к Кунграду, ни интереса к велико му делу суфи старый бий не выказал. Слушать же сказки о какой-то бумаге белого царя, принимающего каракалпаков под свое могучее крыло, было недосуг Мыржыку. Торопило дело суфи.
Въезжая в камыши, увидел Мыржык облако пыли над степью – густое, торопливо летящее к зарослям. Не одним копытом поднималось оно – множеством копыт.
«Бегис спешит, – догадался Мыржык. – Неужели и он возвращается с пустым хурджуном?»
Суфи посылал Бегиса к Орынбаю с тем же наказом, что и Мыржыка: привлечь дальних биев к борьбе с Айдосом. Послал не одного. Зная крутой нрав и разбойничьи замашки Орынбая, приставил к Бегису двадцать джигитов, чтоб защитили молодого бия и Орынбая напугали. Напуганный, он более сговорчив и податлив.
Стая воронья вроде бы прилетела и спустилась в камыши, так стремительно и шумно вынеслись на поляну джигиты Бегиса. Все на добрых конях, в шапках меховых, перепоясанные ремнями, отяжеленные мечами и копьями. Сам Бегис был тоже с мечом, подаренным Туремуратом-суфи. Не с простым мечом, а с дорогим, отделанным серебром и бирюзой.
Увидел брата Бегис, заулыбался, счастливый, будто не три дня, а три года не виделись. Чуяли, что ли, братья, что судьба теперь одна и что иной радости, кроме радости общения, нет у них… И еще чуяли близкую гибель свою… Когда вражда в семье, короток путь каждого. А перед вечной разлукой хочется ли разлучаться даже на мгновение?..
– Удачна ли была поездка? – спросил Бегис. Мыржык не знал, как ответить. Приятного-то было мало. Попусту трясся в седле, навещая Мамана. Однако не начинать же с пустого разговор, и Мыржык уклонился от ответа.
– Пусть первым скажет старший!
Бегис принял это как свидетельство уважения к себе и снова заулыбался.
– Ясновидец наш, Туремурат-суфи, все знает наперед. Можно не ездить по аулам, а, сидя в юрте, читать мысли биев. Глупые мысли у трусливых шакалов. Ничего не сказал мне Орынбай. Посопел, покряхтел, пожаловался на то, что людей у него нет и коней нет, ничем помочь нашему делу не может…
– Верно, трусливый шакал.
– Шакалья трусость на хитрости держится. В драку сам не лезет, ждет, когда волк задерет барана. А поваленного уже хватает за ногу.
Мыржык непонимающе посмотрел на брата:
– Баран-то кто?
– Это загадка для Орынбая. Нынче волк кажется волком, а завтра как будет – неведомо. Может, превратится в барана, и его самого грызть будут те, кто был бараном вчера…
– Больно мудро говоришь, брат. Неужели Орынбай боится Айдоса?
– Нынче не боится – завтра забоится. Хан все же Айдос.
– Какой же хан, если нет ханства…
– Ханства и не будет, Мыржык. Туремурат-суфи не допустит этого. И мы не допустим. Но Орынбай не верит в наши силы. На меня смотрел как на петуха, который кричит не вовремя. Сам знаешь, что бывает с петухом, который кричит не вовремя: попадает в котел…
– Котел-то нам ни к чему, – насупился обидчиво Мыржык. – Силу суфи могли показать шакалу джигиты. Мечи у них наточены, копья острые.
Бегис снисходительно улыбнулся: наивен как юнец брат! Мечом ли пугают шакалов? На них достаточно фыркнуть коню или свистнуть всаднику. Да нужен ли шакал Туремурату-суфи? Поджавший хвост, сидящий в норе… Ему нужен волк, вгрызающийся в горло врага. Волков надо искать. Где вот только?..
– Маман-бий тоже поджал хвост? – спросил Бегис брата.
– Нет, Маман не шакальей породы, – ответил Мыржык. Настал его черед рассказывать о поездке в дальний аул.
– Волк, значит! – перебил его Бегис. Задумался Мыржык. Прозвища шакала и волка не подходили к Маману. Он вообще был далек от хищников, душа-то у старика мягкая: крови чужой не хотел и боли чужой не хотел.
– Конь степной… – нашел что-то близкое Маману молодой бий.
– Ха! – засмеялся Бегис. – Куда ветер, туда и он. Узды и седла не знает. Сядешь – сбросит. А не сбросит, то занесет не в ту сторону.
– Взнуздать надо, – неуверенно предложил Мыржык.
– Ты взнуздал?
– Нет.
– Кто же возьмется за такое дело? Степные кони норовистые и зубы пускают в ход, и копыта.
– Суфи сможет, – поспешил переложить на кунградского хакима непосильную задачу Мыржык. – Суфи всех взнуздывает.
Усомнился в магической силе суфи Бегис. Конечно, на многих накинул узду Туремурат-суфи, но это были все объезженные кони. А вот на вольного, степного, накинет ли?
– Может, кто-то уже оседлал Мамана? – высказал предположение Бегис. – Братец наш старший не появлялся в Мамановом ауле?
– Не появлялся. Хотя про Айдоса плохое не говорит…
– А хорошее?
– Хорошее тоже.
– Да, степной конь. И скачет неизвестно куда… Мыржык закачал головой: нет, мол, знает. Сказал весело:
– В Россию.
То, что Маман зовет всех соединиться с русскими, знал Бегис. Однако зов этот был негромок и мало кого трогал. А вот что скачет уже на север Маман, узнал один только Мыржык. И от кого? Неужели от самого старика?
– Видел скачущего? – спросил Бегис, удивленный такой переменой событий.
– Не видел. Но с русскими якшается и вызнает все про них. Война там, бьются который год.
– Ойбой! Кто с кем бьется? Русские-то под одним ханом ведь живут…
– С пришельцами бьются, – объяснил Мыржык. – На русских иноверцы нападают.
Хоть и далеко все это от Бегиса, однако чем-то тревожит его душу. Сразу не поймешь – чем. То ли близостью событий: русский аул почти что рядом, то ли отношением к России соплеменника своего – бия каракалпакского.
– Что же Маман, помочь хочет русским? – с беспокойством спросил Бегис.
– Нужна тигру помощь муравья! – усмехнулся Мыржык. – Не заметит, как задавит его лапой. Муравью бы помочь.
– Какая помощь, если борется тигр с тигром! Иноверцы небось тоже сильны…
– Никифор говорил: «Силен француз!»
Выдал свою тайну Мыржык. Не было наказа суфи появляться в русском ауле. Запрета, правда, тоже не было. Но поступают братья теперь только по велению кунградского хакима, его желания выполняются – не свои. А тут свое желание толкнуло Мыржыка на опрометчивый поступок.
Выдал тайну Мыржык и с испугом глянул на Бегиса: что брат скажет? Не разгневается ли?
– Был, значит, в русском ауле? – спросил Бегис. Не поверил вроде оброненному слову. Не хотел поверить.
– Конь переступил черту, проведенную богом, – попытался оправдаться Мыржык и весь вспыхнул, выдал себя. – Не заметил, как оказался у русских. Там ни колышка, ни жерди воткнутой нет. Земля и земля. Доехать до большой России можно, не узнав, что едешь по ней.
– Один твой конь переступил черту? – стал дознаваться Бегис.
– И Мамана.
– Он-то шел первым?
– Да.
Застлало огорчение глаза Бегиса. Ничего не видел он уже и видеть не хотел. Тронул коня, в степь погнал его, чтобы одному остаться, да остановил его Мыржык. Крикнул вслед:
– Видел в русском ауле быка счастья и богатства. Такими словами не только остановишь – с седла скинешь.
Оглянулся Бегис. Посмотрел ошалело на брата: что говорит? В своем ли уме?
– Да, нашего быка. Его Айдос подарил своему Али, а тот отдал как калым за дочь Гулимбет-соксанара.
– Не шути, Мыржык!
– Если б шутил…
Заскрипел зубами Бегис. Не было еще такого несчастья в семье Султангельды! Не было еще такого позора! Выгнать из загона священное животное! О Айдос, что ты творишь? Проклятия неба мало на твою голову!
– Вернем быка! – крикнул Бегис. Плеть ожгла коня, и тот взвился на дыбки, не зная, в какую сторону кинуться.
– Постой, Бегис! – преградил путь брату Мыржык. – Быка вернешь – счастья не вернешь. Отказался от своего счастья Айдос, отдал другим. Пусть теперь кусает пальцы, пусть ищет утерянное.
Не глупые слова произносил младший брат. Верно ведь: не украли быка завистливые люди, не увели без согласия хозяина. Сам Айдос отдал его, прогнал вроде бы.
Охладел чуточку Бегис. Поугасла злоба. Пламя, если на него вылить кумган воды, стихнет. Слова Мыржыка были тем кумганом воды, что погасил пламя злобы Бе-гиса. Он сказал грустно:
– Прощай, носитель счастья и богатства. Да покарает всевышний того, кто обрек тебя на гибель.
Братья поехали в степь. Она начиналась сразу за камышами. Позади оставались море и река. Впереди равнина, чуть холмистая, покрытая жухлой травой. По этой равнине им предстояло ехать не день и не два. Торопить коней тут нельзя было: на первой версте израсходуешь все силы, на остальные версты ничего не останется. Шагом, без плетки и понуканий, одолевается степь.
Подремывали на ходу кони, покачивались сонно в седлах степняки. Ничего вроде не слышат, ничего вроде не видят. Копыта коней сами находят тропу и идут по ней не сбиваясь.
– Скачет кто-то навстречу в красном халате. Все сразу очнулись и глянули в степь.
– Э-э, да это никак Доспан! – узнал джигит стремянного Айдоса.
– Доспан, – без радости подтвердил Мыржык. – Что ему надо в этих краях?
– Что-то надо, – хмуро произнес Бегис. – У плохого хозяина собака ищет еду вдали от дома.
Верно, навстречу, торопя коня, ехал Доспан. Он весело улыбался, приветствуя братьев старшего бия.
– Радуется, глупец, будто увидел в наших хурджу-нах корм для себя, – сказал Бегис.
– Сейчас мы его накормим, – усмехнулся Мыржык. – Плетка моя давно не ходила по ослиной спине.
Слов бранных немало было брошено Доспану, но ни одно не долетело до него. А раз не долетело, то и не коснулось. Потому, приблизившись, он продолжал улыбаться приветливо. С улыбкой слез с коня и с улыбкой подошел к братьям. Сердитые лица их должны были насторожить стремянного, но не насторожили. Он вроде не заметил ненависти во взгляде Бегиса.
– Мир вам! – сказал Доспан. – Светлой дороги и теплого крова.
– Наша-то дорога светлая, – ответил холодно Бегис. – Светла ли твоя, черноухий?
Черноухим назвал Бегис стремянного – ослом, значит. Есть ли обиднее слово для степняка! Но и его вроде бы не услышал Доспан. Ответил, по-прежнему улыбаясь:
– Светла, бий. По велению дедушки Айдоса еду оповестить всех аульчан об установлении в степи Дня взаимного уважения.
Ты слышишь, Мыржык? День взаимного уважения устанавливает наш братец…
– Ха-ха-ха! – притворно весело рассмеялся Мыржык. – День взаимного уважения. Ха-ха-ха!
– Вы смеетесь, бий, – заметил робко Доспан, – а ведь это прекрасно, люди станут уважать друг друга, заботиться друг о друге. Великий день установил дедушка Айдос.
– Начался этот день? – сдерживая накипающую злость, спросил Бегис.
В новолуние начнется…
– Долго ждать. Начнем сегодня.
Бегис махнул джигитам, чтобы они ехали вперед, оставили его и Мыржыка одних: незачем им было слышать разговор биев с Доспаном.
Когда джигиты отъехали, Бегис сказал:
– Черноухий, жизнь твоя как эта пена на губах коня. Смахну плетью – и нет ее.
Перестал улыбаться Доспан. Догадался, что не для удовольствия взаимного затеяли братья разговор с ним. Слишком зло глядят. Слишком грубо спрашивают. И слова припасли для него самые унизительные. Сказал как мог спокойно:
– Моя жизнь не принадлежит вам, Бегис-бий. Она принадлежит Айдосу-хану.
– Хану?! – взъярился Бегис. – Повтори, несчастный!
– Великое имя произносится раз.
Бегис послал коня на Доспана, чтобы грудью сбить его. И сбил бы, да стремянный ухватил узду и осадил коня. Тот даже фыркнул испуганно и едва не осел на задние ноги.
– Прочь! – замахнулся на стремянного Бегис. – Прочь, черноухий!
Доспан отпустил узду, но с места не сошел. Трясущимися не то от обиды, не то от страха губами произнес:
– Вы должны не гневаться, а радоваться тому, что брат ваш хан.
Вмешался в перебранку злую Мыржык. Ему не терпелось сказать стремянному тоже что-то грубое, обидное:
– Не ты ли, пастух, сделал его ханом? Доспан поднял голову и гордо сказал:
– Айдос-бия объявил ханом правитель священной Хивы, великий Мухаммед Рахим-хан. Он надел на дедушку Айдоса ханский халат с золотым воротником…
Мгновение братья, будто потерявшие дар речи, молчали. Оскорбил их своим уверенным тоном Доспан. Убил наглостью своей. Посмел говорить с биями как с равными. Черная кость открывает рот. Надо заткнуть его, навсегда заткнуть. Но не сейчас, не сразу. Потом, когда все выпытают, когда вытянут из собачьего нутра черное сердце, когда увидят, что в нем скрыто. Тогда!
Мертвыми губами, словно крови в них не было уже и тепло иссякло, Бегис проговорил:
– И на тебя красный халат надел хан?
– Нет. Это подарок Кутлымурат-инаха.
– Предатели! – завопил Мыржык. – Продали за ничтожную подачку народ свой! Свободу степняков продали! У-у!!!
– Не за это, брат мой, – страшным, леденящим душу шепотом произнес Бегис. – Не за это.
– А за что? – заторопился Мыржык. Ему надо было поскорее вытянуть тайну, которая, он был уверен, скрыта где-то в сердце пастуха. – За что?
Не знал тайны Доспан и смолчал. За него ответил Бегис:
– Айдос оклеветал Туремурата-суфи, святого, чистого, как вода родника, человека, представил врагом Хивы, грязным завистником и черным изменником назвал его. Вот за что надел Мухаммед Рахим ханский халат на плечи Айдоса.
– Великий бог! – воздел руки к небу Мыржык. – И эти люди ходят по земле! Накажи их, всевышний!
– Всевышний далеко, – покачал сокрушенно головой Бегис, – да мы близко.
Он слез с коня и дал знак Мыржыку сделать то же. Будто кольцом охватили братья Доспана. Он мог бы отстраниться, прыгнуть в седло и ускакать. Но ускачешь ли в голой степи? Кони у братьев резвые – догонят. Да и рядом двадцать джигитов. Цепью раскинутся, возьмут как джейрана с лету, бросят на землю, свяжут.
Доспан не двинулся с места. Думал устоять, крепкими были у него ноги, да не устоял. Одним ударом Мыржык свалил Доспана на землю, в пыль, в жухлую траву. Придавил сапогом, как ящерицу, не вывернешься.
– Говори, что донес хану твой хозяин?
На груди, у самого горла был сапог. Задыхаться стал Доспан.
– Не был я рядом с ханом… – прохрипел он.
– Не был с ханом, был с Айдосом? Что донес он хивинцу?
Мало что знал Доспан о разговоре старшего бия с правителем Хивы. И то, что знал, не было ни для кого тайной: назвал правитель Айдоса ханом каракалпаков, призвал объединить степняков под одним шатром, обещал построить город, снизил налог до двух тысяч золотых…
Хрипя и задыхаясь, поведал он сейчас все это братьям. Думал, правда погасит огонь злобы, искренность смягчит их сердца. Но не погасила. Иное хотели услышать братья. Предательство Айдоса – вот что им нужно было. Пусть солжет пастух, пусть в страхе оклевещет старшего бия, лишь бы утолилось их желание мести.
– Не то! – рычал Мыржык. Он захмелел в злобе и все давил сапогом на грудь стремянного. – Не то говоришь, проклятый!
Бегис, бледный, с напоенными неземным холодом глазами, смотрел на извивающегося под сапогом Доспана и ждал, когда тот затихнет. Он не верил в правду пастуха, но знал, что ничего другого нет у него и ничего другого он не скажет. Не сумеет сказать, потому что раб Айдоса. И скорее умрет, чем предаст господина. Так пусть же умрет. Умрет сейчас, под сапогом Мыржыка.
Слыша безмолвное повеление брата, Мыржык еще сильнее надавил грудь Доспана, и струйка крови, розовая как ранний тюльпан, сбежала с губ пастуха.
– Скажешь или умрешь, несчастный! – исступленно прорычал Мыржык. – Умрешь!
Доспан терял сознание. Были еще где-то внутри силы, и, как это случается в последний миг, они собрались воедино. Ясность, как вспышка молнии, пронзила мозг. Он понял, что умрет. И случится это вот тут в степи, вдали от всех и всего, и не узнает никто, как погиб пастух Доспан и почему погиб. Айдос-бий на коне, а его стремянный под конем. Все наоборот получилось. А ведь уговаривались быть рядом, когда на коне и когда под конем.
Желание жить заставило Доспана сказать то, что не сказал бы никогда и что было мудрее всего мудрого. Он прошептал:
– Вы не убьете меня, Мыржык-ага… потому что у вас доброе сердце и вы любите своего великого брата Айдоса.
Шепот был едва слышный, а прозвучал как крик птицы. Тишина, что ли, была удивительная или слова удивительные, но услышали шепот и Бегис, и Мыржык. Старший с испугом глянул на младшего будто на чужого. Будто предал его Мыржык: сердце, оказывается, у него доброе и любовь в нем к Айдосу…
Младший тоже глянул на старшего. И тоже с испугом, будто виновен перед Бегисом. Правду ведь сказал Доспан, хотя сам Мыржык никогда никому не открывал своих чувств к Айдосу. А что добр, придумал это, наверное, пастух. Почему Мыржык должен быть добр? Кто заглядывал в его сердце?
Больно вдруг стало Мыржыку. Почему, неведомо. Душа, что ли, заболела? Дрогнула нога, ослабила тяжесть. Задышал Доспан свободнее.
Убрать ногу, однако, не посмел Мыржык. Сдерживал его ожидающий взгляд Бегиса.
– В стремя его! – потребовал Бегис. Обрадовался Мыржык. Снималась вроде с него вина за то, что не умер Доспан. Коню назначено убить своего хозяина.
Братья подхватили обессиленного Доспана, поднесли к коню и стали вдевать его ногу в стремя. Голова его и руки лежали на земле и так должны были лежать, пока Бегис не снимет с коня узду и не погонит ударом плети испуганное животное в степь. Поволочется тогда тело пастуха по земле, скребя лицом и плечами песок, подскакивая на буграх и выбоинах, теряя жизнь вместе с кусками кожи и каплями крови. И мертвого уже пастуха будет волочить конь, и остановится лишь тогда, когда устанет и, повернув голову, увидит, что убил не врага своего, а друга.
Мыржык вдел наконец ногу Доспана в стремя так, чтобы носок сапога был вверху и держал надежно тело. Оставалось снять узду и погнать коня, да Бегис завозился с уздой. Руки его дрожали почему-то. Хотел он смерти Доспана, но на глазах у брата, оказавшегося вдруг добрым, не хватало решимости совершить убийство.
Если бы сам конь вырвался и понес Доспана прочь, избавился бы тогда Бегис от необходимости убить пастуха. Но конь был смирный, доверчивый и ждал терпеливо, когда снимут с него узду. Узда всегда нежеланна, всегда напоминает о неволе.
Завозился Бегис, а когда отстегнул под мордой ремень и потянул его, близкий топот остановил бия.
Скакал джигит. Махал отчаянно руками, кричал:
– Бий! Хивинский хан напал на Кунград. Великий суфи зовет на помощь.
До пастуха ли тут! Хотя он, проклятый, и скрыл намерение хана, но расплатиться с ним, видно, придется в другой раз.
На коней! Скорее к суфи, спасти его, если еще не поздно.
Братья влетели в седла, поскакали за джигитами, которые далеко ушли от места, где совершалась расправа над Доспаном. На ходу Бегис спросил испуганного гонца:
– Много ли нукеров под стенами Кунграда?
– Много, бий. И они уже вошли в город.
– Астапыралла! Успеем ли?
Бегис стал нахлестывать своего коня, будто мог конь птицей перенести его через степь к стенам Кунграда за какие-то мгновения. До Кунграда надо было скакать и скакать…
Доспан возвращался к жизни. Он открыл глаза и увидел весь мир перевернутым, потому что голова была внизу, а ноги вверху. Рядом оказалась не грива коня, а его копыта. И они словно приросли к земле. Чуял конь, что хозяин немощен, и ждал, когда к нему вернутся силы.
«Не убили все же меня братья старшего бия, – подумал Доспан. – Сжалились, видно». Он вслушался в голоса степи. Они были знакомыми и спокойными. Топот удалявшихся коней был слышен еще, но так далеко, так слабо, что едва различал его Доспан. Ему почудилось, что он давно здесь один и не вернутся братья, что надо выкарабкиваться из беды, в которую попал он по чужой воле.
Он подтянулся, цепляясь за собственную ногу, к стремени, потом к подпруге, ухватился за нее левой рукой, правой стал высвобождать сапог из железной петли. Не сразу удалось это сделать. Мучился и с сапогом, и с петлей. Взмок весь, напрягаясь, но сорвал все же с сапога стремя.
«Ойбой! – вздохнул облегченно Доспан. – Живому труднее, чем мертвому. О мертвом люди позаботятся, о живом заботься сам».
Стал раздумывать стремянный, куда податься. В свой аул? Пожаловаться на братьев старшего бия, открыть глаза хозяину: братья-то его недоброе задумали, сеют повсюду семена раздора, поднимают народ против хана будущего. Или в дальние аулы поехать, объявить День взаимного уважения, как велел бий. Дедушка Айдос надеется на людскую доброту, День взаимного уважения хочет сделать началом сближения родов, оъединения всех каракалпаков.
Светлым должен быть этот день. Так считает старший бий, и так считает Доспан. Все улыбаются, говорят ДРУГ ДРУгу приятные слова, угощают соседей, близких и дальних, вкусными блюдами.
Доспан обтер лицо рукой и увидел на ладони кровь. Не дурное ли это предзнаменование? Как бы и остальные степняки не начали День взаимного уважения с насилия и убийств… Подумал еще Доспан о том, что опечалится старший бий, узнав, как встретили День уважения его братья. И еще больше опечалится, увидев кровь на лице стремянного.
«Пусть не печалится, – решил Доспан. – И без того много причин у бия для боли сердечной. При себе оставлю и увиденное нынче, и услышанное. И кровь свою смою, и пыль стряхну».
Он вдел ногу в стремя, вскинулся в седло и поехал на север, в дальние аулы. Там еще не знали о Дне взаимного уважения. Доспан принесет им приказание великого Айдоса.
20
Не покидала душевная мука Айдоса. Птицею могучей сделал бия каракалпаков правитель Хивы. Лети над степью, скликай народ в ханство, собирай роды, объединяй силы под началом своим! Сделал птицей, беркутом сделал, а крыльев не дал. Как полетишь без крыльев, как взовьешься в небо?
Трудная дума у Айдоса. Как обрести крылья? Не все степняки признают старшего бия ханом. Над ханством каракалпакским смеются. Почему – не знает Айдос. Вот и старается узнать. Думает…
День-деньской он в юрте белой. Лежит ли, сидит ли – все мучается мыслью о крыльях.
Бегис и Мыржык – вот крылья! Все чаще называет он имена братьев. Разговаривает мысленно с ними, увещевает их, зовет вернуться под родной кров. Никто не слышит этой мольбы и потому не откликается, потому не спешит утешить старшего бия, освободить его от муки душевной.
Что братья, они далеко! Степняки, живущие рядом, в ауле Айдоса, тоже не слышат сердца своего бия. Глухи стали, да и мало их. Один за одним покидают зимовку, уходят в сторону Кунграда, в аул Бегиса и Мыржыка.
Когда Айдос вернулся из Хивы в ханском халате, ждал одобрения степняков. Преклонения ждал. А они только халат похвалили, поцокали языками: «Япыр-май! Золотой воротник. Щедр Мухаммед Рахим-хан». Воротник золотой поразил их, а титул хана не поразил. Не заметили они, что бий старший поднялся на высшую ступень. Такую высокую, о которой и мечтать не мог никто в роду их.
Айдос хотел услышать: «Наш хан!»– не услышал. Хотел собрать степняков в одно ханство, а они разбежались. Главный аул опустел, будто после урагана или нашествия врагов. Он придумал День взаимного уважения. Сблизить надо было как-то степняков, угасить родовую вражду. Можно ли веками подозревать соседа в злом желании поджечь твою юрту или угнать твой скот? Гонцы Айдоса поскакали в аулы звать людей на праздник примирения. В новолуние он должен был начаться во всей степи.
Когда ждешь от людей доброты, не ограничивай самого себя одним ожиданием. Так учит мудрость. Айдос понял это, когда увидел, что гонцы его, помчавшиеся в далекие аулы, явно задерживались с возвращением. Отсчитывая часы до новолуния, старший бий поймал себя на том, что бегут они быстро и до назначенного срока осталось не так уж много. Ровно столько, сколько нужно для поездки в аул Бегиса и Мыржыка.
«Сам бог послал мне эту возможность примирения с братьями, – подумал Айдос. – Пусть взаимное уважение вернется в нашу семью».
Нелегко было старшему бию пойти на примирение с младшими. Но что не сделаешь ради святого дела мира! Без братьев нет у Айдоса крыльев, а без крыльев не взлетишь над степью.
Он велел оседлать своего доброго иноходца, рыжего с белыми ногами и белым лбом, надел ханский халат с золотым воротником, в руки взял плеть, перевитую сплошь серебряными нитями, и отделанный серебром же кинжал. Сел на коня и поехал в аул Бегиса и Мыржыка. Путь был хоть и недалек, но солнце все же пробежало полнеба, пока Айдос добрался до холма с двумя бийскими юртами на вершине. В дороге он не торопил коня. Когда думает седок и мысль его непроста, нужно ли пускать в ход плеть! Ровный шаг делает и мысль ровной.
«Молодому нужна опора, – рассуждал Айдос. – Как он поднимется на вершину, если под ногой не земля твердая, а песок сыпучий? Ханство каракалпакское разве не опора Бегису и Мыржыку? Стали бы визирями, правой и левой рукой моей…»
Рассуждая так, определял Айдос дорогу Бегиса и Мыржыка. «Поймут братья, что зову их не для укрепления малой семьи нашей, а для укрепления большой семьи каракалпаков, – пойдут за мной».
Перед самым холмом бий поднял глаза к небу и спросил у всевышнего благословения. Дело-то было святое: восстановление мира между братьями.
В ауле царила тишина. Хорошее начало для святого дела. Порадоваться бы надо было Айдосу, да не порадовался он. Насторожила его тишина. Разве день не время для трудов? Не под солнцем ли гнут спину аульчане на своих бахчах?
«Иная жизнь, оказывается, в ауле братьев», – решил Айдос. Успокоить хотел себя этой мыслью. Погнал коня на холм, к юртам Бегиса и Мыржыка.
Рыжий после долгого пути не сбавлял хода. Не взошел – вбежал на самую вершину и здесь у белой юрты остановился и заржал заливисто.
Бегиса ждал Айдос. Средний брат, по обычаю, должен взять повод из рук старшего, помочь ему сойти с коня. Но не вышел средний брат и не взял повода коня. Не вышел и младший. Похолодело сердце Айдоса: опустили полог юрты своей перед старшим братом Бе-гис и Мыржык.
Значит, поворачивай рыжего, возвращайся в свой аул? Но гордость степняка не позволяет так просто принять отказ в гостеприимстве, уйти как побитому псу. Постоять надо, окинуть взглядом юрты хозяйские, аул, степь, разочароваться во всем, признать все недостойным твоего одобрения и твоего внимания и лишь потом повернуть коня или, не поворачивая, проехать прямо, вроде бы дело у тебя не в этом ауле, а в другом, дальнем, а ты только воспользовался удобной тропой.
Но лишь мгновение испытал обиду и горечь Айдос. Не успел он ни повернуть коня, ни погнать его вниз к подножию холма, как выбежала из юрты Мыржыка сноха, красавица Кумар, и кинулась к ногам Айдосова коня.
Отлегло от сердца старшего бия. Значит, не опустили братья пологи своих юрт перед Айдосом, не отказали в гостеприимстве: не было их просто в ауле. И Кумар как хозяйка вышла встречать старшего бия. Слава аллаху, не испытал унижения Айдос!
Кумар коснулась лбом передних ног Айдосова коня, красный платок-жегде едва не упал с ее головы на копыта рыжего.
Айдос посмотрел пристально и с теплотой на сноху. Впервые видел Айдос ее так близко. Знал, что красива и что похожа на пери, знал, но не допускал, что красота ее столь необычайна и столь привлекательна. Когда, коснувшись лбом ног коня, она подняла глаза на Айдоса, он вздрогнул. Будто две ясные звезды метнули в него лучи свои и обожгли сердце.
Никогда не приближал к себе женщин, кроме матери своих детей, Айдос. Никогда не задерживал взгляда на степнячках юных и прекрасных: они были чужими женами или должны были стать чужими женами.
И Кумар была женой его брата. Но он смотрел на нее и не мог оторвать взгляда.
– Где мужчины? – спросил бий, скрывая волнение, которое как хмель полонило его.
– Ускакали в Кунград, бий-кайнага, – ответила Кумар.
Он хотел сказать ей: «Встань, женщина!»– и не сказал. Не мог приказывать ей, хотя всегда приказывал людям и считал это правом своим. Взглядом, однако, попросил подняться. Она поняла и легко вспорхнула. Взяла в руки повод, спросила:
– Дозволит ли хан услужить ему?
Хан! Кумар произнесла слово, которое Айдос так хотел услышать от степняков. Глаза его затуманились счастливой слезой. Что большее мог получить он в этом ауле!
