Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Верить Бегису, однако, надо было. Не поверишь Бегису – не поверишь и Мыржыку. Усомнишься в преданности воина, казнишь его мысленно еще до начала похода, в походе уже не будет нукера – в первом же бою перейдет на сторону врага,

– Похвально, – холодно одобрил сказанное Беги– сом суфи. – Я рад, что у меня такие воины. Не одни ворота крепостей откроют они.

Туремурат хотел уехать, но помешал степняк, кинувшийся прямо в ноги коня суфи: маленький человечек с большой головой и большими ушами.

– Великий правитель! – взмолился человечек. – Дай мне коня.

Можно было отшвырнуть большеголового носком сапога, можно было раздавить его копытами белого арабского скакуна, но суфи не сделал ни того, ни другого. Догадался: не враг это. Усмехнулся:

– А зачем тебе конь, человек?

– О великий правитель, мне нужен конь, чтобы доскакать до аула Айдоса и взять там девушку.

Редко смеялся суфи, а тут рассмеялся весело. Ты хочешь жениться?

– Каждый человек хочет жениться, великий правитель, – тоже смеясь ответил большеголовый.

У ног арабского скакуна суфи копошилось что-то похожее на длиннорукую обезьяну. Когда она смеялась, огромные зубы, кажется, вылезали изо рта, и видел их лишь суфи.

– Разве в ауле Айдоса есть девушки? – пожал плечами суфи. – Там, наверное, и старух уже не осталось. Все покинули беспутного бия.

– Есть, есть, – замахала своими длиннющими руками обезьяна. – Айдос согнал в аул девушек со всей степи. Лучших красавиц не сыщешь. Одна краше другой.

– Откуда ты узнал про девушек? – спросил суфи. Бегис вмешался в разговор правителя с большеголовым человечком.

– Это Жандулла-гурре, Осленок, – объяснил он. – Мы посылали его разведать, есть ли в аулах люди Айдоса, не собирает ли джигитов, а он встретил девушек, едущих в главный аул.

– Сколько их? – оживился суфи.

– Должно быть сорок, как в поэме «Кырк кыз», – сказал Бегис.

– Сорок девушек – это богатство, и не малое… – задумался Туремурат-суфи. – Ты хорошую весть принес, Осленок… Будет у тебя конь. Быстрый конь, как птица…

– Благодарю, великий правитель! Благодарю… Губами своими Жандулла Осленок стал целовать ноги коня, а потом потянулся и к полам халата суфи. Тот брезгливо оттолкнул его:

– Ступай и жди коня…

Почти на четвереньках – настоящая обезьяна! – Жандулла побежал на поляну к стоявшим там цепочкой нукерам.

– Ему надо дать коня, – сказал суфи, когда Жандулла откатился на порядочное расстояние. – Он будет преданным воином.

– У нас не хватает лошадей, правитель, – отклонил повеление суфи Бегис. – Половина джигитов пешие. С ними не полетишь ни к далекому, ни к близкому аулу.

– Коней нам дадут девушки, – загадочно произнес суфи.

– Сложность вашей мысли недоступна простому смертному, – заметил с раздражением Бегис. – Поясните, правитель!

– Мы возьмем девушек у Айдоса и привезем в Кунград. Не пугайся, ангел мой. Не о наложницах я думаю, грех правоверному мусульманину расточать силы свои на безумства с юными гуриями. Всякой из них уготовано в жизни свое семейное ложе. Мы лишь получим за девушек калым. Хороший калым. Теперь мысль моя стала доступна тебе, ангел мой?

– Почти.

– Слава аллаху! Сотню быстроногих коней дадут нам прекрасные пери. Сорок девушек – сто коней, неплохо ведь, ангел мой! Скажи, неплохо?

– Неплохо, правитель, – мрачно повторил Бегис. Судьба юных степнячек не радовала его.

– И одного коня ты отдашь этому Жандулле Осленку. Он принес дорогую весть.

– Но Жандулла хотел иметь жену.

– Ха, не смеши меня, ангел мой. Нужна ли Осленку женщина!

Суфи повернул своего серого скакуна, желая покинуть место военных учений.

– Доброго пути вам, учитель! – сказал Бегис.

– А вам добрых дел! – ответил суфи. – Не уставайте, ангелы мои!

Вроде бы хорошее говорил братьям Туремурат-суфи, а тепла не почувствовал в его словах Бегис. А если не было в словах тепла, то не было его ив сердце. Добрые слова-то идут от сердца.

– Не устанем в стараниях своих, – заверил суфи Бегис.

– Ты, ангел мой, не устанешь, знаю. Не устанет ли второй ангел мой, Мыржык? Ему и сто шагов, отделяющих нукера от правителя, не под силу оказались.

Хлестнул суфи Мыржыка – и Бегиса хлестнул, не удержался. Неблагодарными оказались братья. Сколько сделал для них суфи, а на щедрость его ответить не смогли. Мыржык даже не поприветствовал правителя, когда тот остановил коня у поляны.

– Молод Мыржык, – попытался оправдать дурной поступок брата Бегис. – Молод и неразумен.

Суфи осуждающе покачал головой:

– Мы терпеливы. Наступит день возмужания, надеемся, ангел мой.

Бегис стыдливо опустил голову, признавая тем свою и Мыржыка вину перед правителем.

Когда Туремурат-суфи отъехал и пыль от копыт его коня и коней телохранителей улеглась, Бегис вернулся к цепи джигитов. Он был зол, и злость горела в его глазах.

– Ленивые бараны! – крикнул он. – В седла! Не щадить ни себя, ни коней! Учиться убивать врага с одного удара сабли! Вперед!

Как вспугнутая стая птиц полетели джигиты к лозняку на краю поляны. Один Мыржык оставался на месте.

– Чего ждешь? – рявкнул на брата Бегис. – Преданностью надо расплачиваться за счастье свое. – И Бегис ударил Мыржыкова коня плетью.

– Стой! – схватил руку брата Мыржык. – Не своего коня хлещешь.

– Здесь все кони суфи. И все люди суфи, – сказал Бегис. – Или забыл, кто подарил тебе и коня, и халат, и саблю? Кто устроил той в честь сына твоего Ерназара… Кто?

– Прикуси язык, Бегис!

– Язык я прикушу, но знай: не у меня ты в долгу, а у правителя.

– Что же, мне теперь в ногах у суфи валяться? – свирепея как загнанный в яму волк, прошипел Мыржык.

– Может, не валяться, а полу его халата целовать надо.

– Ойбой! – ужаснулся Мыржык. – Я и отцу-то полу халата не целовал.

– Отец наш не был ханом, – скривил брезгливо рот Бегис. – А суфи хан, хотя и не названный. Хан кунградского ханства, каракалпакский хан. Наш хан.

– Пусть он трижды хан. Пусть хан, но не мой. Понял?

– Ничтожество! – засмеялся каким-то глумливым смехом Бегис. – Овца в хлеву Айдоса, кошма у порога его юрты, о которую вытирают ноги…

Он хотел еще что-то сказать – гадкое, опоганивающее душу брата, но не посмел. Мыржык схватился за рукоять сабли и рванул ее из ножен.

– Убить решил? – с вызовом спросил Бегис брата. – Убей! Хотя не меня надо было бы убить, а того, кто держал тебя в хлеву, кто вытирал сапоги о твой халат.

Мыржык вдвинул саблю обратно в ножны, ударил пятками коня и погнал его прочь с поляны. На дороге уже Бегис догнал брата:

– Погоди, Мыржык!

Коня своего не придержал младший брат. Ехал, как прежде, ровным шагом.

– Мы выбрали дорогу суфи, и поздно с нее свора чивать, да и нет у нас другой дороги…

Мыржык молчал. Гнев еще не угас в нем. Что бы ни говорил старший брат, все отвергалось сердцем юного бия.

– Рядом с суфи, – продолжил Бегис, – человек вырастает. Он не заслоняет его от солнца, не угнетает своей тенью. Я военачальник, ты станешь еликбаши – пятидесятником. Закончится поход, и в ханстве суфи мы будем первыми людьми.

– Какой поход? – сорвалось с языка Мыржыка. Бегис сразу ухватился за слово, оброненное братом:

– Поход в степь Кунград объединит всех каракалпаков. Наш народ обретет единство и счастье. Но наш долг помочь суфи в этом великом деле.

– А как же каракалпакское ханство Айдоса? Он уже и город строит, и имя ему дал? – спросил Мыржык.

Бегис потянул повод и заставил своего коня приблизиться к коню Мыржыка. Нога к ноге ехали они теперь. Наклонясь к уху брата, Бегис зашептал:

– Джигиты разнесут Айдос-калу, пепел останется от проклятого богом города. А головы его защитников бросят к ногам суфи.

С испугом посмотрел на брата Мыржык: в своем ли тот уме? Айдос-кала – место, где они оба родились. Защитники его – друзья их детства. Над головами близких людей заносит меч Бегис. Кровь прольется братская.

– И голову Айдоса? – дрожащими от волнения губами спросил Мыржык.

– И голову Айдоса, – со злорадством ответил Бегис.

Бог праведный! Сжалось страхом и болью сердце Мыржыка. Убить брата! Это ли завещал им отец, когда покидал их, отправляясь в иной мир!

– Голову Айдоса… – повторил Мыржык, все еще не веря словам Бегиса.

– Да… И бросишь ее к ногам суфи ты…

– Нет! – чуть не закричал Мыржык.

Бегис положил ладонь на рукоять Мыржыковой сабли:

– И этой вот саблей.

Мыржык отбросил ладонь. Нервно, торопливо отбросил – чужой, ненавистной была она ему:

– Я не слышал твоих слов, Бегис. Так я повторю.

– Не надо.

Мыржык дернул повод, заставляя коня своего отойти к обочине, и сказал:

– Расстанемся здесь, Бегис…

Конь его, будто чуя недоброе, тронул рысью, понес хозяина в степь. Не к Кунграду, а к аулу Мыржыка.

– Расстанемся, чтобы встретиться? – крикнул вдогонку Бегис.

Не сразу ответил Мыржык, лишь спустя время, когда конь унес его шагов на сто и дорога, и сама поляна остались позади:

– Как скажет бог…

28

Первый камень в основание городской стены степняки клали, радуясь и торжествуя. И второй, и третий камни легли под веселые возгласы: «Тысячу лет городу Айдоса!» А вот камень десятый и сотый уже не радовал степняков. Тяжелыми становились они, и счет их оказался бесконечен. Проку же от них, казалось, не было никакого. Не просо это, не пшеница. Не даст камень зеленого ростка, не поднимет стебель, не нальет колоса. По осени не соберешь урожай, не насытишь желудок.

А настоящие семена проса и пшеницы, дыни и тыквы лежали в юрте, ждали, когда их бросят в рыхлую землю. Ждали заботливой руки хозяина, а хозяин на городской стене, и руки его укладывают камни в стену.

Бросили бы бесполезное дело степняки, пошли бы в поле – там весеннее солнце и весенний ветер. А не пускает в поле степняков Айдос, гонит мужчин на городскую стену. Гонит и словом, и плетью.

Этим же словом и этой же плетью собирает налог хану. Говорит: «Выполнил обещание правитель Хивы – заложил город каракалпаков, выполним и мы обещанное – уплатим хану две тысячи золотых». А две тысячи тилля – это четыре тысячи коров и восемь тысяч овец, потому на золотой можно купить две коровы и четырех овец. Это река пота и слез. Стоит ли город всего этого? Ой не стоит! Да и кому нужен город? Одному Айдосу. А коровы и овцы всем нужны. Степняк без скота – это не степняк, это трава без корней: сохнет под солнцем, катится под ветром. Аул-то настоящий узнают по дыму очагов, по мычанью коров. Чем громче мычанье, тем богаче аул.

Мало Айдосу двух тысяч тилля, собирает еще и девушек – сорок юных красавиц. Будто научить хочет их какому-то ремеслу. Только не обманешь степняков. Для ремесла не красота глаз нужна и не гибкость стана, а зоркость глаз и проворность рук. Ткать ковер, вышивать по шелку может и косая, и горбатая. А тут тянут на аркане стройных и яснооких, луноликих тянут, красота которых соперничает с красотой звезд.

Пытались степняки усовестить бия: «Отдавая самое дорогое Хиве, не бросаем ли и честь свою под копыта ханского коня? Затопчет он ее».

– Плоть затопчешь, душу не затопчешь, – отвечал Айдос. – А самое дорогое у степняка – душа. Душа наша – вместилище чести.

И еще говорил Айдос:

Честь надо беречь. Обещанное человеку ли, богу ли исполняй как молитву. Немолящийся творит грех несмываемый.

Предостерегал Айдос степняков от свершения греха – требовал выполнения обещанного. А обещанное было или не было, кто знал. Обещание за степняков давал Айдос, выполнять же должны были аульчане. Иногда и сами, не подумав, открывали рты, бросали слово, равное клятве. Думали, подхватит его ветер, унесет в степь, сгинет слово, как былинка сухая, да не пропадало слово – оказывалось оно в хурджуне бия; умел он ловить сказанное, умел прятать, и, когда приходило время, вынимал его из хурджуна памяти и показывал степняку.

Так вышло с Гулимбетом, считающим просо. Согласился отдать дочь свою Першигуль за сына Али, а не отдал. Считал слово легким, снежинкой считал. Минет зима, наступит весна, растает снежинка, незачем будет везти дочь в аул Айдоса. Айдос же камешком посчитал слово. Положил в свой хурджун. Поднялось вечернее солнце, зазеленела степь, напомнил Айдос Гулимбету о данном слове. Не тихо – громко напомнил. Так громко, что зазвенело в ушах Гулимбет– соксанара. Посадил он Першигуль за седло и поскакал в аул Айдоса.

– Вот дочь моя, – сказал Гулимбет. – За мертвого отдаю.

– Есть в юрте Али и живые, – ответил бий. – Выполняя обещанное, снимаешь грех с души своей.

– Со своей души грех сниму, сниму ли грех с души другого…

Не назвал Гулимбет имени Айдоса.

А зря не назвал, остановил бы беду, что шла за его конем, за Першигуль, в аул Айдоса. Ну да что винить бедного степняка, он стебель просяной в руках жнеца: захочет – срежет, не захочет – оставит жить и расти, наливаться колосом. Но подумал все же, и то благо. Мудр был бедный степняк.

Уехал Гулимбет, оставив Першигуль в юрте Али. Назвал Али невесту старшего сына невестой младшего сына, тринадцатилетнего Омара.

– Твоим мужем будет, – сказал Али. – Слушай его, исполняй его волю. Дели с ним еду и постель.

Али хотел счастья сыну. Оставил его с молодой женой в юрте, сам со старухой переселился в мазанку, что сделана была еще прошлым летом, когда собрался женить бедного Жалия.

Ушел Али, а беда, что шла за конем Гулимбета, за Першигуль шла, заняла его место в юрте.

Весна уже допевала свои последние песни в степи. Они всегда безумные, всегда томят душу степняка. Томили они и душу Першигуль. Ехала-то она сюда со сладкой думой о радости женской. Женой хотела стать, матерью. Время пришло испытать счастье любимой, желанной.

Кто знает, почему начинает бродить хмель в юном теле… Однако рано начинает он бродить, и нелегко совладать юной степнячке с ним. Мучается она, безумеет.

Першигуль-то и так задержалась в невестах, а тут весна с ее дурманными ветрами, тут играет дьявол, что сидит в сердце каждой степнячки и ждет не дождется часа своего. Час-то этот – вечер звездный, темная степь, тяжелый полог, закрывающий вход в юрту. Терпкий запах трав отцветающих.

Омару всего тринадцать лет. Не видит он звезд на небе, не слышит шелеста любовного ночи, не чует запаха отцветающих трав. Ничего не видит, ничего не слышит. Спит Омар, как дитя, раскинув руки и сладко причмокивая губами. Ребенок, не мужчина. Ему не ласкать жадно груди женщины, а пить из них молоко материнское.

Мучилась всю ночь Першигуль, металась на курпаче прохладной, как на горячем песке, ящерицей извивалась – жгла ее тьма, душил бес желаний.

Утром Омар встал свежий и веселый, Першигуль – усталая и злая. С ненавистью глядела на мужа. Глаза так и жгли Омара, испепелить готовы были глупого мальчишку.

Али зашел в юрту, чтобы поприветствовать молодых, пожелать им доброго дня, а не смог сделать ни того, ни другого. Ненавистный взгляд невестки остановил его. Он все понял и, опустив полог, вернулся в свою мазанку.

– Старая, – сказал Али жене, – рано Айдос сосватал нашему сыну Першигуль. Мал несмышленыш Омар.

– Ха, – засмеялась жена. – Все были малыми и несмышленышами. Подрастет – поумнеет.

– Станет ли ждать Першигуль, когда подрастет и поумнеет Омар… В полном цвету она. Не сотворила бы греха какого, не опозорила дом наш.

– Что же, отпустить ее, что ли? – махнула рукой жена. – Калым-то заплачен, бык счастья и богатства у Гулимбета.

– Эх, этот бык счастья и богатства не приносит никому ни счастья, ни богатства, – вздохнул Али.

– Раньше времени надеваешь на себя чапан печали, – покачала головой жена. – Поторопи Омара, чтобы рос и умнел быстрее. Пусть Перишгуль научит его чему надо…

«Что ж, неглупый совет», – решил Али и вышел во двор поговорить с сыном.

Омар в это время чистил загон скотский. Чистил с удовольствием. Любил мальчик возиться с лопатой и метлой: после смерти брата старшего хозяйство-то все теперь было на нем.

– Сынок, – тихо окликнул мальчика Али. – Сынок мой единственный!

– Что, отец?

– Где Першигуль?

– В юрте.

Грустная она что-то сегодня. Не обидел ли ты ее чем-либо?

– Нет, не обидел, отец. Я и словом с ней еще не обмолвился.

– Не обмолвился… – задумался Али. – Хорошо ли молчать, когда рядом жена? Может, нужно что ей…

– Коли нужно, пусть спросит. Язык-то у нее есть. В своем ауле, говорят, она рта не закрывала, стрекотала целый день как сорока.

– А у нас молчит. С чего бы это, сынок? Омар недоуменно пожал плечами.

– На новом месте все молчат.

– Ночь-то как прошла? Не будил тебя никто?

– Нет. Меня разбудить нелегко, сам знаешь.

– Знаю. А зря беспамятно спишь. Не телок ведь.

– Как умею.

Али наклонился к уху сына и прошептал:

– Скажи Першигуль, пусть разбудит тебя ночью.

– Зачем? – удивился Омар.

– Это она знает.

Посмотрел непонимающе на отца Омар.

– Хорошо, отец. Скажу.

Сказал ли, нет ли Омар Першигуль, чтобы будила его ночью, но сон его был прерван в самый сладкий момент, когда припухшие губы его открылись и в юрте раздался тихий храп.

– Омар! – взволнованно и нетерпеливо прошептала Першигуль. – Проснись, Омар!

Нелегко было разбудить мальчишку. Крепко держал его в своих цепких лапах сон. Не то что слово, шепотом произнесенное, гром оглушительный не заставил бы Омара проснуться. Однако Першигуль была настойчива.

– Омар! – уже громко произнесла она. – Омар! Рука ее ухватила плечо Омара, а была рука Першигуль крепкой: если тронет – синяк останется. Ухватила и принялась трясти, словно дерево, на котором созрели плоды шелковицы.

– О-ох! – застонал Омар, вырываясь с трудом из объятий сна.

– Проснись же, Омар.

– Ну, проснулся. Что тебе? – спросил Омар, все еще борясь со сном. Без желания борясь, по понуждению лишь.

– Велел разбудить тебя ночью…

– Велел, – вспомнил Омар.

– Вот и разбудила.

– А зачем? – Он сладко зевнул, ожидая, что скажет ему Першигуль.

– Разве отец не сказал тебе – зачем?

– Нет. Ты будишь, ты и должна знать.

Растерянная, она посмотрела на мужа. В неверном свете звезд, что пробивался сквозь обнаженный каркас юрты, вырисовывалось его сонное лицо, спокойное, как у младенца. Дрема снова уводила его в свое царство.

Заплакала Першигуль.

Поняла, что ожидания ее напрасными были, что ночь, эта ли, другая ли, не принесет ей радости. Не станет она матерью в юрте Омара, счастья женского не узнает.

Ночь весенняя не больно коротка. Сколько слез надо уронить на подушку постылую, прежде чем погаснет последняя звезда! А последняя звезда, как известно, Зухра, звезда любви, она вовсе не гаснет, сверкает в лучах восходящего солнца, встречает день. До самого дня и проплакала Першигуль.

Плачущую ее и увидел Али, заглянувший в юрту, чтобы поприветствовать молодых. Слезы лучше слов все сказали свекру. Мрачнее вчерашнего вернулся он в мазанку, печальнее вчерашнего сказал жене:

– Не умнеет Омар, не становится телок быком. Махнула равнодушно рукой старая – глупой была жена Али.

– За один-то день и цыпленок не становится петухом. Придет время – закукарекает на весь аул.

Может, и не глупа была старая? Верно ведь говорила… Что один день, что одна ночь! Сотни дней нужны.

Глупо ли, умно ли говорила старая, только не сняла она печали с сердца Али.

– Плачет невестка-то, – сказал он жене.

– Поплачет и перестанет. Слезы ночные к утру высыхают. Да и доля наша женская такая – плакать. Лишь бы муж об этом не ведал. Поговори с Першигуль, пусть побережет покой Омара.

Сама бы сказала это Першигуль, уберегла бы и невестку, и Али от несчастья. А поленилась, что ли, или загордилась, не захотела признанием слабости сына унизить себя перед дочерью непутевого Гулимбет– со-ксанара.

Стал Али искать минуту, чтобы передать Першигуль совет жены. Ночью не войдешь в юрту: не входят степняки в дом молодых после заката солнца, днем невестка хлопотала по хозяйству, крутилась возле Омара. Зачем крутилась – непонятно. Отправил сына как-то в камыши, чтобы нарезал стеблей сухих для очага, так Першигуль пошла следом: то ли думала помочь мужу, то ли собиралась проверить, сонлив ли и днем Омар. Проверила не проверила, в камыши-то никто не заглядывает, но глаза не просушила. Так со слезами и вернулась в аул.

Решил Али выманить невестку из юрты ночью. Спит ведь беспамятно Омар, не услышит ни зова Али, ни слов его, обращенных к Першигуль.

Но не пришлось выманивать. Першигуль сама в полночь вышла из юрты. Вышла и села на брошенное у входа старое бревно, думая о чем-то, ожидая чего-то, зовя мыслью кого-то.

Тихо, чтобы не напугать Першигуль, подошел к бревну Али. Напрасно, однако, он таился. Не напугалась невестка, когда увидела свекра, и не вскрикнула, не кинулась в юрту. Вроде бы знала, что подойдет он к ней, спросит, отчего не спит, отчего слезы роняет.

– Першигуль, – прошептал Али, – хорошо ли женщине проводить ночь не в юрте мужа… Остынет постель-то…

Подняла голову Першигуль, глянула на свекра, и, хоть темно было, понял Али, что взгляд ее был недобрым. Ненавистью горели глаза, и огонь этот почувствовал Али.

– А нет мужа у меня, – ответила невестка.

– Что мелешь, глупая? Мой сын – муж твой. Першигуль зло усмехнулась:

– Ваш сын, да не Омар.

Холодом зимним обдало Али. На что намекала негодница? Вспомнила то, что не дозволено вспоминать. К камню могильному прикоснулась.

– Вырвать бы язык тебе, нет у меня другого сына. Теперь нет, а был. За него сватали меня, за Жалия. Он мой муж.

Да, прикоснулась к могильному камню Першигуль. И не только прикоснулась, опрокинуть решила его, в могилу Жалия заглянуть.

– Опомнись, Першигуль! – взмолился Али. – Что взял бог, того не вернешь.

– Не нужен богу Жалий. Не звал он жениха моего. Вы толкнули Жалия в могилу.

Безумная! Что говорила? Что бросала в лицо Али? Убийцей назвала.

Сжался весь Али, маленьким стал. В мгновение одно в стебель камышовый превратился, закачался от ветра слов невесткиных, вот-вот согнется, упадет наземь.

– Верните мне Жалия! – со слезами кинулась к свекру Першигудь.

Он отстранился от нее, как от прокаженной. И грудь заслонил ладонями, словно невестка могла осквернить его своим прикосновением.

– Ты что?! – прошептал Али. – Как же я верну… В земле Жалий.

– О-о! – застонала Першигуль. – Мертвый дом. Что же делать здесь?

Она стянула с головы жегде и, простоволосая, пошла прочь от юрты, в степь пошла, в темень непроглядную.

– Першигуль! – хотел остановить ее Али. Но негромко, должно быть, окликнул или ветер отнес оклик в другую сторону.

Не услышала невестка, а может, и услышала, да не остановилась. Не нужна была ей просьба свекра. И был ли теперь Али свекром Першигуль? Нет, не был. Ушла она из юрты мужа, разорвала нить, что связывала ее с домом Али. Тонка была, видно, нить эта, паутинка всего лишь.

Утром, когда зажглась заря и поднялись со своих кошм, циновок и курпачей аульчане, Айдос вышел из юрты, чтобы встретить солнце. Каждое утро он встречал солнце, соблюдая этот обычай как закон рода. Ясное утро – ясный день.

Солнце, однако, он не увидел. Увидел женщину, что шла из степи к бийской юрте. Она была простоволоса, жегде, как красная птица, взмахивала крыльями на ее плече.

– Что тебе, женщина? – спросил Айдос, едва дошла она до загона и устало прислонилась к жердям. Подол платья ее был мокр от росы, ноги исхлестаны весенней травой, и сама казалась истерзанной не то усталостью, не то мукой душевной.

– Я Першигуль, – глотая слезы, ответила женщина. – Дочь Гулимбет– соксанара.

Лицо Айдоса стало темным, как туча осенняя.

– Невестка Али, жена Омара, – поправил он женщину. Теперь он узнал в ней Першигуль, и гнев вспыхнул в его душе. Женщина, забывшая имя мужа, достойна лишь осуждения.

– У меня нет свекра, как нет и мужа, – сказала Першигуль.

Он зло взглянул на женщину, и та торопливо закрыла лицо жегде.

– Омар прогнал тебя как беспутную? – спросил Айдос.

– Сама ушла. Не стану я матерью в его постели. Ребенок еще Омар.

– Отданная по закону в жены должна быть в юрте мужа. Лишь он вправе расстаться с женщиной, за которую отдал калым. Она раба его, – объяснил Айдос.

– Законный муж мой Жалий. Юрта его – могила. Что же, мне лечь с ним в землю? Рассуди, бий, где мне быть… на земле или под землей.

Айдос онемел от гнева: женщина посмела давать советы старшему бию, попирала закон, установленный предками.

– Не бий рассудит, а бог.

Он вошел в хлев, где работал Доспан, и сказал джигиту:

– Эта девушка совершила непростительное, она достойна смерти. Уведи ее к берегу Кок-Узяка и убей.

Будто обрушилось вдруг небо на голову Доспана, таким страшным и неожиданным был приказ старшего бия. Испуганными, непонимающими глазами смотрел стремянный на своего повелителя. Можно ли верить сказанному?

– Иди и убей! – повторил Айдос. Приходилось верить. В тумане каком-то, плохо соображая, что делает, Доспан со скребком, которым чистил коня, пошел к двери.

– Нож возьми! – напомнил Айдос. Стремянный вернулся, снял со стены нож, сунул за голенище сапога.

– Не спугни женщину, пообещай проводить в аул Мамана.

Доспан кивнул. Вышел, покачиваясь от дурноты. Ноги не слушались, вялыми стали, будто кровь схлынула.

Он не разобрал поначалу, кто стоит у изгороди. Уже рядом рассмотрел: Першигуль! Та Першигуль, которую зимой видел в юрте Гулимбета. Боже мой! Юную Першигуль надо убить. За что?

Он вспомнил отсветы очага на красивом лице Гу-лимбетовой дочери, пламя в ее глазах, таких удивительных, обжигающих душу своей смелостью. Глянула она тогда на Доспана и заставила смутиться, залиться краской. Радость и надежду какую-то подарила своим взглядом.

Однако убить приказано Першигуль. Такова воля старшего бия.

– Пойдем, – холодно сказал Доспан. Першигуль прижалась к жердям изгороди, будто искала у них защиты.

– Куда?

– Провожу за аул, пока люди еще спят. Нельзя им видеть тебя такую.

Оторвалась нехотя от изгороди Першигуль. Не поверила, что с добрым намерением подошел к ней помощник бия. Что-то страшное, непонятное было в его облике, и эта непонятность пугала, заставляла холодеть сердце. Но она все же повиновалась, пошла за стремянным к берегу Кок-Узяка, к зарослям камыша.

– Как звать-то тебя? – спросила тихо Першигуль.

– Доспаном, – ответил он. Ответил и тут же поругал себя: зачем сказал? Умирая, женщина унесет с собой и имя его. И станет оно известным богу. А бог покарает несчастного Доспана, хоть и не виноват он, и не по своей воле предает смерти юную душу.

– Доспан, – снова тихо произнесла Першигуль, – куда же ты ведешь меня? Аул Мамана в другой стороне.

Аул Мамана, верно, был в другой стороне. Не туда шли они, куда обещал Доспан. Не один, значит, грех брал он на себя, собираясь убить девушку. Ложь – это ведь тоже грех. Его зачтут на небе, отправляя стремянного в преисподнюю. «Пропал я, – подумал Доспан. – И так виноват, и этак виноват. Против бога не пойдешь, и против бия не пойдешь. Казнит меня бий за неповиновение».

– Мы пройдем вдоль берега Кок-Узяка и свернем к Маманову аулу, – опять солгал Доспан.

Она почуяла ложь, но не остановилась и не замедлила шага. Говорят же: обреченный на смерть заяц выбегает на дорогу. Навстречу смерти шла и Першигуль, шла, не противясь.

Они выбрались на дамбу и остановились. Над головой было пламенеющее заревом небо, под ногами тихая вода, розовая, словно окрашенная кровью. Все напоминало о смерти.

Доспан подумал: «Не пролью ее кровь. Столкну в воду. Утонет, значит, так угодно судьбе, выплывет – так угодно богу».

Он посмотрел на Першигуль, и решимость его исчезла. «За что лишать ее жизни? Красива, молода, здорова. Отец такую невестку хотел иметь. Коня на скаку остановит, аркан не хуже джигита накинет на быка. В седле не дрогнет, не покачнется».

Поняла Першигуль, что сомнения закрались в душу Доспана, и сказала:

– Зря водишь меня вокруг аула. Если велено тебе убить меня, не дожидайся дня: при солнце я стану еще красивей.

– Молчи, Першигуль! – робко остановил ее Доспан. – Ты сотворила непрощаемое, и нет тебе места на земле…

– А где же мое место?

– Не знаю. Может, на небе…

– Если бий прогоняет меня с земли, значит, и бог прогонит с неба. Не убивай меня, Доспан!

– Я не волен решать твою судьбу. Бий решил. Ему одному ведомо, где быть нарушительнице закона степи. Раб лишь выполняет волю господина.

Першигуль стянула с плеча жегде и протянула До– спану:

– Возьми платок и отдай старшему бию. Доспан протестующе поднял руку:

– Зачем?

– Скажешь, что убил меня. Платок-то с живой степнячки не снимают, только с мертвой.

– А ты?

– Я уйду. Уйду куда глаза глядят. Приютят меня если не туркмены, так казахи, если не казахи, так узбеки. И русские, поди, имеют сердце, не оставят за порогом живого человека… К ним пойду, в русский аул…

– Ты спасешься, а я погибну? Не простит мне бий обмана…

– А не узнает бий о твоем обмане. Мертвой будет считать меня.

– Бий не узнает, а бог?

– Бог простит тебя… Видишь, встает солнце. Оно несет мне жизнь. Небо не хочет видеть Першигуль мертвой… Прощай, Доспан.

Она бросила Доспану платок и сбежала с насыпи.

Опешил стремянный. Не ожидал он такой решимости от девушки. Убить ее не мог, но и отпустить не мог. Как же отпустишь ту, что приговорена бием к смерти. Он вытащил нож из– за голенища и кинулся следом за Першигуль. Напугать ее, что ли, хотел или действительно намеревался все же убить? Но ни того, ни другого не случилось. Споткнулся и рухнул наземь стремянный, на нож рухнул, что держал в руке. Не судьба была, видно, умереть и ему. Нож выскользнул из руки и отскочил в сторону.

Ахнула Першигуль. Почудилось девушке, будто наткнулся Доспан на белое лезвие, сердцем наткнулся. Подбежала к нему, наклонилась над несчастным.

– Астапыралла!

Жив был Доспан. Поднял голову, сказал:

– Не уходи, Першигуль.

Жаль стало Першигуль стремянного. Так жаль, что она опустилась рядом с ним на траву, обняла его голову.

– Нельзя мне остаться, Доспан. Не ты убьешь меня, так другой убьет. Камнями закидают Першигуль аульчане. Ты же сам сказал: нет мне места на земле.

– Сказал. И мне нет теперь места. Уйду к туркменам или казахам.

– Нельзя тебе уйти! Степняка, оставившего родину, называют женщиной. Достойно ли это джигита?

Задумался Доспан. Позор-то хуже смерти. Проклянут его степняки. Бий объявит стремянного изменником. Растопчет мазанку его копытами коней, чтобы и память о нем стерлась.

– Дорога твоя жизнь, Першигуль. Не одна душа погибнет, сохраняя ее, – вздохнул горько Доспан. – Однако живи!

Он отстранил девичью руку, что лежала на его плече: прощался вроде бы с Першигуль. Надо было ей подняться после этого и уйти, а не поднялась.

– Как же ты? – спросила она с грустью и тревогой.

– Не знаю…

– Накажет ведь бий.

– Если угодно богу, то и накажет. А ты иди, Першигуль, пока не поднялось солнце и люди не увидели тебя.

Она не сдвинулась с места. Уже поднялось, Доспан…

Приговорил к смерти Першигуль старший бий, а вины всей не узнал. Половину лишь сотворенного передала бию дочь Гулимбет– соксанара. Вторая половина осталась у Али. Добыть вторую и решил Айдос. Сел на коня и поехал к юрте своего бывшего помощника.