Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)
– Буду пасти, – сказал сыну. Доспан пожалел отца.
– Не взять ли мне наше богатство в стадо?
– Не надо, сынок! Лучшего пастуха, чем Жаксылык, не найти в степи.
Отступился Доспан – пусть тешится отец. А сил, как известно, у Жаксылыка было мало. Иногда забредет далеко, а вернуться не может и ждет, когда его отыщет
Доспан.
– Трудно, оказывается, иметь скотину, – жаловался старик. – Одна животина – и столько хлопот! А что будет, когда появится десять… Теленок – это ведь лишь начало нашего богатства…
– Бог увеличит стадо, бог и прибавит силы, – успокаивал отца Доспан.
– Прибавил бы, – простонал Жаксылык.
А вот не прибавил бог силы Жаксылыку, а убавил. Не слепой теперь водил теленка, а теленок слепого. Переходит с места на место, щиплет траву, тянет за собой старика. Тот дышит тяжело, кряхтит, но веревку не выпускает из рук, – можно ли степняку потерять богатство свое! Теленок и домой приводил Жаксылыка, знал уже свою землянку.
Однажды, однако, не привел. Сам пришел, волоча аркан, а старика потерял.
Напугался Доспан. Подумал о плохом. Бросился в степь. А были уже сумерки, издали ничего не увидишь, ищи по низинам да холмам. Бежал Доспан, искал. Кричал:
– Отец!
Не отзывалась степь. Живое даже в ночи откликается, дает о себе знать. Да было ли живое!
Он нашел отца у подножия холма. Старик лежал навзничь, широко раскинув руки. Тело было уже холодным. Глаза смотрели в небо.
Зарыдал Доспан. Ударился головой о песок, заскреб его пальцами, как обезумевший волк.
– Отец… Отец…
Зови не зови, разве вернешь с того света…
На другой день, до захода солнца, как и положено по обычаю, аульчане похоронили Жаксылыка. Рыжего теленка – богатство слепого – зарезали, сварили в большом котле и съели на поминках.
Ничего не осталось у Доспана. Всех и все потерял. Была только серебряная монета, подаренная Кумар, – начало богатства и счастья. Лежала она, завернутая отцом в тряпочку, под камышовой циновкой как святыня. Прежде трогал ее иногда Доспан, веря в чудодейственную силу белого кружочка. Теперь усомнился в существовании такой силы: начало ли это богатства и счастья? Не несет ли монета, наоборот, несчастья?..
Надо бы выбросить монетку. Выйти в степь и закинуть за холм. Или лучше выпустить из рук в воду, как рыбу. На дне-то ее никто не сыщет, и никому она не принесет несчастья. А не закинул, не выпустил. Побоялся, что ли, или пожалел: подарила-то монету красавица Кумар!
Зря, однако, не выбросил. Несчастье за несчастьем повалились на Доспана. Угнал кто-то пеструху из стада. Человек ли, волк ли… Ночь всю искал Доспан, стер до крови ноги о колючие стебли, охрип, окликаючи. На рассвете наткнулся на пеструху в зарослях джангиля, привязанную к сухому стволу. Человек, значит, увел. С умыслом.
Не прошло и семи дней, напали на Доспана сироты Жандулы Осленка. Пришли, не поленились, из аула Бегиса и Мыржыка, чтобы расквитаться с пастухом за прежние обиды: не дал он им когда-то подоить аульских коров. Расквитались, как одичавшие жеребцы со сторожевым псом. Били его, поваленного, ногами, и он хоть и был сильнее каждого из них в отдельности, но с табуном справиться не смог. Сироты, наверное, и убили бы Доспана, не появись у джангилевой рощи сам Айдос-бий и его стремянный Али. Они возвращались из Хивы в родной аул. Увидев старшего бия, сироты оставили пастуха и скрылись в чащобе.
Айдос послал помощника узнать, что за люди в роще и что они там делают.
– Это пастух Доспан! – крикнул бию Али. – Он весь в крови.
– Жив?
– Да.
Бий подъехал, осадил коня прямо перед поднявшимся с земли Доспаном. Вид у пастуха был такой, что Айдос не удержался от жалостливого восклицания:
– Ойбой! Кто тебя так искалечил, сынок? Голова Доспана гудела, глаза опухли от ударов, видели плохо, однако он разобрал, что перед ним главный бий и что настроен он невесело. Надо было повалиться к ногам Айдосова коня и просить у бия защиты. Но До– спан не пал на колени, не попросил защиты. Слабость свою он еще ни перед кем не выказывал.
– Никто, мой бий.
– Значит, ты сам себя искалечил?
– Это игра! – понурив голову, солгал Доспан.
– Игра? – удивился бий. – Есть ли такая потеха, при которой кровь льется рекой.
– Есть. «Наваливается верблюд» называется. Я оказался внизу, – снова солгал Доспан.
– Забавляешь себя игрой, когда надо скорбеть по утрате. Могильный холм над твоим отцом еще не осел
Винил бий пастуха в нарушении закона шариата, корил за легкомыслие и черствость души. Винил, хотя догадывался, что не играли парни в «верблюда», не забавлялись. Избит Доспан, и избит жестоко. Скрытность пастуха сердила Айдоса и в то же время радовала. Мужественный джигит! Как, однако, он объяснит свое непочтение к родителю?
– Мой отец говорил, – ответил бию Доспан, – в мире мало радости, много горя. Я хотел от меньшего взять большее.
– Заметно, – усмехнулся бий. – За это тебя и поколотили!
– Нет, об этом никто не ведает.
– Значит, из– за земли или травы дрались?
– Дедушка-бий, какой каракалпак зарится на землю, – ее у нас глазом не окинешь! Драться из– за земли – уподобляться воронам, делящим небо.
– Однако ловок ты на слово, умеешь скрывать свои неудачи.
– Скрывать неудачи – беречь свое богатство, – тоже с усмешкой, как до этого бий, сказал Доспан. – Что еще есть у слабого, кроме хурджуна неудач!
– Э-э, да ты мудрец!
Придирчиво и не без изумления стал разглядывать бий Доспана. За лохмотьями – чекпен пастуха в драке был разорван в клочья, да и до драки небось плохо прикрывал тело – угадывался сильный и смелый джигит Редко теперь видел Айдос рядом с собой смелых людей, а преданных – тем паче. Перевелись преданные. Зато трусов и изменников – тьма. Кровные братья – и те предали.
– Не я мудрец, дедушка-бий, а мой отец, – возразил Доспан. – Он открыл мне глаза на этот мир, хотя сам был слеп.
Любопытство взыграло в Айдосе. Что еще открыл тебе отец?
– А вот что: «Не жалуйся на тяжесть своей беды. Твоя беда легка, один снесешь ее. Тяжела беда народа, ее всем не снести».
Черный дым огорчения окутал Айдоса. Пастух напомнил ему о доле народа, который нищает от ханских поборов. И, напомнив, вроде бы обвинил бия в причастности к этому злу. Ведь собственными руками и собственной плетью принуждает Айдос степняков отдавать хану последнее. Плеть все чаще и чаще пускается в ход. Не щадит степняков бий, пытаясь наполнить казну правителя Хивы. А казна все не наполняется, как тот колодец – зиндан, дна которого не видно. Бездонностью этого зиндана и пугает Айдоса хан. Последний раз собранные с таким трудом деньги казначей правителя принял с гримасой пренебрежения. «Мало, – сказал он. – Ты, видно, заодно с кунградским хакимом» А когда высыпал монеты в железный сундук, добавил: «Голова каждого хакима только тогда крепко держится на плечах, когда крышка сундука упирается в серебро и золото. А до этого еще далеко». И вернул бию пустой хурджун. Никогда не возвращал, а теперь вернул. Значит, требовал, чтобы его снова наполнили.
Возвращался домой Айдос полный мрачных мыслей и печальных предчувствий. Пустой хурджун, перекинутый через седло, напоминал ему об угрозе казначея – не щадить головы бия, несущего хану мало серебра и золота! А где взять это серебро и золото? Разве >за такими лохмотьями, как у Доспана, прячется золото?
Надо было что-то сделать для избавления подопечных от ханских поборов, а себя – от опасности потерять голову. И сделать, поторапливаясь. Не станет долго ждать хан, казна-то его пуста.
То. что замыслил прежде Айдос, могло принести избавление, но с кем замысел этот осуществить? Дело такое в одиночку не творится. Потому и подумал о верности людской, разговаривая с пастухом. Посчитал ее высшим благом сейчас. Верность соединит силы, поможет привести в исполнение тайный замысел.
Чьи, однако, силы? Было время, выбрал Айдос из сирот самого честного и самого верного – Жаксылыка, отца Доспана. Лучшего помощника и бог бы не отыскал. Но заупрямились бии: черная кость, безроден, не место ему рядом с нами. Если отец – черная кость, то и сын – черная кость, никто, кроме бога, не выбелит ее А бог не собирается этого делать.
Избитый, окровавленный стоял перед Айдосом пастух и смотрел чистыми, преданными глазами на старшего бия. Надо было бы ответить на этот взгляд той же чистотой и той же верностью. Не сумел Айдос. В ту минуту не сумел.
Отвел глаза, сказал:
– Здоровья тебе, сынок. Пусть отец твой войдет в рай.
Потом тронул коня и погнал его к аулу. Погнал, чтобы поскорее отделиться от Доспана, проложить между ним и собой длинную версту. Летел конь, вытягивались версты, и мысль о верности пастуха должна была покинуть Айдоса. А не покинула.
И когда долгая верста вытянулась и пастух оказался далеко от бия, так далеко, что и видно его уже не стало, и думать о нем было ни к чему, Айдос вдруг придержал коня. Придержал и стал ждать своего помощника, ехавшего сзади.
– Али, – сказал бий, едва кони поравнялись, – приведи вечером этого пастуха ко мне.
7
Степь уходила из-под власти Айдоса.
Ночью, под завесой темноты, а то и днем, открыто, без утайки, люди оставляли аулы, подчиненные главному бию, и шли на вольные места, туда, где нет ни хана, ни его слуг. Одного-двух степняков мог бы остановить бий, вернуть в свой аул. Но один степняк, привязанный арканом, – все равно что ни одного. Прок-то какой в подневольном степняке! Он уже чужой, душа отвернулась от Айдоса, в голове хмель вольной жизни. Грози ему, увещевай его, обещай блага всякие, а он глядит вдаль, тоскует по тому холму или по той низине, где один лишь день или одну ночь жил без хана.
Что эти беглецы! Бог с ними. Худо другое. Степняки, оставшиеся в его аулах, вышли из повиновения. Посланцы Айдоса возвращаются с пустыми хурджунами: не платит народ налог.
Али жаловался:
– Люди, подобно разгулявшимся жеребцам, рвут повода, сбрасывают седла. А без узды и без седла как поскачешь?
Горячий и безжалостный до этого, Айдос вдруг остыл и подобрел. Сборщикам налога запретил трогать – руками ли, плетью ли – упрямых и непокорных. Сам кулаки в ход не пускал, да и по селеньям перестал ездить. Иноходца своего – чудо степное – поставил в загон рядом с рогатым – «началом счастья и богатства»– и только глядел на него печально.
Пустой хурджун, возвращенный Айдосу ханским казначеем, лежал у порога юрты, и старший бий перешагивал через него, не тревожась и не досадуя. Лежит – и пусть себе лежит. О расплате с ханом думал, конечно. Угрозу свою – посадить нерадивого хакима в зиндан – Елтузер-инах выполнит. Да уж лучше быть наказанным ханом, чем своими степняками. Степняки снимут голову – Айдос и весь род его будет проклят и забыт. Хан снимет голову – люди хана проклянут, а Айдоса вознесут как страдальца за дело степняков.
Конец, однако, один – смерть. Почуяли конец Айдоса враги и соперники его и стали виться над главным бием, как коршуны над покойником. Туремурат-суфи не побоялся, прислал своих людей прямо в аул Айдоса. На быстрых конях влетели они в селение и стали звать аульчан под защиту кунградского хакима.
– Степняки! – кричали они. – Бегис и Мыржык облагодетельствованы великим Туремуратом-суфи. Один – его левая рука, другой – правая. Кто примет покровительство Кунграда, тот будет так же облагодетельствован. Вы освободитесь от налога хану.
Кричали, летали как коршуны по аулу, бросали степнякам черные камни слов. Этих коршунов можно было перехватить, повыдергать им перья, а то и свернуть головы. Закон степи суров – не поднимай пыль в чужом ауле! Но не сорвалось с губ Айдоса повеление. А без повеления бия кто вскочит в седло, кто пустит коня вдогонку, кто занесет нож над головой коршунов!
Айдос только скрежетал зубами и стонал. Ярость кипела в нем, а волю дать ей он не мог. Ему самому хотелось вскинуться в седло, догнать коршунов и свершить над ними расправу за дерзость. Но мысль разумная словно цепью охватывала его и не давала вырваться на волю ярости и неистовой силе. Знал ведь: не по своему, хоть и злому, умыслу появились в его ауле джигиты из Кунграда. Не свои слова бросали степнякам. И бросали их джигиты не в аульчан, а в Айдоса. Ему предназначалось все страшное и все унизительное.
Туремурат-суфи понуждал Айдоса склонить голову перед Кунградом, признать его власть над собой. Давно мечтает суфи о Кунградском ханстве. И мечту свою осуществил бы, не мешай ему Айдос своим упрямством, своей непокорностью. Сейчас бросает черные камни угроз, прежде рассыпал белый жемчуг лести. Говорил ласково старшему бию:
– Помоги мне великое дело сотворить, хочу создать Кунградское ханство, поставить его против Хивы. Твои каракалпаки будут главной силой и опорой.
Айдос ответил тогда:
– Чем пересаживаться с коня на ишака, мне лучше ходить пешком.
И верно ведь: нищее ханство Туремурата-суфи не поднимет род кунграда, а лишь унизит, разорит вовсе. Голодный скромен, пока некого есть, а появятся овцы – забудет о скромности, проглотит всех до одной. Хивинские налоги суфи отменит, а свои введет, – без поборов ханство и дня не продержится. Сегодня суфи обещает степнякам снять с них хивинскую узду, завтра наденет свою. Да покрепче хивинской. Плеть у него будет тоже пожестче. И лягут в землю каракалпаки тысячами, защищая Туремурата-суфи от мести злого и ненасытного Елтузер-инаха.
Да, лучше ходить пешком, чем пересаживаться с коня на ишака. Однако и пешком Айдосу некуда теперь идти. В ханский зиндан только…
– Мой бий, – обратился Али, к Айдосу, – не улетели еще коршуны. Насест, на который они опустились, недалеко. Набросим на них полог, переловим, и верши суд, как душа твоя требует.
– Рано, – ответил, подумав, Айдос.
– Сейчас рано, – согласился Али. – Тогда ночью когда уснут.
– Рано и ночью. Али не понимал бия!
– Пусть прилетит сам беркут, – пояснил Айдос
– Астапыралла! – поднял растерянно руки Али – Беркут не покидает своего гнезда. Придется скакать до самого Кунграда. А тут и скакать незачем, коршуны сели в джангилевой роще…
– Кто же набросит полог? – с горькой усмешкой спросил Айдос. Он не верил, что в ауле остались преданные ему люди.
У меня десять конников, одиннадцатый – пеший.
Еще горше стала усмешка Айдоса.
– Одиннадцатый – пеший? Кто это?
Али заулыбался, довольный тем, что отвлек бия от мрачных мыслей.
– Пастух Доспан. Ты привел его?
– Как велели, мой бий.
– Введи!
Али скрылся за пологом и через минуту втолкнул в юрту пастуха. Не без усилий втолкнул. Доспан вроде не сопротивлялся, но и не проявлял желания войти. Переступив порог, тут же прирос к нему своими черными босыми ногами, похожими на деревянные грабли. Оторвать его от порога уже нельзя было, и напрасно Али тянул его за рукав чекпена.
– Вот Доспан, сын Жаксылыка, – сказал Али. – Привел прямо с пастбища.
Лицо Доспана было страшным. Озерная вода, которой умылся пастух, смыла кровь, но не могла снять синяки и ссадины, и теперь они выглядели еще ужаснее.
– Плохо, – покачал головой Доспан.
– Что плохо, сынок? – озабоченно спросил Айдос. Почудилось ему, что пастух жалуется на боль.
– Посох бросили, – ответил грустно Доспан. – Без посоха нет пастуха.
Айдос подумал о себе: он тоже теряет бийский посох. Может, потерял уже…
– А ты и не пастух теперь, – сказал с загадочностью Айдос, желая разжечь любопытство Доспана. Но не зажег, встревожил лишь.
– Без стада, дедушка-бий, чем жить буду?
– Будешь жить тем, чем живу я… И пока живу… Новая загадка тоже не зажгла интереса Доспана.
Далек был он от мыслей и забот старшего бия. Ему хотелось вернуть посох, и он сказал:
– Без посоха смогу ли?
– Сможешь.
– Воля ваша, дедушка-бий. Что я должен делать? Айдос посмотрел на пастуха: не лицо, не руки Доспана надо было увидеть ему, а душу его. Как вот только? Не ошибиться бы…
– Быть рядом, сынок.
Трудно говорить с бием, трудно понимать его. Доспан вздохнул.
– Всего лишь?
– Всего, сынок. Но этого много: и когда на коне я – быть рядом, и когда под конем – быть рядом.
Понял наконец Доспан, что от него хочет Айдос. Тяжелую ношу взвалил на пастуха главный бий. Тяжелую. Сжалось сердце Доспана от страха. И тут же забилось радостью и надеждой. Не поверил он, что бий упадет с коня, не поверил…
– Да поможет мне бог!
8
Не упал с коня Айдос.
В те черные дни не упал. Не сумели враги свалить старшего бия. Веревку вроде бы накинули и потянули. Туремурат-суфи тянул открыто, Есенгельды – таясь, Хива помогала, требуя новый налог, угрожая и плахой. Лежать бы под конем Айдосу. Но не судьба, видно.
Умер вдруг Елтузер-инах, хан хивинский.
Другие вести, печальные или радостные, долетают до аулов не быстрей скакуна текинского, а он ведь легок как птица, эта весть обогнала текинца. Будто нес ее ветер крылатый.
Спешил с печалью, принес радость.
Айдос сотворил молитву по усопшему. Сотворил и как будто сбросил с себя путы. С себя и с коня своего. Конем-то была его тайная мысль о ханстве каракалпакском. Пришло время погнать коня вперед. Погнать навстречу удаче. Так решил.
Все десять конников, которых отобрал Али, были посланы в аулы – ближние и дальние – звать биев на совет.
Много лет не собирались бий, заросла тропа к аулу Айдоса. Чтобы торить ее сызнова, надо было иметь желание, а его-то и не было. Ни душа, ни мысль биев не возвращалась к забытому. На что маяться, на что мучиться в седле, совершая дальний путь в главный аул? Слов новых для них у Айдоса нет. Все старые: налог, налог. Уши болят.
Знал это Айдос. Слышал издали брань и проклятия биев. Однако послал за ними. Верил, приедут. Теперь приедут. Не приглашение главного бия заставит их сесть на коней – смерть хана!
Он и позвал не к себе, не в аул Айдоса, не в юрту старшего бия, а на холм размышлений и совета.
Был такой холм. Песчаный горб на краю аула. Подняла его степь неизвестно когда и неизвестно зачем. Подняла выше остальных холмов, близких и дальних, вроде бы дала людям место, где бы они, видя все с высоты, могли поразмыслить о судьбе своей, решить, куда направить коней, чтобы не сбились с пути, не обезножели, доскакали до цели жизни.
На песчаный холм и велел перенести юрту совета Айдос. Пусть бий почувствуют себя вознесенными над миром, над всем мелким и пустым, пусть приблизят души к богу…
Позаботился и о теле биев. Расстелили ковры, кур-пачи, набросали подушек. Устлали преддверие юрты кошмами, – пусть из стремени усталая нога опустится не на жесткий песок, а на мягкий войлок.
За юртой выоыли ямы для котлов и разожгли огонь под ними. Скот пригнали с вечера, ножи наточили тоже с вечера, чтобы не мешкая, как только Али крикнет: «Пора!» – тут же заколоть двух-трех баранчиков и бросить в горячие котлы.
Али должен был закричать «Пора!», получив знак от Доспана, стоявшего на самой вершине холма и следившего за степью. Зоркий глаз пастуха незаменим на таком важном посту. Дали неоглядные, попробуй заметь на самом краю степи всадника и угадай, кто он: гость главного бия или заблудший степняк, добрый конь под ним или безродная кляча.
Как и на своем холмике пастушьем, Доспан замер ровно посох, воткнутый в землю, не шелохнется, не переступит с ноги на ногу, глазами лишь водит из края в край. Думает не о гостях, что должны вот-вот появиться в степи, а о серебряной монетке, подаренной ему Кумар. Принесла ли монета счастье, стала ли началом богатства? Думает, потому что все потерял, взяв в руки белый кружочек. Нашел же только вот этот чек-пен, что накинул на него Али. Нарядный и, должно быть, дорогой, но чужой. Оступись Доспан тут, поднимаясь или спускаясь с холма, снимут с Доспана чекпен, снимут так же легко, как и надели. И останется он голым, босым. Не радовало потому Доспана его счастье. С пастушьим посохом ему было легче и спокойнее.
Опять пришло сомнение: не бросить ли монету? В песок или в воду, на дно озера… Не вернуть ли себе посох?
Размышляя так, Доспан, однако, не терял из вида край степи, откуда должны возникнуть всадники. На беспокойные вопросы Али: «Ну, как там?» – отвечал уныло: «Никак. Нет еще биев!»
К полудню замучились, ожидаючи, и мясники и овцы, запарился Али, бегая то от юрты к котлам, то от котлов к юрте. Доспан наконец сказал:
– Едут!
– Не ошибся ли, сынок? – спросил потерявший надежду Али.
– Нет, Али-ата. Только те ли это бии, которых мы ждем?
– Биев не так много в степи, чтобы хозяин наш обошел приглашением хотя бы одного.
Заслонив лицо от солнца рукой, Али всмотрелся в даль: по сухому травяному ковру скакали всадники. Один был на рослом белом коне.
– Это Маман, – сказал Али. – Бий из рода оймауыт.
Доспан знал только одного Мамана, великого Маман-бия, давно ушедшего из этого мира; поэтому, услышав имя его, удивился и переспросил:
– Маман?!
– Да, сынок. В честь великого бия детей, родившихся в год, когда Маман повез белому царю просьбу каракалпаков о присоединении к русским, многие степняки назвали Маманами. Назвали этим именем и нашего гостя. И не ошиблись. Достоин он своего имени. Ты заметил на его голове черную шапку? Это шапка скорби. Дал клятву бий: «Не сниму, пока народ наш не достигнет своей цели, не станет свободным». Так говорил и великий Маман. До самой смерти носил черный колпак. И ездил на белом коне…
– И этот на белом!
– Я же говорю: гость наш достоин своего имени.
– С открытым ли сердцем едет к нам? – обеспоко-енно спросил Доспан. Не знал пастух, для чего собирает Айдос совет биев, но догадывался, что не праздник это для старшего бия, а испытание.
Что на сердце, одному богу известно, – развел руками Али. – Вот про того, который едет с Маманом на гнедом коне, не только бог, но и я знаю. Орынбай-бий из племени мангыт, единственный сын Убайдулла-бия, раньше всех каракалпаков переселившегося в эти края. Его воспитали бухарские муллы, им и отдал он свою душу. Орынбай не любит нашего Айдоса, косо смотрит на него, но за дастарханом говорит ему приятные слова и улыбается весело.
– Обман, значит? – помрачнел пастух. Страшным показался Доспану совет биев. Не искренние люди собирались на него.
– Все так, – махнул рукой Али. – На губах улыбка, за пазухой камень.
– И бросят камень? – испугался Доспан. Когда-нибудь бросят, на то и держат…
– Сегодня бросят?
– Это тоже одному богу известно. Но если бросят, то не все и не сразу. Орынбай переменчив, как весенняя туча: утром летит на север, днем – на юг. Не знает ду ша постоянства. Он и одежду меняет, и коня своего. Зимой, подобно хивинцам, прикрывает голову шегирме, весной и осенью, как бухарец, – чалмою, летом – нашей черной шапкой. Сюда едет на гнедом, обратно поскачет на чубаром, которого ведет на поводу стремянный.
– Сейчас-то он в черной шапке, нашей, каракалпакской, – заметил Доспан и тем выразил надежду, что не бросит камень в Айдоса этот Орынбай.
– Скачет в черной – верно, а в какой прискачет – бог знает.
Пока судили о Мамане и Орынбае, из– за холмов вылетела вторая стайка всадников. Торопливая. Хорошие кони были под седлами гостей и несли их стремительно к высокому холму совета. В стайке было много всадников, но Али назвал лишь двоих: Ещана и Есенгельды.
– Смелые бии! – сказал он с восхищением. – Смелые и гордые. За хвостами других коней не скачут, впереди лишь. Смотри, обгонят Мамана и Орынбая. Ха, сейчас обойдут…
Доспана соперничество биев не заняло. Услышав опять знакомое имя, он произнес удивленно:
– Али-ата, что же это бии берут друг у друга имена?
– Не догадался? Хотят вместе с именем взять и величие другого бия.
– Или наш дедушка Есенгельды велик?
– Был велик… В твоем возрасте убил ненавистного людям правителя, избавил народ от мучений и тем прославил себя на всю степь.
Оказывается, злой, завистливый, ворчливый Есенгельды – богатырь. Только богатырь способен победить могущественного правителя! Удивительно! Не укладывалось такое в голове Доспана. Богатыри рисовались ему молодыми, сильными, добрыми, искренними. Старому, противному Есенгельды не подходило все это. Обескураженный Доспан посмотрел на Али: не поможет ли распутать перемешавшиеся мысли, вытянуть из клубка главную и верную?
– Иной палван поднимает десять быков подряд, – пояснил Али, – и силы остаются на одиннадцатого. Другой одного поднимет – надорвется…
– Надорвался, выходит, дедушка Есенгельды! – понял Доспан.
– Может, и не надорвался. Просто не захотел второго быка поднимать. Страх помешал. Опустил голову перед правителями, стал ноги им целовать. А кто ноги целует, того вознаграждают за преданность, возвеличивая. Стал Есенгельды мехремом хивинского хана и уподобился в жестокости тому правителю, которого сам убил. Отвернулся народ от нового мехрема, и первым отвернулся вот этот Есенгельды, прозванный Рыжим. Проклял мехрема. Сказал: «Переменил бы имя свое, да нельзя осквернить память родителей. Они дали его мне, и мулла навечно закрепил за мной это имя молитвой». Отвернувшись от Есенгельды– старшего, он отвернулся и от Хивы, и от Кунграда, и от Бухары. Род свой тоже забыл. Никто теперь не знает, откуда вышел Есенгельды Рыжий: то ли из рода оймауыт, то ли из рода кенегес…
– Можно ли никого не чтить, никому не принадлежать? – спросил Доспан.
– Что сказать тебе, сынок? Нельзя. Одинокий ягненок – добыча волка.
– Как же войдут вместе в юрту два Есенгельды – старый и молодой? Враги ведь.
– Войдет один.
– Старый?
– Нет, молодой. Старого не ждет Айдос. От Кунграда сюда не доскачешь за день, да и скакать не привык Есенгельды, конь у него тихий, идет шагом, останавливается у каждого аула, где живут недруги нашего бия.
Снова страх обнял душу Доспана: много, оказывается, недругов у дедушки Айдоса. Не белая, а черная земля была вокруг родного аула. На черной же земле не растут добрые травы, а ядовитые лишь. «Быть рядом – дело твое. Рядом, когда на коне и когда под конем», – вспомнил слова бия Доспан. По черной земле конь долго не пройдет. Задушат его ядовитые травы. А без коня и шагу не сделаешь.
Подумал о посохе своем Доспан. Жаль ему стало пастушьего посоха, себя жаль. Неласково и неуютно было на высоком холме биев, солнце жгло особенно немилосердно, ветер неистовствовал, того и гляди собьет с ног Доспана. Ноги хоть и крепкие у пастуха, а не устоять при таком ветре.
«Где ты, мой серебряный кружочек? Где начало счастья?»
Мысль – она быстрая, однако пока одна на другую нанижется, время уйдет. Ушло и сейчас. Пока размышлял Доспан о своем будущем, бии версту – не меньше – одолели. Обошли остальных биев Есенгельды и Ещан. Резвые кони вынесли их к подножию холма и тем заслужили похвалу Али:
– Аи, соколы! Аи, молодцы!
Белый под Ещаном на голову опередил рыжего иноходца Есенгельды. Тот рвался вперед, но никак не мог сравняться с белым. Ещан торжествовал, что-то громко выкрикивал, и, должно быть, веселое, потому что оба бия смеялись.
Летела еще одна стая верховых, теперь с юга. Как и в птичьей стае, впереди был вожак, который торопил коня, не давал остальным, рассыпанным в беспорядке за его спиной, приблизиться и нарушить незримую черту, отделяющую бия от его подопечных. Вел стаю Кабул-бий. Конь и всадник были охотниками и умели брать добычу. Кабул-бий пригибался при этом к луке седла, и глаза его впивались огненным взглядом в жертву. Он и сейчас чуть пригнулся, давая тем самым посыл коню, и разгоряченный конь черной молнией устремился к холму. Появившись на виду последним, он мог оказаться первым у цели.
– Наш охотник и здесь не выпустит из рук добычу, – сказал Али. – Тщеславный и алчный этот бий из рода кенегес. Все кладет в собственный хурджун, ничего не вынимает. Если даст кому-нибудь выпросить у себя просяное зерно, умрет от горя. В одном лишь щедр – в черном слове. Он придумывает его, и он же пускает по ветру. Не одного степняка оклеветал Кабул-бий… Побаиваются его люди, обходят стороной.
– Дедушка Айдос тоже? – робко спросил Доспан. Боязно было касаться неведомого: вдруг старший бий в числе оклеветанных и униженных Кабулом? Не снесет такого Доспан. А знать хотелось.
– Айдос смелый, – отверг опасения пастуха Али. – Запретил Кабулу охотиться в наших тугаях. Даже ловчую птицу его убил. Такое не всякий сделает…
У Кабул-бия небось большой камень за пазухой? – догадался Доспан.
– Да уж не песчинка. Живот надорвал под его тяжестью.
«Сколько камней! – с отчаянием подумал пастух. – И все для старшего бия. Если полетят разом, не убережется ни Айдос, ни его стремянные. Больно будет, это уж наверняка, с коня бы только не сбили».
Гости на рысях, а то и на полном скаку взлетали на холм и тут на вершине осаживали лошадей – взмыленных, тяжело поводящих боками, бросали небрежно поводья джигитам. Те ловили в воздухе цепкими и сильными руками, скручивали и тем остепеняли разгоряченных животных, гасили огонь крови.
Из юрты совета вышел в парадном халате Айдос, приложил руку к сердцу, приветствуя биев. Был он холоден, сдержанно почтителен и строг. Как джигиты коней, так гостей своих остепенил сразу старший бий, дал понять, что озабочен и что позвал их не веселиться, а решать важное дело.
Бии без охоты, но все же сделали серьезные лица, напустили на себя важность и степенно, заложив за спины руки, будто шли не на совет, а на молитву, проследовали в юрту.
Пропустив последнего, Айдос подозвал к себе Али и сказал ему лишь одному предназначенное и потому прозвучавшее чуть слышно:
– Мои упрямые бычки опоздали?
Он хотел, чтобы Али успокоил его, ответив: «Сейчас прибудут Бегис и Мыржык, не тревожься, мой господин!» Грусть была в глазах Айдоса, и надо было избавить от нее старшего бия. А избавить можно было только солгав. Верный пес Али не умел лгать, ответил полуправдой:
– От Кунграда долго скакать… Айдос покачал головой.
– Если из Кунграда… – И, не закончив, повернулся и вошел в юрту.
Руки Али поднялись к лицу и сделали омовение. К богу обращался верный стремянный, лишь бог мог помочь старшему бию.
Бии сидели на шелковых курпачах полукругом, привалившись к мягким подушкам и подобрав под себя ноги. Айдос стоял над ними.
Место главного бия – красный ковер в глубине юрты – было свободным. Такого еще не было на совете биев. Все глядели на пустой ковер и ломали головы: что это значит?
Всегда шумные, злоязычные, не признающие порядка, тем более здесь, на их высоте, в их царстве, над которым только небо, вдруг стихли и присмирели, острые языки их прилипли к нёбу.
Тишина воцарилась в юрте совета. Тревожная, тягостная, от которой становится муторно на душе и хочется сбросить ее поскорее, вздохнуть облегченно.
Когда стало всем уже невмоготу, Айдос сказал:
– Братья! Могу ли я высказать вам свое желание? Разом будто снялась тягость с бийских душ, хоть и не вся, частичка лишь, но облегчение все же пришло, и гости ответили охотно:
– Говорите!
– Мы вольные, мы равные. А воля бия – самое дорогое, что есть у него, и никто не вправе лишить нас этого богатства. Но когда мы вместе и надо вести разговор о судьбе нашей и судьбе нашего народа, не разумным ли было бы для пользы общей доверить одному право блюсти церемонию и порядок, дабы не забегал никто вперед, не заглушал остальных громким голосом. Назовем такого, и пусть он займет место во главе круга…
