Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

И вот пришло оно. И опять в ясный, тихий день, когда отцвела степь и ветер уносил запахи весны к морю.

Вбежал Мухамеджан-бек в юрту Айдоса и сказал:

– Кунградцы пошли на Айдос-калу!

Который уже раз шли джигиты суфи на Айдос-калу, но всякий раз отгоняли их пули хивинцев. Не тревожил бек старшего бия просьбой участвовать в таких стычках, обходился без него. Да и недуг вроде бы не позволял бию брать в руки меч.

Нынче не посчитался с этим бек.

– Конь ждет вас у юрты!

Айдос лежал на курпаче, уткнувшись лицом в подушку и обхватив руками голову. Боль была нестерпимой. И началась она, когда на городской стене загремели сразу три барабана. Может, это была и не боль, а страх?

Чей конь? – спросил едва слышно Айдос.

– Ваш конь.

– Зачем оседлали его? Я запретил приводить буланого к моей юрте.

Бек пояснил улыбаясь:

– Против серого коня устоит только буланый. Могучие когти разорвали сердце Айдоса. Воскликнул он:

– Серый Бегиса?!

Крик бия развеселил сотника. Он засмеялся.

– У вас слишком много братьев, Айдос. Сегодня на сером Мыржык.

Снова должен был вскрикнуть бий. На этот раз не в удивлении, а в отчаянии. Ангел смерти опять спускался на плечи Айдоса. Крылья черные касались лица бия.

«Нет, – сказал себе Айдос. – Не только смерть уготована сыновьям Султангельды».

Он поднялся с курпачи, поднялся неуверенно, покачиваясь, как хмельной, подошел к сотнику.

– Бек, сядете на буланого!.. Усмехнулся бек в лицо Айдосу:

– Я бы сел, дорогой бий, но кунградцы требуют вас. Мыржыку хочется обнять своего брата.

Уже слышал эту страшную шутку Айдос. Говорил уже бек о желании Бегиса видеть брата своего. Умел сотник глумиться над чувствами человеческими. Ему это доставляло радость.

– С каких пор, бек, вы стали считаться с желаниями врага? Или у вас нет силы ответить ему?

Смутился сотник. Этот дикий бык, оказывается, умел не только реветь, но и говорить. Думать умел.

– Не принимайте шутку близко к сердцу, бий. Мы же с вами друзья. Но кунградцев действительно ведет Мыржык, и он на сером коне. Вряд ли брат ваш захочет скрестить оружие со мной, чужим для него человеком…

Издевательская улыбка, только что покинувшая холеное лицо сотника, снова вернулась.

– Знаете, что кричат кунградцы? – спросил бек. Он посмотрел пытливо на Айдоса, размышляя, добивать его или не добивать. Решил, что лучше добить. Раненых быков добивают. – Они кричат: «Смерть Айдосу! Смерть братоубийце!»

Добил бек несчастного Айдоса. Оперся он рукой о каркас юрты, чтоб не упасть, не оказаться у ног сотника, не коснуться лицом его пыльных сапог.

– Братоубийце?.. – простонал Айдос.

Бек промолчал. Он ждал, пока бий совладает с собой, поборов слабость, или же, наоборот, рухнет на землю. Ему хотелось, чтобы бий поборол себя, иначе кто другой заменит бия в этом бою? Кунградцев-то ведет Мыржык. Против Айдоса ведет. И нужен беку Айдос.

Поборол слабость старший бий. Как уж ему это удалось, один бог знает. Поборол и спросил усталым, но твердым голосом:

– Что делать?

Бек торопливо, словно боялся, как бы не расслабился вновь бий, ответил:

– Сесть на коня.

– Это ли только нужно вам? Бек пожал плечами:

– Вы слуга хана, Айдос-бий.

Слуга хана раб хана, и воля хана для него закон. Вот кто Айдос. Знал он это и раньше, но сейчас лишь понял, какова цена этому. Высокая, видно, цена.

– Что же нужно от слуги великому хану? – спросил Айдос.

Не следовало задавать такого вопроса беку. Не всегда посвящен был в тайные намерения правителя Хивы сотник. А если б и посвящен был, разве открыл бы их? Пусть сам Айдос скажет.

И Айдос сказал:

– Смерть братьев моих нужна хану.

Тень бросал на правителя Хивы этот дикий бык. Позорную тень. Смахнуть ее сейчас же – вот что должен был сделать бек. Помыслы хана чисты, как чисто само небо Хорезма.

– Она нужна вам, бий! Братья воюют против Айдос-калы, а не против Хивы. Не хотят видеть старшего бия ханом каракалпаков.

Легко смахнул тень с правителя Хорезма сотник. Ловко смахнул, попала она теперь на глупого Айдоса. Осталось лишь посмеяться над ним. И посмеялся бы бек, не будь в руках бия меча, снятого со стоны. Готовился к сражению бий.

– Не хотят? – переспросил Айдос.

– Не хотят.

Очень глупым оказался этот дикий бык. Поворачивал рога туда, откуда дразнили его палкой.

– А великий хан хочет?

На этот раз можно бы было и раскрыть тайные замыслы Мухаммед Рахим-хана. Сказать, что хочет видеть Айдоса ханом каракалпаков правитель Хорезма. Ложь ли это, правда ли, не унизит она хана, а возвеличит лишь. Добрым и мудрым предстанет перед своими соотечественниками повелитель. Но все же опасно давать обещания от имени хана. Сошлется на них Айдос в трудную минуту. И бек ответил:

– Для этого мы здесь, бий…

– Для этого…

Нужно было во что-то верить, нужно было кому-то верить, когда идешь убивать брата.

Айдос вдел меч в ножны, откинул полог, чтобы выйти из юрты и сесть на коня.

У городской стены гремели барабаны, звали на бой.

Айдос ударил буланого каблуками сапог, и тот помчался в степь.

Он убил Мыржыка. На поляне, возле того самого джангиля, где пал и Бегис. Случилось это в самый разгар боя, когда кунградцы еще стояли крепко и отражали удары хивинцев. Кровь Мыржыка напугала их. Дрогнули джигиты суфи и начали отступать, а отступая, сами облились кровью.

Кровь алой тропой тянулась за ними, пока они шли к камышам и дальше за камышами но берегу Кок-Узяка в сторону Кунграда. Уходили кунградцы, чтобы никогда больше не возвращаться к Айдос-кале.

46

Маман ждал Мыржыка в новолуние. Уже был собран караван, погружены мешки с едой и подарками для русских биев и их жен. Без подарка ни в какой аул не войдешь, никакой брод не перейдешь – это знали степняки. Осталось только поднять верблюдов и отправиться в путь.

Караван должен был повести Мыржык. Не потому, что хорошо знал дорогу на Русь. Дальше первых казахских аулов не заезжал он на своем коне, да и никто из каракалпаков не заезжал. Единственным гостем русских был великий Маман, а он давно покинул этот мир, как покинули этот мир и его спутники. Так что не в дороге было дело. Караван доверили Мыржыку жана-дарьинские старики, считая его самым сильным, самым смелым и самым добрым из биев каракалпакских. Маман тоже был добр и смел, но годы у «русского бия» уже не те и силы на исходе.

Решив так и получив согласие молодого бия, отпустили жанадарьинские старики Мыржыка схоронить тестя Есенгельды и проститься с семьей. Возвращение наметили на первые дни новолуния.

Луна, как известно, четырнадцать дней прячется где-то, и потому темно в мире, а на пятнадцатый выглядывает из– за края степи стыдливым козьим рожком. Таким стыдливым, что и не заметишь его сразу. Крикнешь громко – исчезнет, бросишь в него камнем – рассыплется. Вот под таким робким козьим рожком и должен был вернуться на Жанадарью Мыржык. А не вернулся.

Шестнадцатый день прошел, семнадцатый, на восемнадцатый перевалило. Уже не робким, козьим рожком выглядывал месяц, а бодливым бычьим рогом. Забеспокоился Маман: не передумал ли Мыржык, не свернул ли на тропу измены? А когда беспокоился бий, когда в сердце его вкрадывается сомнение, остальным не грешно покачать головой и сказать осуждающе: «Молодые-то как ветер весенний, с утра скачут на север, вечером на восток».

На девятнадцатый день, а может, и на восемнадцатый еще принес какой-то джигит новость:

Убит Мыржык! Убил его брат, старший бий каракалпаков Айдос.

Удивились и опечалились жанадарьинцы. Добрый был джигит, смелый, сильный. Кто теперь за каракалпаков на кураше выступит? Кто положит на землю главных палванов степи?

Иная была печаль у Мамана: кто поведет караван? Мыржыка жанадарьинцы определили посланником степи, бием каракалпаков назвали, бием Добрых Надежд.

Собрал стариков Маман, спросил их:

– Слезами завершим дело свое или напутственным словом? Загрузим караван или навьючим на верблюдов хурджуны новых надежд?

Старики почесали свои бороды, покрутили на головах кураши – под шапками черными всегда прячутся самые мудрые мысли – и ответили Маману:

– Слезы пролиты, но они не означают конец жизни. Пусть идет караван.

– Кто поведет его? Кому доверим дело отцов? Снова пришлось задуматься старикам. Снова почесать бороды, покрутить шапками. Однако ответить, как первый раз, не сумели. Трудный это был вопрос: кого послать к русским?

Старика не пошлешь – стар, немощен. Молодой – неопытен, неразумен, хоть и крепок и вынослив. Все это ранней весной определяли жанадарьинцы. Тогда-то и сказано было: «Простой степняк, старый ли, молодой ли, в послы не годится, если он не бий, не глава рода. С пастухом или рыбаком царь, поди, и разговаривать не станет. Здесь бий нужен».

Не было бия у жанадарьинцев, кроме старого Мамана. Потому-то и упросили степняки ехать Мыржыка. Теперь, после его гибели, надо искать в каком-то другом роду. Посмотрели на соседа, Орынбая. Не на самого разбойного Орынбая, а на сына его, Давлетназара. Сильный, умный, решительный. Плохо, конечно, что из непутевого рода мангыт. Ну да в роду разные люди бывают: одни – плохие, другие – хорошие. Давлетна– зар – хороший степняк.

– Давлетназара послать надо, – решили старики. Решили, а послом назвать не назвали. Давлетназару желание старейшин все равно что рев чужого стада: хочешь – слушай, хочешь – не слушай. Отец прикажет – другое дело. Отцу перечить нельзя.

Обратились старики к Орынбаю: так, мол, и так, брат Орынбай. Хотим послать сына твоего, Давлетназара, к русскому царю за советом и помощью. То ли не в тот час обратились старики к главе рода мангыт, то ли не с теми словами, но взбеленился разбойный бий, замахал руками:

– Один раз ударились каракалпаки головой о дерево – не поумнели, второй раз хотите удариться, чтоб совсем мозгов лишиться. Не дам сына своего на глупое дело. Уж если хочется разбить голову, так бейте здесь, а не скачите для этого за тридевять земель.

– А где у нас такое дерево? – спросил обиженный Мамаи. – Не в твоем ли, Орынбай, ауле?

Укололся на слове Мамана разбойный бий, отбросил его:

– Не в моем.

– В Бухаре, значит?

– И не в Бухаре. Священная Бухара степняков не обидит. Мусульмане мы.

– Обидела, однако, Туремурата-суфи, не пришла на помощь, когда хивинцы разбили войско кунградского правителя. А Бухаре-то он кланялся, ползал перед ней на брюхе.

Опять уколол Маман разбойного бия. Но на этот раз он не отмахнулся от острого слова.

Туремурат не степняк, – стал объяснять Орынбай. – Камышовый кот. Ему давно пора было отрубить хвост, чтоб не рыскал по аулам.

– Хвост ли только потерял суфи? – усомнился Маман. – Кажется, и голову…

– Э-э, – запротестовал Орынбай. – Голова цела у правителя Кунграда!

Боялся разбойный бий, как бы гибель Туремурата-суфи не открыла дорогу Айдосу к Аралу и Жанадарье. Пусть живет суфи, пусть борется со старшим бием. Сам Орынбай уже не думает выступать против Айдоса. Уцелеть бы на своем берегу.

– Если цела голова суфи, значит, небо сберегло ее, – сказал Маман. – Пусть небо сбережет и наши головы. Поедем все же на север, к русским…

– Езжайте!

– Отдай нам Давлетназара, – попросил Маман. Думал, что вырвет у разбойного бия сына, ведь дело-то затевалось великое.

Не вырвал. Упрямство Орынбая сломить никто не мог, добрый Маман тем более.

– Не дам сына своего. Время такое, что он и здесь мне понадобится.

Снова принялись думать старики, кого послать с караваном. Ни один бий не соглашался ехать. А время торопило. Дорога в Россию хороша летом, а лето уже наступило, и дни побежали к осени. Осенью же дорога – не дорога. Верблюды завязнут в грязи, кони обезножеют. Ехать надо сейчас или вовсе не ехать.

Решили старики: ехать!

– Поведет караван кузнец Никифор. Ему так и так возвращаться домой. Сына Якова с собой возьмет, – подал совет Маман. – А от рода нашего пошлет Атабек палвана.

Атабек-палвана и другие могли назвать. Атабек – гордость аула. Не назвали, однако, – не бий, не глава рода. Теперь, когда Маман, забыв о знатности джигита, послом определил его, остальным показалось, что лучше ходатая не найти им. Зацокали языками:

– Атабек-палван сын степи, ему степь и представлять перед царем.

Умнее, оказывается, не было в ауле джигита, красивее не было, сильнее не было. Раньше не видели, теперь увидели. Так уж заведено у людей. Сверху вниз смотришь – не замечаешь, снизу вверх глянешь – удивишься: велик человек!

Скорый на сборы степной народ. Не успели старики наречь Атабек-палвана послом, как жена его уже отвязала коня и бросила через седло шубу. В холод ехал муж ее. А что спасает от мороза? Баранья шуба. Приторочила к седлу и малахай. Без малахая на ветру пропадешь.

Сел на коня Атабек. Сели на коней Никифор и Яков. Подняли верблюдов, груженных едой и подарками. Проводник-казах, которого нанял Маман на отрезок пути от Жанадарьи до Оренбургской крепости, осмотрел караван и, убедившись, что все хорошо навьючено и завязано, крикнул:

– Пошли!

Зашагали верблюды, застучали копытами кони. Посланники степи отправились в Россию.

Аул провожал караван до самого берега моря. У воды Мамая обнял Атабека, Никифора и Якова, сказал им:

– Сыны мои, вверяем вам дело отцов наших. Идите с луной, возвращайтесь с солнцем…

47

Ушли кунградцы. Ушли нукеры хана.

– Хива подарила вам покой. Мухаммед Рахим-хан подарил власть. Правьте степью.

Так сказал бек, прощаясь с Айдосом.

Покой, верно, воцарился в Айдос-кале, разрушенной, разграбленной, обезлюдевшей столице каракалпакского ханства. Недостроенная городская стена, поднятая где на три, где на два, а где всего и на один локоть, окружала опустевший аул. Глина размокла под дождем, оседала, и не локтями надо было уже мерить стену, а всего лишь ладошками.

Город мой! – шептал Айдос, объезжая на коне стену. – Айдос-кала…

Он плакал. Не щедро расплатился с ним хан за все, что он отдал ему. Эта размокшая глина не стоила ничего. Наступит осень, зарядят дожди, и однажды утром Айдос не найдет и следа города.

Покой, который подарил хан старшему бию, походил на покой кладбища. И как на кладбище, все было пронизано печалью: куда бы ни шел Айдос, ему чудились могилы.

Дети, малыши Рза и Туре, не радовали больше бия. Он не замечал их. Не слышал их звонких голосов, не чувствовал прикосновения их рук. Все было чужое.

«Два сына, – размышлял он. – Два брата. И их кто-то убьет. Или они убьют друг друга. Смерть идет по следам нашим. Род Султангельды кончается…»

Люди боялись бия. И бий боялся людей. Когда кто-то из аульчан проезжал мимо его юрты, он задергивал полог. Не хотел, чтобы видели аульчане старшего бия, чтобы тревожили словами или поклоном.

Он надеялся, что люди забудут его. Желал этого. А люди не забывали Айдоса. Нет-нет да наведывались в белую юрту, напоминали ему, что он старший бий каракалпаков.

Как-то в конце саратана, самого горячего месяца лета, заявились старики из аула Есенгельды. Было их пятеро, все седобородые. Закрыть перед ними дверь нельзя, замешкаться с приветствием тоже нельзя.

Седобородые оказались сватами.

Уныние и печаль, в которых пребывал Айдос, мешали ему видеть степь такой, какой она была в те горячие дни саратана. Жила степь. Худо ли, добро ли, но жила. И были у степняков свои заботы, свои печали, свои радости. Так уж заведено: между двумя злыми ветрами выпадает тихий день. В тишине и песня пропоется, и дитя заплачет, явившись на свет божий, и женщина снимет жегде, чтобы показать себя и солнцу, и джигиту.

Не видел всего этого Айдос. Потому принял седобородых не за сватов, а за советчиков.

Приняв стариков за утешителей, без охоты впустил их в юрту и, предложив им сесть на кошму, сам остался на ногах. Ждал холодных, стесняющих душу слов, готовился выслушать их, как выслушивают молитву перед уходом в другой мир.

Первое слово не походило на молитву, но было холодным:

– Брат Айдос…

Не хан, не бий каракалпаков – брат всего лишь. Холодным оказалось и второе слово:

– Перевернулась степь. Не поймем, где восходит, где заходит солнце. Да и восходит ли оно? В крови и печали солнце. Однако не померкла степь. А если не померкла, можно ли попирать закон степи – не топтать то, что рождается?

«Обвинять пришли», – подумал Айдос. Затоптал бий чью-то жизнь. И он посмотрел тревожно и пытливо на стариков: чью жизнь?

Не ответили старики, другое было у них припасено.

– Ветром ли сломана, отрублена ли мечом, погибла ветвь, – сказал старший из гостей. – А на ней живая почка. Должна ли она погибнуть? Пришли посоветоваться с тобой.

– О чем советоваться-то? О судьбе народа нашего, что ли? – произнес Айдос.

– И о судьбе народа. Судьба-то народа нашего в детях.

– В детях, конечно, – согласился Айдос, все еще не понимая, куда клонят старики.

Так вот, приехал Елгельды и сказал, что хочет переселить сноху твою, Кумар, и сына Мыржыка в свой аул.

– Он сын рода кунград, – возразил Айдос. – Нашего рода.

– Конечно, вашего рода. Потому совет наш такой: пересели сноху поближе к себе, позаботься о сыне рода кунград.

Осенило наконец Айдоса, догадался, чего хотят старики.

– Согласится ли Кумар?

– Ума у ней не меньше, чем у нас, поймет. Согласен ли ты подчиниться обычаю степи: взять к себе жену погибшего младшего брата?

Степь имела свои законы. Мудрые ли, глупые ли, добрые ли, жестокие ли, но на них держалась она и их берегла. Не бросала в пасть судьбе сирот, не гнала вдову из юрты рода.

Однако, сберегая вдову, накидывала на нее петлю неволи, губила желания. Лишала воли и старшего брата. Петлю эту принесли старики Айдосу и накинуть решили. Отстранился он поначалу, отбросить хотел и петлю, и сам аркан. Не мог взять к себе Кумар, жену брата, которого сам убил. Не то что ласкать, глянуть в глаза ей не посмел бы.

Но обычай есть обычай. Что скажут про старшего бия степняки, когда узнают об отказе его взять в жены Кумар и усыновить Ерназара?

– Отцы! – ответил старикам Айдос. – Мне дорога судьба живого ростка. Но могу ли я оторвать его от мертвой ветви? Благословит ли на это бог?

– Спроси у всевышнего! – посоветовали старики. – Если благословит он тебя, не утаи от нас его веление, и мы поедем к снохе Кумар с водой бракосочетания.

Сказав это, старики простились со старшим бием и покинули Айдос-калу.

Едва скрылись седобородые за стеной города, как Айдос тоже сел на коня и поскакал в аул Мыржыка. Первый раз после того страшного дня сел на буланого. И когда садился, подумал: «Как бы снова не стряслась беда… Несчастья приносит мне верный конь мой!»

Но какая беда может настигнуть старшего бия в пути? Тихой стала степь, и аул, куда ехал, не разбойный. Донесет буланый бия до цели, сбережет в седле. И не у подножия холма сбавит шаг, а лишь на самой вершине. Останется только слезть с коня, войти в юрту и сказать: «Здравствуй, сношенька!»

Так и случилось. Доскакал Айдос до аула Мыржыка, влетел на холм, сказал: «Здравствуй, сношенька!» Только не в юрте сказал, а перед нею.

Встретила Кумар старшего бия, как встречают степнячки мужа, – за сто шагов до дома. Взяла коня за повод, поклонилась, поцеловала полу биева халата.

– Сойди с коня, мой повелитель!

Вот она где, беда, была! Вот где несчастье! Мужем признала Кумар старшего бия.

Надо было повернуть коня, погнать его прочь от юрты Кумар. Иначе прогонит Айдоса тень Мыржыка. Встал он перед глазами старшего бия – обезглавленный, залитый кровью. Но не повернул коня старший бий, не погнал прочь от аула. Слез с буланого, перешагнул через порог юрты.

Кумар вошла следом, бросила на курпачи подушку, сказала ласково:

– Отдыхайте! – А когда он сел, добавила: – Если мой повелитель разрешит, я расседлаю коня и задам ему корма.

Надолго думала задержать бия Кумар, коли собиралась расседлать буланого. И повелителем величала неспроста. Ни разу не назвала кайнагой, как приличествует называть снохе старшего брата мужа. Все господином да повелителем, избранником, значит, своим.

Вспомнил Айдос: прежде Кумар тоже целовала полу его халата и в верности ему клялась. Хивинца-то убила, видя в нем врага старшего бия.

«Что же это? – напугался Айдос. – Ждала, выходит, меня. Давно ждала. Еще со своей свадьбы думала обо мне как о женихе своем. В женщине-то, оказывается, дьявол живет!»

– Не расседлывай коня, – попросил Айдос сноху. – И корма не задавай ему. Поеду сейчас.

Посмотрела на бия Кумар – и как посмотрела! Сколько обиды было в ее глазах! Слеза вспыхнула на ресницах. Вспыхнула и горела долго, долго…

Сник Айдос под ее взглядом. Почудилось бию, что корит его сноха за все: за неблагодарность, за отвергнутое чувство, за смерть мужа.

– Что ж, на дорогу степняки выпивают пиалу чая, – попыталась все же удержать гостя Кумар. – Принесу сейчас…

Не ожидая его согласия, она выпорхнула из юрты. И тут же вернулась с чайником и пиалами.

– Пригубите только, коли торопитесь, – сказала Кумар. Опустилась на одно колено, налила в пиалу чаю и протянула бию:– Из моих рук, повелитель, выпейте! За жизнь свою не испытала еще радости поить вас…

Старики не сумели накинуть на Айдоса петлю, а вот Кумар накинула.

Он принял пиалу и поднес к губам, чтобы отпить глоток. Но не отпил. Остановился. Показалось ему, что не чай это, а вода бракосочетания.

– Или горяч слишком? – спросила Кумар. Посмотрела опять на бия. Но не как прежде – с обидой и укором, – а с надеждой…

– Кумар! – сказал Айдос, прежде чем отпить чай из пиалы. – Я поднял меч на Мыржыка, лишил тебя мужа, Ерназара – отца…

Трудно было все это выговорить. Еще труднее было посмотреть на Кумар: увидеть гневное лицо ее, увидеть ненависть и презрение. А когда посмотрел, не увидел ни гнева, ни ненависти. Большими, прекрасными, полными сострадания глазами глядела она на Айдоса.

– Вы не убили его. Его убило небо. Не мог жить человек, предавший брата, забывший завет отца. Да простит мне бог, не сумела я удержать его в ту ночь. Старалась, но не смогла.

Она снимала с Айдоса вину в гибели Мыржыка. Вину, которая была невероятно тяжела, и нести ее он уже не мог. Изнывал под ее тяжестью, и лишь смерть могла избавить от страдания. И вот Кумар сняла все.

– Я ли поднял меч, небо ли, Мыржыка нет, – уставшим голосом продолжал начатое Айдос. – Ведом тебе обычай степи: жена умершего младшего брата переходит к старшему?

– Ведом, – торопливо ответила Кумар.

– Но, уйдя к старшему, женщина должна забыть младшего.

На этот раз не поторопилась с ответом Кумар. Она вроде не услышала сказанного. Молча смотрела на Айдоса, словно ждала других слов. Но не было у Айдоса других слов.

– Можешь ли забыть Мыржыка? – спросил он. Будто взял в свои жесткие, холодные руки сердце ее, наполненное надеждой и болью, и посмотрел: не черно ли оно? Уж какое оно, сердце Кумар, – ей судить. Не увидел Айдос, что предано оно ему.

Она поднялась с колена. Сказала, глотая слезы обиды:

– Чай, наверное, остыл, кайнага!

Не повелителем своим назвала, а кайнагой всего лишь – старшим братом мужа.

Смущенный, он протянул ей пиалу. Нерешительно, не веря еще, что нужна она Кумар, что оборвать хочет сноха, нить разговора. Но протянул. Приняла Кумар пиалу, подержала в руках, раздумывая, и выплеснула янтарную влагу на ковер. Не осталось ничего от «воды бракосочетания».

«Не может забыть Мыржыка, – подумал с каким-то светлым облегчением Айдос. – Пусть живет брат мой…»

Тяжело было подняться с ковра бию. Не все сказал снохе, не все услышал от нее. Но не суждено человеку все сказать и все услышать. Остаться должно что-то и для другого мира, путь в который безмолвен.

Однако как ни тяжело было подняться, а пришлось А поднявшись, Айдос сказал:

– Да сбережет тебя бог, Кумар!

48

Сняла Кумар тяжесть с сердца Айдоса. Не всю – велика была тяжесть эта, – но словом своим облегчила душевную муку старшего бия: «Не вы убили Мыржыка. Его убило небо. Не мог жить человек, предавший брата, забывший завет отца».

«Верно ведь, не хотел я смерти братьям. Никому не хотел смерти. Семена жизни и покоя сеял в степи. Затоптали семена, братья мечи подняли на дело мое и меня самого. Пришлось мне взять меч и мечом прокладывать путь к'цели великой».

Так думал успокоенный Айдос. Думал, едучи чистой степью и под чистым небом. Все было ясным старшему бию, и все укрепляло его веру в себя. Но вот увидел он аул свой, жалкий, с редкими дымами, и ясность вдруг затуманилась, покой оставил Айдоса.

Дело-то, ради которого сгубил братьев, живо ли? Где плоды его? Ничего, ничего не добился старший бий. Опалил степь, разорил аул. Вместо юрт – могильные холмы. Ханство каракалпакское в этих холмах. На коне еще Айдос, но все идет к тому, что слетит он с коня и окажется под копытом.

«Доспан, помнишь ли уговор наш: быть рядом, когда на коне и когда под конем? Освободил я тебя от клятвы на короткий миг, скрестил мечи с братьями. Теперь освобождаю навсегда. Мое место под конем. Твое – на коне. Ты молод, ступил только на тропу жизни и скачи по ней сколько сможешь».

Печальная мысль пришла к Айдосу: проститься с Доспаном, как простился с Кумар. И едва пришла, как он тут же решил осуществить свое намерение и свернул коня к юрте стремянного.

Юрту Доспану подарил старший бий в День взаимного уважения. Поставил ее стремянный на краю аула у несуществующих северных ворот, чтобы из-под полога дверного зорким глазом пастушьим следить за степью, сторожить покой Айдос-калы. С северных, несуществующих ворот и подъехал Айдос к юрте стремянного: не хотел гнать коня через весь аул, будить любопытство степняков. В тягость ему сейчас было любопытство сородичей.

– Сынок! – обратился к Доспану старший бий, когда стремянный взял повод и остановил буланого. – Есть ли за мной долг какой? Все ли я отдал, что обещал тебе?

Незнакомым голосом произнес все это Айдос, и слова произнес незнакомые. Не слышал их прежде Доспан. Умирает, что ли, бий? Только перед тем, как покинуть этот мир, говорят такое.

– Ничего вы не должны мне, дедушка-бий. Это я вечный должник ваш. Хватит ли жизни, чтобы расплатиться?

– Забудь это, Доспан. – Айдос положил руку на плечо стремянного, и была эта рука вялая, обессиленная – рука старца. – Все забудь.

– Можно ли, мой бий, – запротестовал Доспан. – Бог покарает неблагодарного.

– Прощенного не покарает. Живи спокойно, сынок. С этого дня освобождаю тебя от клятвы, данной мне, быть рядом, когда я на коне и когда под конем.

– Вы на коне, мой бий! – отверг решение Айдоса стремянный.

– Еще на коне. Но стремени нога уже не чувствует. А когда нога не чувствует стремени, долго ли продержишься в седле? Лучше слезть с коня…

– Вам нельзя оставлять седла, мой бий. Успокоительное, но пустое говорил Доспан. Что он знает о тех, кто сидит на коне и держит в руках судьбы людей? Ничего не знает. И не узнает.

– Сейчас нельзя… Отчего нельзя? – спросил бий, хотя ему вовсе не нужно было узнавать, почему нельзя. Да и унизительным становился этот разговор со стремянным. И он потянул повод, намереваясь погнать коня к своей юрте.

– Нельзя! – повторил стремянный, удерживая упрямо ремень, – Поход в степь готовит Хива.

Можно было пропустить мимо ушей слова Доспана. Болтливый что не наплетет! Походы теперь мерещатся степнякам. Но не пропустил бий слова стремянного. Не просто он произнес их – шепотом, кося глаза на юрту.

– Кто принес весть? – поинтересовался бий. И чтобы лучше услышать ответ, перегнулся через седло.

– Никто не приносил. Сами добыли, – ответил Доспан.

– Вроде мы не посылали лазутчиков в Хиву, – скривил губы бий. – Выловят, и ему и нам голову снимут.

– Не в Хиве – здесь добыли… – объяснил Доспан. Оказывается, мимо Айдос-калы шел караван в сторону Жанадарьи. Снялись с зимовки степняки, напуганные слухами о близком нападении хивинцев. Будто бы осенью, как только укрепится лед на Амударье, тысячное войско Мухаммед Рахим-хана перейдет на правый берег и начнет покорение каракалпакских земель. Кто не признает правителя Хорезма своим ханом, тот будет казнен, а юрта его сожжена. Бий, не подчинившиеся Хиве, лишатся власти и род их истребят. Осень близка, люди, собрав урожай, бегут за Жана-дарью под защиту казахов.

– Правда ли это? – веря и в то же время боясь верить услышанному, спросил Айдос.

– Бегущий разве солжет? – ответил Доспан. – Говорят, и другие аулы снимаются с зимовок.

Задумался Айдос. Вот ведь как меняется судьба его. Думал завоевать с помощью хана степь, а теперь его самого завоюет хан. Братьев убил, прокладывая дорогу Хиве. Кого теперь убьют на этой дороге? Айдоса, видно. Быть ему под конем.

– Мой бий! – оторвал от тревожных мыслей Айдоса стремянный. – Надо ли ждать хивинцев?

«Что он говорит? – ужаснулся бий. – К смуте призывает или к бегству? Бросим аул Султангельды, подадимся на север, к казахам». Целовал Айдос полу халата хана, теперь станет целовать халаты казахских биев. А там – еще кому… Губы-то у него пообтерлись, затвердели, как кожа на сапоге. Не чувствуют, где шелк, где мешковина. Несчастный Айдос!

К чему же призывает Доспан? Не похоже, что струсил стремянный. Значит, другое у него на уме.

– Если не хивинцев, то кого нам ждать? – посмотрел пытливо на Доспана старший бий. – Кто еще собирается покорить наш народ?

Не решился ответить стремянный. Как бы не разгневать бия глупым советом. Тянул время, переступал с ноги на ногу.

– Хан каракалпакский, – хитро ответил стремянный. Хитро и смело. Ошарашил ответом своим старшего бия.

– Сынок, ты хочешь, чтоб я снова вынул из ножен меч? – сказал Айдос.

– Нет, мой бий. Один ваш меч не сломит ста вражьих мечей. Пусть люди наши поскачут в аулы и призовут биев к повиновению. Пусть скажут им то, что сказал я вам: признавший Хиву будет жить, восставший против Хивы – умрет. Склонят головы перед вами, бий.

Грустная улыбка тронула лицо Айдоса. Давно она не навещала старшего бия. Что-то хитрое и умное уловил он в словах Доспана.

Ты мудр, как твой отец Жаксылык. Опередим хивинцев.

Выпустил наконец повод из своих рук стремянный. Мог теперь ехать в свою белую юрту Айдос. А не тронул коня. Вспоминать стал, зачем свернул к Доспану. Ведь не затем, чтобы потолковать с помощником своим о судьбе степи. Другое что-то привело бия на край аула. И он вспомнил.

– Сынок! – сказал он. – Освободил я тебя от клятвы, видно, преждевременно.

Закивал головой Доспан, засветились глаза его радостью.

– Да, мой бий!

– Будешь рядом, когда я на коне и когда под конем?

– Буду.

– Спасибо, сынок!

Поехал Айдос. Проводил его взглядом стремянный. Увидел, что сутулится бий, что плечи его не широки и не круты, как прежде, и что голова не поднята гордо. Не в небо – в землю смотрит бий. И подумал с грустью Доспан: «Под конем, видно, наше место…»

49

Рано пришла та осень в степь. Рано задули холодные ветры, рано сковал Амударью лед – крепкий, литой, копыто выдержит, колесо выдержит. Ну, а если колесо выдержит, значит, можно прокладывать дорогу на правый берег.