Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)
Бегиса передергивало от этого лицемерия суфи, который знал, какая высокая стена вражды стоит между сыновьями Султангельды, и притворился, что не знает.
– Айдос не откроет ворота.
– Да, да, – лицемерно сокрушался суфи. – Он упрям, нам известно это. Но, ангел мой, упрямство можно сломить, открыв заблуждающемуся истину.
– Кто же откроет истину Айдосу, великий правитель?
Ты, ангел мой. Ты…
Ханжество суфи не имело предела. Бегис впал в отчаяние.
– Или у меня есть крылья, чтобы полететь в аул и спуститься на юрту Айдоса? – спрашивал он.
Суфи закатил глаза к небу и от имени всевышнего, творящего чудо, изрек:
– Есть, ангел мой…
Цепенел в недоумении Бегис. Он должен был верить суфи. Должен был чувствовать за своими плечами крылья.
– Но не надо так далеко лететь, ангел мой, – успокоил молодого бия суфи. – Ты опустишься возле той рощи и поговоришь с братом.
– Я-то выеду к роще, – говорил Бегис, – но выедет ли Айдос?
– Не тревожься! Как только Айдос увидит тебя, он тотчас поспешит навстречу. Давно старший бий не приветствовал младшего, давно брат ищет брата и томится в одиночестве…
Коварен великий суфи. Души человеческие опутывает сетью, и не вырваться им из нее.
– Ну, выедет мне навстречу Айдос, – согласился молодой бий. – Однако не глуп он, возьмет с собой полсотни хивинцев, отрежут они мне язык, едва начну излагать истину.
– Не отрежут, ангел мой. Мы будем рядом. Роща-то густа и велика. И мечи наши быстры, сам знаешь…
Большую войну суфи хотел свести к поединку двух братьев. Понял Бегис, что не аул старшего бия нужен ему, а старший бий. Выйдет Айдос из аула, покинут его и хивинцы. Им ведь приказано защищать хана каракалпакского, а не самих каракалпаков.
– А если Айдос не примет истину? – спрашивал Бегис.
– Не примет истину – примет меч. Прикажи нукерам, ангел мой, хорошо наточить его…
…Когда раздались призывы к послеобеденной молитве и все воины хана опустились на землю, чтобы совершить омовение, в аул влетел дозорный и закричал:
– Со стороны Кок-Узяка приближается всадник!
Мухамеджан-бек должен был скомандовать: «В седло!» Но не скомандовал. Не знал, что за всадник приближается к Айдос-кале. Бек спросил дозорного:
– Кунградец?
– Да, мой бек. Мингбаши Бегис.
Не поверил сотник. Пошел к городской стене, поднялся на нее, посмотрел в степь.
Со стороны Кок-Узяка, верно, ехал всадник. И был это Бегис-бий. А то, что он мингбаши, говорила одежда его, яркая, богатая, говорил конь – хорасанский скакун чистой крови. Такого коня не было ни у Айдоса, ни у самого Мухамеджан-бека.
«Хорош конь, хорош всадник, – подумал бек. – Оба не дрогнут в бою».
Всадник проехал к джангилевым зарослям, остановил коня и посмотрел с вызовом в сторону аула.
Бек спустился со стены и побежал к юрте Айдоса. По пути крикнул нукерам:
– На коней! – Теперь можно было приводить сотни в боевой порядок. – Без шума только, – предупредил он пятидесятников. – Ведите людей к воротам, укройтесь за стенами.
Айдосу бек сказал:
– Там ваш брат. Может, он пришел с миром, а может, с войной. Докажите, что вы воин хана и слава Хорезма – ваша слава.
Он помог Айдосу подпоясать ремень, подал ему меч и копье.
– Враг наш коварен. За Бегисом роща, а в роще кунградцы. Не поворачивайтесь спиной к зарослям. Люди суфи умеют бросать ножи на тридцать шагов. Ваши плечи – хорошая мишень для этого.
Старшего бия била лихорадка. Озноб мешал ему говорить, губы дрожали, будто стоял нагой на зимнем ветру. Поэтому он не открывал рта. Кивал лишь головой, соглашаясь с беком.
Бек заметил волнение Айдоса и сказал:
– Стыдитесь, бий. Малодушие равно измене. Если дрогнет ваша рука в схватке, моя рука не дрогнет. Хан назначил меня судьей и палачом изменников, кем бы они ни были. Знайте это, Айдос!
Снова ничего не ответил старший бий. Вложил меч в ножны и вышел из юрты.
Доспан уже ждал хозяина и держал под уздцы оседланного коня. И он был взволнован. Чувствовал стремянный, что черный час наступил в жизни его господина и что смерть от него так же близка, как близка была для Доспана, когда он встретил в степи биевых братьев.
Айдос вскинулся в седло и сделал это легко, как если бы был совсем юным. Вдел ловко правую ногу в стремя, проверил его. Остался доволен и стременем, и конем, и самим собой. Сказал Доспану:
– Помнишь, сынок, наш уговор?
– Помню, бий! – ответил Доспан. – «Быть рядом, когда на коне и когда под конем».
– Сейчас забудь его, Доспан. Я должен быть один. Доспан кивнул. Глаза жгла горячая слеза, и он убрал ее, смежив веки.
Бий послал коня, и тот ходко пошел прочь от юрты. Мухамеджан-бек поспешил следом, но Айдос остановил его:
– До сегодняшнего дня я обходился без вас, бек. Обойдусь и нынче. Оставьте меня!
Конь вынес Айдоса за ворота.
Безлюдно было в степи, лишь возле рощи, у одинокого ветвистого джангиля, маячил всадник.
Радостное до упоения и грустное до слез прошлое встало перед глазами бия. Таким встает детство, всегда желанное и всегда невозвратимое.
Впору было остановить коня, повернуть назад, в аул, и сказать беку: «Казни меня, сын Хорезма! Я не мог предать свой род, я предал хана». Но не остановил коня Айдос. Погнал его. Словно ветер полетел тот к одинокому джангилю.
Хотел крикнуть: «Здравствуй, брат!» Обнять хотел его, прижать к груди по-отцовски: ведь остался старший бий главой семьи, главой рода, а они, младшие братья, вроде сыновей. А вот не крикнул так. Крикнул иначе:
– Умри, Бегис!
Но что крик? Только крик. Не вынул меча из ножен Айдос, не занес над Бегисом. Не отрубил ему голову.
Осадил коня. Сказал, тихо сказал, чтобы в роще не услышали:
– Смерти ждешь? Бегис ответил:
– Как и ты, Айдос.
– Значит, нет у нас иной доли! Только смерть! Только смерть…
День был тихий. До того тихий, что ветви джангиля, еще голые по весне, не качались и трава степная не колыхалась. И в этой тишине слышно было, как тяжело дышат братья, как стучат их сердца.
– Смерть-то наша кому нужна? – спросил Айдос.
– Моя смерть нужна тебе.
– Нет, Бегис. Мне не нужна твоя смерть. Я хочу жизни своим братьям, а недруги наши посылают тебя под мой меч.
– Как и тебя послал на мое копье Мухамеджан-бек.
– Выходит, смерть сыновей Султангельды нужна лишь недругам нашим?
Бегис недобро усмехнулся:
– Если Мухамеджан-бек тебе недруг, зачем же служишь ему, Айдос? Поверни коня в рощу, там встретят тебя как друга.
Не копьем, не мечом – словом ударил Бегис брата. Заныло сердце старшего бия.
– Вот для чего ты вызвал меня в степь, коварный! Он выхватил меч и кинулся к Бегису. Тот, защищаясь, выставил вперед копье.
Конь Бегиса невольно попятился назад, и меч, скользнув по древку копья, уткнулся в стремя Айдоса.
– Умри! – закричал в ярости бий. И снова замахнулся мечом.
Но Бегис был уже недосягаем; несколько шагов отделяло братьев друг от друга – и достать младшего было нельзя.
– Ну, убей! – в опьянении каком-то прошептал Бегис. – Убей брата, ты палач нашей семьи, палач рода всего. Народ ненавидит тебя, проклял народ Айдоса!
Ранил словом старшего бия Бегис. И как ранил! Содрогнулся Айдос, закачался в седле.
«Народ проклял меня! За что? Не я ли хочу счастья и мира степнякам? Не моими ли руками поднимается город каракалпаков? Не на себя ли принял я все стрелы, пущенные врагами в народ мой? Нет! Люди не прокляли меня. Лжет Бегис. Лжет лицемерный суфи! Лгут недруги!»
Собрал силы Айдос, преодолел минутную слабость. Поднял меч и послал коня вперед, на брата.
– Все-таки ты умрешь!
Защищаясь копьем, Бегис опять отступил. Его темно– серый скакун, почуяв, что не собирается нападать его хозяин, а лишь защищается, повернул за джангиль, стал уходить от врага.
Начался хоровод вокруг джангиля. Смертный хоровод. Бегис уходил, Айдос догонял его. Они кричали друг другу: «Умри!» Но не настигал брата Айдос, не дотягивался мечом до его плеча. И Бегис не останавливал коня, не встречал старшего бия копьем, не пронзал острием его грудь.
Не вытерпел суфи, затаившийся со своими джигитами в роще, крикнул:
– Ангел мой! Проткни Айдоса, он стоит ста нукеров.
Мучился нетерпением и Мухамеджан-бек. Рычал на стене Айдос-калы:
– Руби Бегиса! Пролей его черную кровь!
А Бегис и Айдос все кружили вокруг джангиля, все грозились уничтожить друг друга, но не уничтожали.
– Вперед! – приказал своим джигитам Туремурат-суфи. – Убейте Айдоса вы, если не может этого сделать мой ангел.
Вынеслись из зарослей кунградцы, помчались к джангилю.
– Э-э! – испугался Мухамеджан-бек. – Придется выручать Айдоса. А ну, львы Хорезма, покажите этим собакам, как наточены ваши мечи!
И сам прыгнул в седло и поскакал впереди сотни.
Не успели кунградцы ни полонить, ни убить Айдоса. Увидели хивинцев, мчащихся с обнаженными мечами, страшных в своей стремительности и решимости, и повернули в сторону камышей.
Бегис повернул своего скакуна, поддал ему под бока и полетел следом за кунградцами.
Прокатилась лава мимо Айдоса, прокатилась с гиком и ревом. Оглушенный топотом коней, потрясенный встречей с братом, он не двигался. Перед глазами был какой-то туман, и сердце стыло в холоде.
Очнулся Айдос, когда все стихло и лишь одинокий конь Мухамеджан-бека выстукивал копытами спокойную дробь: сотник возвращался после погони в Айдос-калу. Увидев бия, хивинец остановился.
– Вам плохо? – спросил он.
Подумалось бию, что сотник сочувствует ему, понимает, как тяжело поднять руку на брата. Но далек был от сочувствия бек. Он издевался над бием. И насмешка выдала его:
– Вы слабы, Айдос… А слабый может ли быть ханом? Если только у зайцев или овец…
40
Вернулся волк в свое логово зализывать раны. Стонал Туремурат-суфи:
– Оплошал мой ангел. Оплошал… – Не от боли стонал суфи. Досада жгла его сердце. – Великие дела задумали, а не свершились они.
Молчал пристыженный Бегис. Что тут скажешь, чем утешишь суфи? Отступили кунградцы, побежали как глупые трусливые овцы. А могли бы отбить атаку, рассеять хивинцев, порубить их.
Однако не за побег кунградцев осудил суфи своего первого сотника, а за малодушие. Сказал, осуждающе покачивая головой:
– Был рядом с Айдосом и не проткнул его копьем. Страшное обвинение высказал суфи: предал вроде
бы правителя Кунграда Бегис, сохранил жизнь его злейшему врагу. Надо было оправдаться, и ответил Бегис:
– Великий хан, я хотел полонить Айдоса и живым бросить к ногам вашим, чтобы целовал поганый полу халата светлейшего из светлых…
Не принял оправдания Бегиса суфи:
– Я скромен в своих желаниях, мой ангел. Прикосновения и мертвых губ к полам моего халата было бы достаточно.
Произнес это суфи скорбным голосом и на лице своем изобразил печаль: нелегко, мол, жить слуге бога, нелегко творить дело, угодное всевышнему, и совсем уж нелегко не находить поддержки у близких своих.
Озабоченный грустным исходом военных дел, суфи обратился за советом к богу. Сложил на коленях руки, закрыл глаза. И тут же оказался в царстве всевышнего. Бегис видел и не видел правителя. Вроде бы он находился рядом, и в то же время его не было.
Страшновато становилось Бегису в минуты общения правителя с небом. Затаив дыхание, он замирал, боясь чем-либо нарушить таинственный переход души в иной мир. Что там видит суфи? Что он слышит?
Возвращение суфи на землю тоже пугало Бегиса. «Найдет ли душа тело? – тревожно думал Бегис. – Найдет ли сердце обитель свою?» И когда находила душа место, где ей предназначено быть, и суфи открывал глаза, молодой бий успокаивался. «Слава аллаху! – шептал он. – Суфи снова с нами…»
Но надо ли было славить аллаха за возвращение правителя на землю? Приносил с собой суфи всегда новые испытания и мучения для Бегиса и его воинов. Вот и сейчас, вернувшись, правитель объявил:
– Ангел мой, всевышний повелевает не жалеть сил наших в борьбе с вероломным врагом. Он благословляет нас на подвиг во имя торжества святого дела. Город Айдоса не должен стоять в степи.
Новое нападение на Айдос-калу – вот что означали слова суфи. И повелевает совершить его сам бог. А Бегис раб бога, раб неба. Рабу и выполнять веление всевышнего.
И, как молитву, Бегис повторил слова суфи:
– Город Айдоса не должен стоять в степи. Не должен…
Лицо правителя посветлело: желание неба услышано, голосу всевышнего внял раб его.
Ты захватишь его, ангел мой. Ты изгонишь из Айдос-калы самого Айдоса, – стал диктовать суфи. – А когда изгонишь, отсечешь ему голову…
Безумным огнем загорелись глаза Бегиса. Он принимал слова суфи как слова бога. Несчастный! Душу его полонил лицемерный правитель и, полонив, творил с нею что хотел.
– Брошу мертвого к ногам вашим, великий хан, – дрожащим от волнения голосом произнес клятву Бегис.
– Нет, нет, – поднял предостерегающе руки суфи. – Слишком длинную дорогу придется пройти тебе для этого, ангел мой.
Таинственность сказанного еще больше взволновала молодого бия. Ему показалось, что суфи прощается с ним.
– Я пройду, какой бы длинной и долгой она ни была.
– Долгий путь, ангел мой, утомляет сердце, ноша становится тяжелой, мысли грустными. Надень голову Айдоса на высокий шест, а шест вбей посреди аула, чтобы все степняки видели конец изменника. Так поступили хивинцы с жителями аула Асана, так поступим мы с теми, кто ушел от нас.
– Значит, никогда он не преклонится перед вами? – с сожалением спросил Бегис.
– Он преклонится перед тобой, ангел мой. Ты ли не тень моя, не половина сердца моего?
– Смею ли верить в такое?
Все это слышал не раз молодой бий. Не раз призывал суфи стереть с лица земли город Айдоса. Не раз требовал смерти старшего бия, не раз именовал Бегиса тенью своей. И всегда слова казались новыми, и всегда заставляли Бегиса вздрагивать и плакать. И сейчас на глаза молодого бия набежали слезы.
– К чему призываете, то и сотворим, – сказал он, молитвенно сложив руки. – Куда поведете, туда и пойдем…
Суфи знал: слова молодого бия от сердца и каждое – клятва в верности. Он выслушал их со вниманием, хотя произносились они тоже не в первый раз, а, выслушав, поправил Бегиса:
– Куда ты поведешь…
Ослышался, что ли, молодой бий? Место свое суфи уступает ему – место хана. Колена Бегиса стали сгибаться, и он уже валился к ногам правителя, чтобы поцеловать полы его халата, но другие слова суфи остановили его:
– Этой ночью исчезну я, ангел мой. Но джигиты не должны знать, что правитель Кунграда покинул войско. Для них я тут, в этом шатре. Ясна ли тебе мысль моя, Бегис?
– Ясна, – не совсем уверенно отвечал Бегис.
Не понимал он: зачем покидает суфи войско и почему этой ночью? Щенком беспомощным и слепым почувствовал себя: куда идти, что делать? Оказывается, суфи был и головой его, и поводырем.
– Если ясна, – довольный тем, что запутал молодого бия, произнес суфи, – то готовь джигитов к последнему наступлению на Айдос-калу. Последнему, ангел мой, потому что за копытами ваших коней не останется и следа от проклятого богом селения.
– Как велите, хан мой! – упавшим голосом ответил Бегис.
– Не как велю я, а как велит бог, – поднял глаза к нему суфи. – Мы лишь рабы всевышнего.
– Как велит бог, – поправился Бегис.
«Он оставляет меня одного, – ужаснулся молодой бий. – Одного против Айдоса и хана хивинского».
В запасе у суфи всегда были утешительные слова, и он бросил их молодому бию, как милостыню:
– Айдос-кала падет тогда, когда падет Айдос. Запомни это, ангел мой. Еще раз вымани брата из города. И не промахнись!
«Но как? Как выманить еще раз Айдоса из города? – с немым вопросом уставился на суфи молодой бий. – Дважды в один и тот же капкан степной кот лапу не сует».
– Айдоса не выманить, он не поверит! – растерянно развел руками Бегис.
– Поверит. Он не так далеко смотрит, чтобы заметить руку, бросающую на него аркан.
– Аркан-то заметит?
– Аркан заметит, но он будет оплетен золотой нитью. А золото, ангел мой, кого не приманит?
Устал от загадок суфи Бегис и, чтобы избавиться от них поскорей, спросил:
– Чья это рука и кто оплетет аркан золотой нитью?
– Не ко мне, ангел мой, ты обратил свое любопытство. Спроси бога, он мудрее нас, рабов своих…
41
Пылает пожар в степи, грызутся бий, как волки, и нет, кажется, ничего важнее и страшнее этой грызни. Звенят день и ночь мечи, стонет, кричит, плачет степь.
Пощадить бы аллаху землю, погасить бы страсти человеческие, но небо равнодушно смотрит, как горит огонь междоусобицы, как мучаются степняки, и лишь отсчитывает дни, нанизывая их на цепочку времени.
Жизнь человеческая – тоже цепочка, только малая. И на нее тоже нанизываются дни. Лишнего дня не набросит небо, как бы ни молили его, как бы ни задабривали дарами.
Не набросило лишнего дня небо и на цепочку жизни Есенгельды, тестя Мыржыка. А ведь просил он бога продлить его путь в этом мире. Но в назначенный час явился Азраил, ангел смерти, и взял душу бедного Есенгельды.
Смерть старейшины рода – вот что способно остановить войну. Исстари предки, державшие в руках меч или копье, складывали оружие и шли хоронить старейшину, забыв о междоусобицах. Несли его тело, касаясь локтями друг друга.
Могла бы помирить смерть Есенгельды врагов, да, видно, не в тот час он умер, не в то время отдал богу душу. Опустили бий мечи и копья, сложили только на мгновения какие-то, чтобы решить, кого отправить в аул Есенгельды на похороны старейшины. Сами ехать не хотели. Боялись оставить зимовку без присмотра: недруг-то рядом, ты из аула, а он в твой аул.
Айдос послал на похороны Есенгельды жену свою Айшу, Туремурат-суфи – Айтмурата Краснолицего, Маман – брата жены. Орынбай никого не послал и сам не поехал. Из биев поспешил в аул Есенгельды один Мыржык. Да и то не поспешил бы, не будь Есенгельды тестем ему.
Вот так попрали бий обычаи племени, забыв то, что завещано было предками. Время жестокое пришло, огонь сжег доброту в сердцах степняков и лишь зло оставил.
Когда несли тело Есенгельды к степному кургану, Орынбай налетел со своей сотней на аул Мыржыка. Угнать скот хотел и угнал бы, не встреть его аульчане копьями да мечами, не подними Кумар на защиту селения мужчин и женщин. Был повешен у ее юрты железный обод, по нему ударила камнем Кумар, едва вдали показались всадники.
Повернул Орынбай назад и, возвращаясь, ругал женщин: «Конец степи, воины и жегде нарядились, косы отпустили!»
Налетала сотня Орынбая на разные аулы, грабила всех, но чаще всего наведывалась в Айдос-калу. Раненый бык манит зверя. Запах крови разносится по степи: и сбегаются отовсюду шакалы на пиршество. Сами повалить быка они не могут, его валит волк, а вот урвать от добычи шакалы способны. Кружат, повизгивают, пощелкивают алчно зубами, ожидая, когда насытится серый и можно будет вцепиться в бычий хребет. Живого еще растаскивают по кускам.
Раненым быком считал Айдоса разбойный Орынбай. Кружил возле аула старшего бия, вглядывался, принюхивался, не пахнет ли кровью.
Время от времени наведывался разбойный бий в камыши. Проверял, сидит ли там волк степи – правитель Кунграда. Подсчитывал глазами лазутчиков, много ли у него джигитов: не убавилось ли, не прибавилось ли? Что тридцать голов снесли хивинцы, знал – следил за стычкой у рощи. Не больно смело вели себя кунградцы. Могли потерять и пятьдесят голов. И все же кроме кун-градцев кто мог еще повалить этого быка Айдоса? Никто. Потому, думалось, Орынбаю, пусть стараются кунградцы, пусть морят голодом этого хана каракалпакского, а Орынбай подождет. Его время наступит. Надо лишь держаться около Айдос-калы, зорко следить за волком и быком.
Маман-бий тоже посылал к Кок-Узяку своих джигитов. Дознаться хотел: кто с кем воюет? Брат ли с братом или правитель с правителем? Если брат с братом, их помирить можно. Если хан с ханом – о мире не заикайся. Сообщали джигиты разное. По-разному судили люди. Одни говорили, что из– за ненависти младших к старшему идет борьба. Другие же, пробравшиеся в камыши и в Айдос-калу, склонны были винить в кровопролитии ханов. Говорили: «Не сам Бегис идет на Айдоса, а толкает его Туремурат-суфи».
Маман и сам считал, что виноваты во всем ханы. Но вот донесся до него слух, что покинул камыши правитель Куиграда, вышел вроде из войны, мира хочет; Бегис же, говорили, остался на берегу Кок-Узяка драться с Айдосом до конца.
Забеспокоился Маман. Не в ханах, выходит, дело, – в кровной вражде. Но как унять эту вражду? Самому поехать к Айдосу, убедить его помириться с Бегисом? Уговорить простить младшего брата за содеянное по глупости. Молодость ведь неразумна. Но послушает ли его старший бий? Поймут ли бескорыстность Маманова шага? Бии-то все ищут выгоду для себя, о покое степи мало думают. Со стороны бы кто дал совет Айдосу, тогда, пожалуй, старший бий задумался бы.
Решив так, оседлал коня Маман и поехал к казахам. Он и до того намеревался вместе с Мыржыком поклониться соседям, рассказать о своих бедах. Но Мыржык хоронил тестя, и теперь ехать надо было одному. Может, это и к лучшему было. Мог молодой бий горячностью своей насторожить соседей, а к чему настороженность в таком деле? Здесь спокойствие нужно, доверительность и доброта.
Далеко в степь казахскую не стал забираться Маман. Жил за Жанадарьей Седет-керей – известный бий Малого жуза, старейшина рода, к нему и свернул Маман. Невелик был ростом казахский бий, по пояс Маману всего лишь, лицом – дитя, сединой – старик. Да Ата-бий, как называли главу рода казахи, и был стариком. Годы свои не считал, но набежало их, наверное, около ста. Прежде, в молодости, высоким и сильным был бий, время высушило его, рост поубавило, но не поубавило время мудрости, памяти не отняло. Умнейшим считался в казахской степи Ата-бий. А ум не бесценное ли богатство, не россыпь ли золотая? За зернышками золотыми и приходили к Ата-бию степняки.
Старик встретил Мамана как друга. А другу откажешь ли в помощи? Подумав, решил Ата-бий:
– Поедем, Маман, к вашему Айдосу. Разбудим словом доброту его сердца. Братство не в доброте ли?
Усадили старика на одногорбого верблюда.
Сын Ата-бия, Айтуган-батыр, оседлал чалого скакуна, крупного, сильного, другой бы не понес пятипудово-го джигита, взял за повод верблюда.
– Маман, – сказал Ата-бий, – ты знаешь, где стоит Айдос-када, показывай дорогу. И не ошибись.
Когда-то Ата-бий видел на празднестве Айдоса, молодого, красивого, могучего. Как молодой турангиль, расправивший ветви, поднимался ввысь сын Султан-гельды. И светлую дорогу нарек ему казахский бий. Великую дорогу.
«Споткнулся, что ли, Айдос или свернул с верного пути? – думал Ата-бий, покачиваясь на своем одногорбом верблюде. – А если свернул, заметил ли ошибку? Понял ли, что идет не той тропой, что прежде?»
Издали и трудное кажется легким, черное в дымке дня светлеет. К простому подготовил себя Ата-бий. А когда приблизился, не увидел простого, увидел сложное. Черное увидел вместо светлого.
Стена окружала Айдос-калу. По стене ходили нукеры, сверкали на солнце их мечи.
Остановил своего скакуна Айтуган-батыр. За скакуном остановился и одногорбый верблюд.
– В город нас не пустят, – сказал Маман. – Нукеры стреляют во всякого, идущего к воротам.
– Мы не воины, мы идем с миром, – ответил Ата-бий. Он вынул из– за пазухи два белых платка и подал их Маману и Айтуган-батыру. – Поднимите выше, пусть видят нукеры доброту наших намерений.
Белый цвет испокон веков служил людям защитой. Послужил защитой и сейчас. Не вспыхнул огонь, не раздались выстрелы на городской стене, хотя нукеры и держали ружья наготове и приказано им было не подпускать чужих менее чем на сто шагов.
Навстречу казахскому бию выехали из ворот два всадника.
– Кто вы и что вам нужно? – спросил первый всадник, приблизившись к путникам. Это был Доспан, и узнал он Мамана! Но, по правилам войны, не должен был признаться в этом.
Маман-бий обиделся и сказал недовольно:
– Сынок, открой глаза, если не можешь открыть сердце. Мы доброжелатели бия твоего, и имя наше ему известно.
Смутился Доспан. Верно ведь, известно имя «русского бия», и глупо прикидываться слепым и беспамятным.
– Бий-ага, я знаю вас, – стал оправдываться стремянный. – Знаю и за честь считаю говорить с вами. Но Мухамеджан-бек вас не знает, и ему вы должны дать ответ!
– Нам не нужен твой Мухамеджан-бек! – бросил со своего верблюда старик. – Нам нужен Айдос, старший бий каракалпаков. С ним хочет говорить отец – бий казахов, – добавил Маман.
Доспан повернул коня и поскакал в аул, именуемый теперь городом. Второй всадник остался стеречь путников.
Немного времени требовалось на то, чтобы доскакать Доспану до юрты Айдоса, передать ему просьбу казахского бия и вместе со старшим бием вернуться назад. Тропа-то с версту, не больше, хороший конь одолеет ее за мгновение. А ждали гости час целый. Успел за это время Ата-бий два раза уснуть и два раза проснуться, Маман-бий – переседлать коня своего, а Айтуган-батыр – накормить верблюда и сам поесть. На дастархан в Айдос-кале он не рассчитывал. Да и можно ли было рассчитывать на дастархан, когда и в город-то путников не хотели пускать.
Переседлывая коня, Маман подумал, что нелегко, видно, старшему бию выйти из собственной юрты. Держит его хивинский бек в городе, как вола в загоне, без пастуха на волю не выпускает, а если и выпустит одного, то только на длинном аркане.
Наконец Айдос и Доспан выехали за стены города. К казахскому бию, однако, близко не подъехали. В десяти шагах от бия остановил своего коня Айдос и произнес приветствие, принятое у степняков:
– Салом алейкум, отец!
– Ваалейкум ассалом, сынок! – ответил бий. Если б не видел Айдос, как открывается рот старика, не поверил бы, что это им произнесены слова, – так громко и так бодро они прозвучали. Велик бог, вложивший могучую силу в крошечное существо, похожее на дитя, убеленное сединами.
– С чем пожаловали, отец? – спросил Айдос казахского бия. К Маману и Айтуган-батыру не повернул головы, будто их не было и кони их не стояли на земле Айдоса.
– Пожаловали с намерением узнать, нужна ли наша помощь старшему бию каракалпаков, – ответил Ата-бий. – Время-то неспокойное, злые ветры летят над степью.
Посмотрел на старика Айдос, посмотрел на Мамана и Айтугана: что замыслили, чью стрелу несут в колчане?
– Ведомо ли отцу-бию, какие ветры летят на Айдос-калу? – спросил Айдос.
– С Кок-Узяка, сын мой. Брат твой Бегис поднял меч вражды и ненависти.
– Не ветер это, отец, ветерок. Ветер истинный летит из Кунграда, из змеиного логова.
– Из Кунграда?! – засомневался старик. – Шепчут степные тропы: запахнуты ворота Кунграда, укрылся за ними суфи и молитву предпочел войне.
Слышал этот шепот Айдос, доносили ему лазутчики, что ушел из камышей Туремурат-суфи, да не поверил старший бий.
– Если и ушел, если и укрылся за стенами Кунграда, – рассудил Айдос, – то не ради молитвы. Не может суфи молитву предпочесть войне. Война – молитва Туремурата-суфи. Бог-то его – коварство.
Старичок на одногорбом верблюде оценил мудрость Айдоса: далеко видел старший бий каракалпаков.
– В твоих словах истина, сын мой. Но и то истина, что Айдос-кале угрожают мечи Бегиса. Суфи далеко, Бегис близко, и мечи ваши скрещены. Разведите их, опустите руки – мир и тишина наступят в степи.
Погрустнел Айдос. Невозможного требовал казахский бий. Хотел развязать один узел, а узлов была тысяча.
– Не наши мечи в наших руках, отец, – сказал старший бий. – Бросим их – поднимут другие.
– Поднимут не поднимут, кто знает… Ты все же брось, сын мой. Смирение угодно богу.
Старичок уже не требовал, просил. И голос его стал тихим и душевным. Должен был откликнуться на него Айдос. Тишина кому не дорога! А не откликнулся.
– Бросить чужой меч, отец, – предать того, кто дал его тебе! – воскликнул Айдос. – Достойно ли это степняка? Достойно ли это бия? Сына, предавшего отца, изгоняют из аула. Где преклоню я голову, изгнанный с родной земли, отец?
Поразился старичок. Узел-то не развязывался. Попробовал разрубить его:
– За Жанадарьей преклонишь голову, сын мой. Там братья твои, степняки.
Зря замахнулся Ата-бий. Разрубить не разрубил узел, а Айдоса ранил. Сердце его закричало от боли.
– На чужой земле?! – От гнева готов был сбросить с верблюда старика Айдос. – Не помочь мне пришли вы, а погубить меня! Дело мое великое похоронить у этого холма! Побойтесь всевышнего, отец! – крикнул он.
Не пуглив был старик. Что пугаться в сто лет, когда на небе уже видишь себя. Но гневный крик Айдоса напугал его. Напугал и Маман-бия, и богатыря Айтугана, и верблюда одногорбого напугал. Тот, не ожидая понукания, повернул прочь от Айдос-калы и зашагал торопливо в степь. Кони пошли следом.
– Нет, нет, не угасишь пламени, – сказал старик. – На пепле только стихнет оно. А пепел – это смерть.
42
Отнесли к степному кургану тело Есенгельды, положили в землю, насыпали холмик, придавили камнем. Не стало еще одного бия. Ушел в иной мир давний недруг Айдоса. И зло должно было уйти вместе с ним. А не ушло. Осталось зло в ауле вероломного Есенгельды. Упало, как зерно джугары, в землю, проросло и стало набирать силу.
Не все дети наследуют нрав отца, не к каждому переходит частица души его. Кумар ничего не взяла вроде бы от родителя, а сын же, Елгельды, повторил отца. Не во всем, правда, все перенять невозможно, слишком большим был хурджун грехов Есенгельды. Но кое-что малое пришлось ему впору. И главным в этом малом оказалось тщеславие. Юный Елгельды возмечтал стать, как и отец, мехремом – советником хана. Ханский двор манил его, и, слушая рассказы отца о пиршествах, приемах знатных гостей во дворце, он мысленно уже видел себя, нарядно одетого, в свите правителя. Отцовский халат не раз оказывался на узких плечах юного Елгельды. Чем старше он становился, тем чаще превращался в придворного. И игра эта не надоедала юноше. Она была его любимой игрой.
Пока Есенгельды ходил в мехремах хивинских, всем хивинским жил и сын его. Идеалом мудрости и справедливости считался властитель Хорезма Абдулгазихан. И не было желания более высокого, чем желание увидеть хана, тронуть подол его золототканого халата. Не вечным оказался, однако, Абдулгазихан. Пришел его последний день – обезглавили хана. И, обезглавив хана, обезглавили как бы его советников. Лишился своего сана и Есенгельды.
Обида поселилась в сердце бия. Несправедливым посчитал он решение людей изгнать его из дворца. Возможно, и было это несправедливым – очень преданно служил Хиве Есенгельды, неутомимым волом был, псом надежным. Обида сродни ненависти. Чем восхищался прежде бий, то стал охаивать; что поднимал к небу, то кидал в пропасть. Меркла звезда Хивы для него, быстро меркла. Но не мог, однако, жить Есенгельды без света звезд. И не только он. Сын тоже занемог печалью, горечью унижения занемог. Бесцельной начала казаться ему собственная жизнь. Спасая себя, спасая сына, принялся искать другую звезду Есенгельды. Взор его обратился к могущественной Бухаре, средоточию святости и мудрости Востока. Стал восхвалять Есенгельды эмира, восхищаться его двором, его визирями. Угасшие было глаза сына снова вспыхнули огнем надежды. Снова начал он свою игру и мысленно набрасывал на свои плечи парчовый халат верховного визиря.
