Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)
– Кто не велел? – спросил Айдос.
– Кутлымурат-инах.
Друг Айдоса, самый добрый и самый справедливый человек в ханстве, отвернулся от бия каракалпаков.
Если существует на свете вода неблагодарности, то выпил полную чашу ее в тот день и Айдос. Выпил и решил, что хоть и горькая, но все же это единственная чаша. Напрасно, однако, так решил. Приготовили во дворце для Айдоса этой воды сотни чаш.
Что нужно вам, Айдос? – спросил на другое утро Кутлымурат-инах, открывая перед измученным бием ворота дворца.
Если бы инах спросил, жив ли еще Айдос, бьется ли еще его сердце, мог бы ответить старший бий. А вот на вопрос, что нужно, знал ответ лишь хан.
– Проводите меня к правителю! – попросил Айдос.
– Награды хотите? – понял инах.
– Справедливости хочу, – произнес с болью душевной Айдос.
– Стыдитесь, бий! Разве Хива несправедлива к вам? – изобразил недоумение инах.
– Это я узнаю от самого хана. Ведите к нему, великий инах.
Повел инах бия к хану. И хоть рядом были покои Мухаммед Рахима, шли они к ним долго. И еще дольше ждали, когда появится в датхане – дворцовой приемной – сам правитель.
– Будьте скромны, бий! – предупредил Айдоса инах. – Не требуйте невозможного.
– Мои желания скромны, – заверил инаха бий. Хан, как только вошел, сразу спросил старшего бия:
– Каким ветром занесло вас в Хиву, Айдос?
– Счастливым ветром, – ответил бий. – Каракалпаки переселились на землю Хорезма.
– Это известно мне, – кивнул хан. И кивнул равнодушно, будто не о великом событии сообщили ему, а о пустяке, не заслуживающем внимания. – Что еще?
Удивился Айдос: что еще нужно хану? Небо опустить на землю или Аму повернуть вспять?
– Мирные дымы поднимаются над аулами, – сказал бий.
– Что еще?
Больше ничего не было у Айдоса. Все, что имел, отдал хану, даже то, что не отдают: народ свой, судьбу его, его надежду.
Измученный долгой тернистой дорогой к власти, истерзанный сомнениями, стоял он перед ханом и моляще смотрел на него. Жалок был в эту минуту Айдос и сострадания заслуживал. Сострадание, видно, и заставило инаха вступиться за несчастного степняка.
– Великий хан! – сказал он. – Айдос-бий просит награду. Своей преданностью Хиве он заслужил ее.
– Награду?! – Хан задумался. – Разве любовь наша к его народу не является наградой? Уничтожение давнего врага бия Туремурата-суфи – не проявление ли заботы нашей о покое Айдоса? Какая награда может быть выше?
– Да, – закивал инах. – Не существует награды выше! Но у гостя нашего скромные желания. – Инах кинул взгляд на ветхую одежду старшего бия.
– А-а?! – догадался хан. – Наденьте на плечи гостя богатый халат…
– Нет! – запротестовал обиженный Айдос. – Нет! – Он повалился к ногам хана и, хватая руками его сапоги, стал целовать их. – Ханство! – шептал он. – Ханство каракалпакское подари, великий правитель!
Инах попытался усовестить бия:
– Не требуйте невозможного, Айдос!
Глух был старший бий. Ничьи увещевания, ничьи предостережения не принимал он. Слов хана ждал. Требовал их – добрых слов.
Но не оказалось у хана добрых слов для Айдоса. Брезгливо отстранясь от степняка, он сказал:
– Хорезму незачем иметь два ханства, как нет надобности народу нашему иметь двух ханов.
Не поверил услышанному Айдос.
– Нет надобности? – переспросил он.
– Нет надобности, – повторил хан. Стон отчаяния вырвался из уст бия:
– Несправедливо, великий хан! Гневом засверкали глаза правителя.
– Ты смеешь порицать спасителя своего народа? Прочь, неблагодарный! – И хан отшвырнул ногой все еще тянувшиеся к нему руки бия. – Прочь!
Слезы хлынули из глаз бия. Уткнув лицо в ковер, он пополз вслед за уходящим ханом. Своды дворца оглушил истошный крик:
– Смерти прошу, великий хан! Смерти!
По весенней степи, печально поскрипывая колесами, двигалась арба.
Покрытый белым шелком, как саваном, лежал на ней Айдос. Недвижимый, умиротворенный.
Жизнь еще не покинула его, но смерть была уже рядом и поглядывала вожделенно на белый шелк покрывала.
Впереди арбы ехал Доспан, за арбой шел, уныло опустив голову, верный конь бия.
Не день катилась по весенней степи арба. Возница сворачивал то в один, то в другой аул, чтобы степняки простились со своим старшим бием и чтобы старший бий простился с ними. Проехала арба и через аул Орынбая, и через аул Кабула, и через аул Ещан-бия… Люди рода мангыт ненавидели Айдоса, люди рода кунград любили его. Люди рода кенегес не знали, любить ли им старшего бия или ненавидеть…
Не видел степняков Айдос, потому не ведал, что на их лицах – печаль или радость, голоса же слышал, и слово каждое отдавалось в сердце то отчаянием, то надеждой.
Орынбай сказал:
– Не любил ровной степи Айдос, только высокие холмы. А с высокого холма падая, расшибешься насмерть. Высоким был последний холм старшего бия.
Кабул сказал:
– Насмерть ли расшибся Айдос-бий? Сердце-то его каменное, мечом не расколешь, копьем не проткнешь, слезой человечьей не сожжешь. Вечное сердце у Айдоса.
Ещан-бий ничего не сказал. Только поклонился Айдосу как хану и как хану поцеловал подол его халата, свисавший с арбы.
Маману надо было тоже что-то сказать, да не было на пути аула «русского бия». Не захотел переселиться Маман на землю Хивы, лишен был ханом власти бия и остался на Жанадарье простым степняком. Но если бы проехала арба Айдоса через аул «русского бия», то вышел бы он навстречу старшему бию и сказал бы: «К великой цели шел Айдос, но тропу избрал неверную. Увела она его от аулов друзей, привела к аулам врагов. Враги-то и накинули на Айдоса саван смерти…»
Слышал все это Айдос или не слышал, неведомо. Белый шелк скрыл от людей тайну бия. Сердце его билось под саваном, и билось долго. Не могло оно остановиться, пока везли бия по степи. А степь бесконечна, как бесконечна сама жизнь…
52
Та весна миновала. Пролетели теплые ветры, отшумели дождж, отцвели травы. Быстро отцвели. Что рано приходит в степь, то рано и покидает ее. Не заметили степняки цветения трав, да и было ли оно? Зной, все иссушающий, испепелил землю, былинки зеленой не оставил.
Не иссушил зной лишь слезы степняков. Слишком обильными были они, безутешными. Горе – оно, кроме слез, не родит ничего.
Как перекочевали степняки на новые земли, так и породнились с бедами. То черный песок засыпал поля, то мор косил стадо. Летом жгло нестерпимое солнце, зимой леденил нестерпимый холод.
Кляли степняки ту весну, кляли Айдоса. Смерти ему желали.
Смерти желал себе и сам Айдос. Звал ее. А та рядом была, а в юрту его не входила. Серая сова, что, по народным приметам, приносит дому степняка несчастье, прилетела из тугаев и села на жердь загона, того загона, где когда-то стоял бык счастья и богатства, а теперь был привязан конь бия. Могла бы сесть и на крышу юрты, а не поторопилась это сделать. Не истекло, значит, время, отпущенное старшему бию. Не окончился путь его в этом неприютном мире.
Говорят же: нет страшней наказания, чем продление жизни обреченному на смерть. Наказала судьба Айдоса. Лежа под саваном, считал он свои последние минуты. Считал, а конца им не было. Молился восходам и закатам, прощался с ними, думал, что не вернутся они, а возвращались восходы и закаты. Да что восходы и закаты! Весны уходили и возвращались, зимы уходили и возвращались.
Айдос не умирал.
Однажды Доспан, который все еще служил бию, вошел к нему в юрту и сказал:
– Пришло время перемен, мой бий. В Хиве новый правитель – Аллакули-хан.
Удивиться надо было бы Айдосу: перемены в Хиве ведут к переменам и в степи, каракалпакские аулы принадлежат теперь Хорезму. А не удивился бий. Сказал устало:
– Лежащему в могиле все равно, кто бросит на него последний ком земли – Мухаммед Рахим-хан или Аллакули-хан. И у того, и у другого рука тяжелая.
– Мертвому, верно, все равно, – ответил Доспан, – А мы живые, мой бий.
– Ты живой, сынок. Я – мертв. Бренное тело мое еще среди людей, а душа давно в другом мире.
– Нет, дедушка-бий, душа ваша с нами.
– С вами… Задержалась, значит, потому и клянут меня степняки. Вина моя перед ними великая…
– Не ваша вина – Мухаммед Рахим-хана… – Доспан приблизился к своему хозяину и произнес для него лишь предназначенное:-Вспомнит новый хан о вас, вспомнит о несчастных каракалпаках…
Отшатнулся от помощника своего Айдос:
– Лучше бы не вспоминал. Когда мясник вспоминает об овце, он принимается точить свой нож…
Не о себе подумал, сказав это, Айдос. О степняках подумал: на них проверяли ханы остроту своего ножа, их приносили первыми в жертву правители.
– Разве у каждого хана нож? – спросил Доспан. У каждого, сын мой, – ответил бий.
Не поверил Доспан. «А как же дедушка-бий? – зародилось в нем сомнение. – Он тоже собирался быть ханом. Халат ханский надевал. Нож-то где был? Хана ведь без ножа не бывает. И тут пришла на память казнь степняка в одном из дальних аулов. Отрезал старший бий собственным ножом уши аульчанина, пытавшегося бежать к Туремурату-суфи. «Да, ханы редко держат нож за голенищем, – понял стремянный. – В ходу нож ханский. Слава небу, что не стал ханом дедушка-бий!»
Поблагодарил мысленно Доспан бога за то, что не сделал тот дедушку-бия ханом. Но вслух этого не произнес. Знал желание своего хозяина стать ханом. Великое желание. А о переменах в Хорезме все же сказал: Черное ли, белое ли, а подарит степнякам Аллакули-хан.
– Подарит, – согласился Айдос.
Не сомневался старший бий, что наступит время перемен, но ждать их не хотел. Пусть без него все произойдет. Надо только напутствовать тех, кто встретит эти перемены.
В тот же день Айдос послал своего помощника в Хиву, чтобы тот привез в Айдос-калу сыновей Рзу и Туре, которые учились богословию в медресе.
– Пусть поторопятся дети мои, – сказал Айдос. – Я должен проститься с ними.
Торопились ли домой Рза и Туре – неизвестно, но Доспан торопился, и через несколько дней сыновья старшего бия предстали перед отцом. Ты звал нас, отец?
– Да, всевышний благословил меня на этот поступок. Если вы прервали учение, в новолуние вернетесь назад. Если завершили, останетесь в Айдос-кале.
– Мы не прервали и не завершили учение, – ответил старший из сыновей, Рза.~ Священная Хива была прежде защищена высокими стенами порядка от ветров недовольства и сомнения. Теперь стены эти разрушились, и ветры недовольства гуляют в городе. Проникли эти ветры в медресе. Карающая рука правителя простерлась к дому святости. Ты вовремя позвал нас, отец!
– Слава всевышнему, вы останетесь в родном ауле! – Айдос усадил сыновей на курпачи и обратился к ним с напутственной речью:– Рза, сын мой, у тебя семья, и ты знаешь, что долг старшего защищать ее. У тебя, Туре, нет еще семьи, но есть близкие, и они тоже нуждаются в защите.
– Отец, вы говорите о защите… – удивился старший Рза. – Разве идет война и враг близок?
– Войны нет, Рза, – ответил бий. – Но если стены порядка в Хиве разрушены и ветры сомнения и недовольства хозяйничают в городе, долго ли им перенестись в нашу степь? Время перемен наступило, а каким цветом будет окрашено это время, кто знает… Не черным ли?
Чтобы защищать, надо знать, кто враг твой, – сказал младший Туре. Ему не нравились слова отца о войне. Слишком много было пролито крови в степи, отдохнуть бы надо степнякам от страданий.
– Враг наш один, сынок, – заметил Айдос. – Но лиц у него много. Не дай обмануть себя: не по ушам, а по зубам определяй врага. К нашему горлу всегда тянутся зубы.
Трудна наука войны, еще трудней наука распознавания врага. Недоступна она юному сердцу, доброму, чистому.
Знал это Айдос, потому заговорил о добре и любви, а не о зле и ненависти.
– В очагах степняков горит огонь наших предков. Не дайте недругам погасить его. Это святой огонь.
Склонив головы, выслушали сыновья напутствие отца. Впереди не было у них дороги, никуда не посылал их родитель, но ведь и жизнь тоже дорога, и пройти ее придется одним. Стар, немощен отец, ни в попутчики, ни в поводыри не годится.
Грустно стало Рзе и Туре. Всегда сильным был отец, и сила его, казалось, не иссякнет. А вот иссякла.
– Огонь предков полой халата не заслонишь от злого ветра, – сказал Рза. – Ветер и халат унесет, и очаг опрокинет.
– И словом его, даже божьим, не остановишь, – добавил Туре.
– Да, словом не остановишь бурю, – согласился Айдос. – Нужен меч.
Он посмотрел на сыновей: по руке ли им оружие? Могут ли стать воинами? Рослыми были оба сына – в отца. Силой бог тоже не обидел. И умом, должно быть, наградил щедро.
Но что два воина против сотни? Против сотни нужна сотня. И Айдос мысленно представил себе сыновей своих соседей – ближних и дальних. Показалось ему, что и они рослые и сильные. И что бог не обидел их умом и смелостью.
– Нужен меч, – повторил Айдос. – Нужны руки, которые вынут его из ножен и занесут над головой врага.
Глянули на свои руки Рза и Туре. Большими и крепкими были они, но не держали никогда меча. Испытать бы!
Об испытании подумал и Айдос и сказал сыновьям:
– Пусть соберутся юные степняки в Айдос-кале, пусть померятся силой, ловкостью и сообразительностью. Пусть покажут, способны ли защитить от врага очаг своих предков.
Рза тут же назвал день испытаний:
– Осенний праздник пастухов.
– Нет, – возразил Айдос. – До праздника пастухов далеко. Время же, отпущенное мне, коротко, а я хотел бы видеть состязание и убедиться, что есть руки, способные поднять меч над головой врага. Сзывай юношей к началу третьего новолуния!
То ли чувствовал близкий конец пути своего Айдос, то ли знал, сколько отпущено небом дней ему. И назвал начало третьего новолуния, почти угадал время прощания с миром.
Не один Айдос торопил этот роковой день, сама судьба торопила его.
Прискакал из соседнего аула Доспан, принес весть страшную:
– Черные дни настали, мой бий! Аллакули-хан назначил каракалпакам налог в двадцать тысяч золотых. Если и жен продадим, не расплатимся.
– Или мало ему показалось двух тысяч, что собрали степняки этой весной? – удивился Айдос. – Палками выбивали из аульчан каждый золотой.
– Палки и привезли с собой хивинские сборщики налогов. А у главного сборщика еще плеть со свинцовой бляхой и соль. Упрямцам подрежет пятки и засыплет солью… Не только деньги – душу отдадут сборщику.
– Ойбой! – схватился за голову Айдос. – Не переполнилась бы чаша терпения…
– Не переполнится, – успокоил бия Доспан. – Бездонная эта чаша…
Напрасно посчитал бездонной чашу терпения народного Доспан. Быстро она переполнилась. Всего лишь три новолуния потребовалось для этого. Где сборщики? – спросил Айдос.
– Разбрелись по степи, – ответил Доспан. – Главный – в ауле Орынбая. Советуется, с какого рода начинать сбор золотых.
– С рода мангыт и начинать надо! – сразу определил Айдос. – Орынбай во время войны с Туремуратом-суфи хорошо пограбил аулы. Он всю степь может выкупить.
– А Орынбай на род кунграда натравливает главного сборщика, – открыл Доспан тайну сговора хивинца с бием мангытов. – Говорит, Мухаммед Рахим взамен ханства каракалпакского дал вам, дедушка-бий, десять тысяч тилля и вы закопали золото под стенами Айдос-калы.
Покой и умиротворение, которые давно царили в сердце Айдоса, при этих словах стремянного покинули его. Вспылил неожиданно бий.
– Лживый шакал! – бросил он черное слово в адрес Орынбая. – Десять тысяч плетей получили мы, а не десять тысяч тилля. И не золото закопали мы под стенами Айдос-калы, а надежды свои, веру свою в справедливость правителей. Пусть откопают и возьмут себе как налог с каракалпаков. – Произнеся все это, Айдос тут же погасил свой гнев и умиротворенно, как прежде, добавил: – Много еще скажут об Айдосе, сыне Султан-гельды. Даст бог, не услышу я этого, как не услышу слез и стонов степи, истязаемой хивинскими нукерами…
На сей раз не угадал старший бий предначертаний всевышнего. Услышал стоны и слезы степи. Перед самым прощанием с этим миром услышал. Однако отдать себя слепой судьбе все же не захотел. Кто знает, как она распорядится, назло Айдосу задержит ангела смерти. И старший бий поторопил сыновей и стремянного:
– Состязание юношей приблизим. Сзывайте джигитов ко второму новолунию!
Доспан, услышавший о состязании юношей, покачал печально головой:
– Дедушка-бий, а ведь и мой сын мог показать свою силу и ловкость. К новолунию ему исполнилось бы семнадцать.
Потемнело лицо Айдоса. О беспредельности зла человеческого напомнил ему стремянный. Двухлетнему сыну Доспана кто-то перерезал горло, когда тот играл у тугаев. Люди считали, что сделал это Омар, мстя Пер-шигуль за измену. Но только считали. Не увидели на его руках крови младенца. А если не увидели, значит, и не смогли наказать. Айдос видел. Смолчал, однако. Не хотел, чтобы кровная месть унесла десятки жизней, стала несчастьем всего рода. Теперь пожалел, что смолчал. Злодеяние, совершенное Омаром, легло пятном на аульчан. В каждом мог Доспан подозревать убийцу, всех ненавидел и всех проклинал. Першигуль, убитая горем, обезумела. Нужно ли было, сберегая честь рода, обрекать на вечные мучения добрых, ни в чем не повинных людей?
«Мудро ли поступил я, распорядившись чужой судьбой? Имел ли право на это? – спросил себя Айдос. – Не имел права. За десять лет не изменишь то, что предки не смогли изменить за тысячу лет…»
– Покажет и твой сын силу и ловкость, – сказал старший бий, виновато глянув на Доспана. – Любой сын степи – твой сын.
Не слишком просто ответил Айдос стремянному. Но понял Доспан, что разделяет хозяин его горе и пытается утешить, и кивком поблагодарил за это бия. Принять же чужое дитя за свое не мог, не получалась у Доспана замена. Хороши были юноши вокруг, да ни один не походил на его сына.
Торопиться, однако, надо, – сказал Айдос. – Ко второму новолунию, все юноши должны прибыть в Айдос-калу на состязание.
Наступило второе новолуние.
Как известно, две недели луна показывает миру свое лицо, две недели прячет его. И вот, пока она прятала лицо и ночи в степи были темными, со всех аулов потянулись в Айдос-калу юноши. Кто на коне, кто на осле, кто на верблюде. Хотелось молодым показать силу свою, ловкость свою, сообразительностью отличиться. Потому спешили, чтобы золотистый серп луны, только что народившийся, увидеть уже в Айдос-кале.
Торопились в аул старшего бия и пожилые степняки. Мериться силой и ловкостью с юными не собирались, но посмотреть на сильных и ловких было интересно каждому. Да и не всегда эти юные были чужими: кто вез на состязания брата, кто сына, кто внука. Маман, теперь уже не бий и не старейшина рода, сопровождал юного Нурлыбека, сына Атабек-палвана, погибшего вместе с кузнецом Никифором в русских лесах, сражаясь вместе с партизанами против французов. Нурлыбек был Маману вроде внука или даже правнука: к новолунию бывшему бию стукнуло восемьдесят четыре. Судьба могла подарить ему правнуков, но не подарила даже сына, и Маман доживал свой век, заботясь о сыновьях и внуках соседей. Особенно внимателен был к сироте Нурлыбеку, все отдавал юноше, хотя отдавать-то было уже нечего – разорил хан жанадарьинский аул, поджег юрты, угнал скот. Пепел лишь оставил Маману. А из пепла возрождается лишь сказочная птица. Человек же умирает на пепле. Теплилась едва жизнь Мамана. Сед был, как аист, сух, как осенний тростник, слаб, как заезженный конь. Из аула не выбирался давно. Впервые за несколько лет сел в седло, чтобы юного Нурлыбека проводить до Айдос-калы, самого же Мамана сопровождал Яков, сын Никифора, тридцатилетний богатырь, только что вернувшийся из России в родные места и принесший с опозданием великим печальную весть о гибели посланцев степи.
Маману хотелось и Нурлыбека показать, и самому кое-что увидеть, – степь-то небось изменилась за столько лет! Аулы стоят близко друг к другу как деревья в роще. Прежде едешь и день, и два – и дымка не увидишь. Теперь не успеешь от первого аула отъехать, как перед глазами второй. Собрал хан каракалпаков, сцепил аул с аулом, юрту с юртой – гнездо большое. В стороне лишь один аул Айдос-кала – край земли хорезмской, за ним бесконечная вольная степь.
Айдос, говорят, тоже изменился. Так изменился, что и не узнать. Вот и захотелось Маману посмотреть, каким же стал старший бий. С этим желанием и подался в дорогу за день до новолуния. Пока соберется молодежь, Маман успеет поговорить с Айдосом, сумеет разгадать, что в душе старшего бия.
Изменился сильно старший бий. Когда подъехал к белой юрте Маман, его встретил немощный старик, седой весь, сутулый, с глазами, полными неизбывной печали.
– Айдос, ты? – протянул к нему руки Маман.
– Я, отец.
Отцом назвал Мамана старший бий, хотя по виду они были ровесниками.
– Собрал силы, приехал к тебе, Айдос, чтобы увидеть молодую степь, – объяснил свое появление в ауле старшего бия Маман. – На кого похожи юные степняки: на нас или на тех, кто будет после нас?
– Худо, если на нас, – ответил Айдос. – Мы-то не смогли ничего сделать для своего народа. Пусть походят на тех, кто будет после нас, и сделают то, что не смогли сделать их отцы.
– Наверное, ты прав, Айдос… – согласился Маман. Но для успокоения хозяина согласился. Ему-то совсем другого хотелось. И это другое высказал, когда сошел с коня и оказался в просторной юрте бия. – Наши внуки и правнуки будут другими, это истина. Но иным ли будет дело, которому они станут служить?
Понял Айдос, о чем думает гость, говоря о деле. Великий предок все еще не умер для Мамана, все еще бредит он русским ханством. Бедный Маман!
– Дело нашего народа – вольная степь. Своя земля, свой аул, свой бий.
– И свой хан, – досказал за хозяина Маман. Смутился Айдос. Конечно, свой хан. Об этом он мечтал всю жизнь. Этого добивался. И с этим уходит из мира.
– Да, свой хан.
Маман с горечью подумал: вот пришли они с Айдосом к последнему колодцу в пустыне. Утолят жажду перед концом своим. Дальше – смертная тропа. Всегда считал Маман, что смертная тропа – одна для всех. А оказалось, не одна. У Айдоса своя, у него, Мамана, – своя. Старший бий уйдет тропою хана, Маман – тропою безвестных степняков. И никогда, никогда они не встретятся, даже в том мире.
– Вот я привел двух юношей, – сказал Маман, показывая на Нурлыбека и Якова. – Один примет участие в состязании, объявленном тобой, Айдос. Ему семнадцать лет, и он сын Атабек-палвана, знатного степняка, отдавшего жизнь тому делу, которое завещали нам предки. Второй сын – кузнеца Никифора, тоже отдавшего жизнь делу наших предков.
– Русский? – понял Айдос.
Каракалпак, – ответил Маман. – Я усыновил его. Он родился на нашей земле и знает наш язык, как свой родной. Он женится на каракалпачке и навсегда останется среди нас. Но не пугайся, Айдос. Яков не примет участие в состязании, хотя силен и смел, как богатырь. Ему тридцать лет. Ты же установил предел – семнадцать лет. Будь по-твоему, Айдос. Народ тогда силен, когда он молод. Молодость степи мы и увидим завтра и узнаем, какое дело ей по плечу.
Айдос выслушал Мамана и поразился смелости старика. Убежденности его поразился: не согнула его беда, не погасила огня души Мамана. Верил, должно быть, старик в то, что говорил. «А в чем его вера? – подумал старший бий. – Кому он молится? Бог-то у нас один. Почему же Маману он дает силы, а мне нет? Почему в его сердце горит огонь надежды, а в моем – погас? Значит, Маман живет, а я умираю?»
– Увидим молодость степи, – повторил Айдос слова гостя и добавил свои:– И простимся с ней.
Он для того и сзывал юношей, чтобы проститься. Однако это была лишь мысль, печальная, но мысль. Когда же высказал ее сейчас Маману, то почувствовал себя, верно, уходящим. И не только грустно стало ему – боль охватила душу. Ком тугой подкатился к горлу.
– Зачем же прощаться? – спросил Маман.
– Время подошло…
В ту ночь засветился на небе тонкий, как нить золотая, новый месяц. Засветился в сумерках еще и уплыл вместе с ранними звездами на край степи. Пришло второе новолуние.
Утром начались состязания юношей.
Много молодых людей съехались в Айдос-калу. И всем им предстояло помериться силой и ловкостью. На зеленой траве, в окружении знатоков, встретились борцы. В семнадцать лет сила невелика. Еще не раздались в плечах юноши, еще не налились их руки мускулами. Да и рост не тот, что у настоящих палванов. Потому петушками задиристыми ходили по кругу юноши, наскакивали друг на друга, хватали за пояса, но повалить на землю противника не могли.
Нурлыбек, которого привез Маман, выделялся среди джигитов и ростом, и силой. Повалил одного, другого противника. До четвертого добрался и тут встретил Ер-назара, сына Мыржыка. Ростом юноши были одинаковы, а вот силой отличались. Ерназар учился борьбе у казахского палвана Есета и знал все приемы. Умел подсекать ногу, давить ребром, закручивать пояс так, что противник опрокидывался наземь. Все это Ерназар применил против Нурлыбека и победил его.
Знатоки стали кричать:
– Ерназар-палван! Ерназар-палван!
– Ерназар-богатырь! Ерназар-богатырь! Признали знатоки юного Ерназара победителем.
И хотя последнее слово принадлежало старшему бию, он не посмел изменить этот приговор. Ерназар объявлялся юным палваном, первым силачом степи.
Айдос подошел к юноше и поцеловал его широкий, крутой, как у всех наследников Султангельды, лоб.
– Не ослабеть твоим рукам, не устать твоему сердцу, Ерназар! – Он обвел взглядом круг, отыскивая учителя Ерназара. Коренастый, налитой мускулами казах сидел в первом ряду. – Встаньте, Есет-палван! – повелел Айдос. – Один раз скажем – слава ученику, три раза скажем – слава учителю!
Казах поднялся и, улыбаясь, поклонился старшему бию.
Айдос снял с себя бархатный, отделанный золотой каймой халат и накинул его на плечи Есет-палвана.
– Этот чапан подарил мне Мухаммед Рахим-хан, правитель Хорезма. Теперь он принадлежит вам. Будьте ханом богатырей, растите сильных и смелых степняков. Сейте доброту и справедливость!
Поразили всех слова Айдоса. Поразил поступок его. Не победителя наградил старший бий ханским халатом, а наставника победителей. Не ученика, а учителя. Поразились степняки, но согласились с решением Айдоса. Словно не старый бий, немощный, доживающий последние дни, так решил, а молодой, своевольный и упрямый, удивлявший степь и словами, и поступками. Мудростью своей загадочной удивлявший. И степнякам понравилось это возвращение к молодости.
Тысяча лет хану богатырей! – закричали они радостно. – Тысяча лет!
Когда восторженный гул стих, Айдос обратился к Ерназару:
– И тебе тысяча лет, юный богатырь. Ты победил соперников своих силой. Но богатырь степи должен побеждать соперников и разумом. Велика ли мудрость твоя, Ерназар?
– Испытайте, дедушка-бий! – ответил, смело глядя в глаза старшему бию, Ерназар.
– Хорошо, сынок.
Для проверки джигита у каждого старика сотня загадок в припасе. Вынь из хурджуна памяти любую и требуй ответа. Была такая сотня загадок и у Айдоса. Но не годились эти загадки для Ерназара. Просты слишком. Да и ответ на них известен. Надо, чтобы подумал юноша, сам ответ нашел, показал, на что способен.
– Первый вопрос! – объявил старший бий. – Кто перед кем в долгу в этом мире, кто дает в долг и кто долг оплачивает?
Смутить думал юношу Айдос. Не для молодого эта загадка – для старца. А не смутил. Улыбнулся самодовольно Ерназар и сказал:
– Этот вопрос задал вам, дедушка-бий, великий Маман, когда вы были юны, как я.
– И что ж я ответил великому Маману?
– Вы ответили, дедушка-бий, что в этом мире в долгу перед родителями все дети. Став сами родителями, они дают в долг своим детям. Заботясь же о стариках, оплачивают собственный долг.
Так ответил я, – кивнул Айдос. – А что бы ты сказал великому Маману?
– Я повторил бы ваши слова и добавил свои: «В этом мире все люди в долгу друг у друга. И когда они начнут платить свои долги, мир станет добрым и справедливым».
Из глаз Айдоса полились слезы умиления.
– Вы слышите, братья? Юный Ерназар открыл истину мира. Великий Маман гордился бы таким правнуком.
Польщенный похвалой, зарделся Ерназар. Уверенно чувствовал он себя на этом состязании. Понимал, что нет ему ровни, и не только среди сверстников, но и среди пожилых, умудренных жизненным опытом степняков. Уверенность сродни смелости, а смелость рождает крылья. Крылья для полета расправил юный Ерназар, вот-вот взлетит над степью.
Новый вопрос старшего бия встретил Ерназар, как встречает легкокрылый ястреб неповоротливого перепела.
– Какое главное оружие правителя? – спросил Айдос.
Мог бы не задумываясь ответить Ерназар. Знал он, какое оружие главное у ханов. Но просто схватить перепела достойно ли ястреба. Прежде надо подняться в небо, неторопливо взмахивая крыльями, а оттуда уже, нацелясь, броситься вниз.
Пока взлетал Ерназар, юноши, сидевшие перед Айдосом, стали выкрикивать ответы:
– Главное оружие хана – пушка, стреляющая на тысячу шагов.
– Пороховое ружье.
– Мечи и копья нукеров.
Топор, которым отсекаются головы непокорным. Взлетел ввысь Ерназар, и в наступившей тишине прозвучал его спокойный голос:
– Главное оружие правителя – обман!
Не знали степняки, правильно ли ответил Ерназар, но что умно ответил, понял каждый. А когда поняли, то восхитились сообразительностью юноши. Не видела еще степь такого джигита. Силой и умом всех превзошел.
– Прав Ерназар, – утвердил Айдос сказанное юношей. Сам-то он одним словом не обозначал главное оружие правителей. Много слов было у старшего бия, и страшные были слова эти: и несправедливость, и вероломство, и ложь… Одним объединил их Ерназар. Сильным и точным, как стрела. – Да, самое главное оружие правителей – обман! И это оружие каждый из нас на себе испытал. Ханство было обещано нам, а подарили зиндан. Не в темнице ли томятся сейчас дети степи?
– В темнице! – загудели степняки.
Ответ-то Ерназара, оказывается, не простым был. Тронул он сердца степняков. А в сердце у них гнев против несправедливости ханской.
Установил налог в две тысячи тилля, а требует двадцать! – крикнул кто-то.
Стоило только начать собирать грехи хана, как тотчас нанизалась целая цепочка. Люди Маман-бия вспомнили про войну, про бесчинства нукеров хивинского правителя. Пепел аула жанадарьинского вспомнили, черный пепел, мертвый пепел.
Разрушил запруду Айдос, хлынул поток гнева и недовольства людского, а когда увидел, что велик этот поток, грозен, заробел, восстановить попытался запруду.
Поднял руку: успокойтесь, дескать, степняки, состязание еще не закончилось. Еще будут заданы вопросы джигитам, и ответы их порадуют вас. Стихи еще будут читать юные поэты. Вон рвется в круг вдохновенный Жиемурат, муллабача, принявший имя Кунходжи. Слово его зажжет ваши сердца святым огнем любви к родине нашей, к народу нашему многострадальному.
Не вняли просьбе бия степняки. Не восстановилась разрушенная Айдосом запруда. Поток бушевал.
«Что же это я поторопил конец свой? Не успел сказать главное, проститься не успел с юной степью…»
