Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

– Кунградцы еще далеко, – сказал он, – но лазутчики суфи могут оказаться близко. Хитрый враг пускает впереди себя гончую.

Нукеры разбрелись по юртам и мазанкам, еликбаши повели постовых на край аула. В Айдос-кале снова стало тихо, как будто не прибыли триста всадников и не переменилось ничто в жизни аульчан.

Теперь и нам пора отдохнуть! – отодвинул полог белой юрты Айдос, приглашая бека к дастархану.

Хоть и не ждали в тот вечер гостей, скатерть была расстелена, и на ней красовались подносы с жареным мясом. Успели джигиты заколоть барашка и, пока бек произносил речь перед своими нукерами, разделали тушу, бросили в раскаленный котел. На большом огне не только молодое, но и старое мясо быстро доходит! За какие-нибудь полчаса изжарилась нежная баранина, и ее положили на подносы.

Бек сел на почетное место и почувствовал себя хозяином. Развалившись на подушках, стал подшучивать над Айдосом.

– Проскакал я полстепи и не понял, на чем держится каракалпакское ханство? – улыбаясь сказал он.

Айдос, не уловив подвоха, принялся было растолковывать сотнику, что к чему. Но не слушал хозяина гость, у него был готов ответ, и, едва смолк бий, он произнес его:

– Я думаю, каракалпакское ханство держится на ваших плечах.

– Если нельзя опереться на силу Хивы, – ответил с обидой в голосе Айдос, – пусть степняки обопрутся на мои плечи.

Насмешливая улыбка исчезла с лица бека. Ему показалось, что в ответе Айдоса таится вызов Хиве.

– А вы смелей, бий! – заметил гость.

Чтобы уйти от опасных слов, которые бек бросил хозяину, и бросил с умыслом, Айдос сделал вид, что озабочен нарушением этикета. Торопливо пододвинул гостю блюдо с мясом:

– Ешьте, дорогой бек. Барашек вкусен, пока не застыло сало.

Бек ухватил баранью ляжку и вгрызся в нее зубами. Мясо было сочным, сало пряным. Весь день мечтал сотник о вкусной еде и отдыхе. Но голод мучил его, оказывается, меньше, чем желание выговориться перед старшим бием.

– И у братьев ваших, говорят, такие же могучие плечи? – спросил, не спеша пережевывая мясо, бек.

Айдос досадливо поморщился.

– Весь наш род крепкий.

– А что, если степняки захотят опереться на плечи ваших братьев? – как и прежде, насмешливо улыбаясь, спросил бек.

– Обопрутся на плечи моих братьев, значит, изменят Хиве. Братья служат Туремурату-суфи, врагу вашему.

– И вашему… – добавил бек.

– Я стал его врагом, когда признал хана хивинского.

– А прежде были друзьями?

– Друзьями не были, но и не были врагами… Мухамеджан-бек учуял в ответе старшего бия скрытую досаду: из– за Хивы, мол, нарушился покой степи. Дознаться решил бек, так ли это. Спросил:

– Сожалеете?

– Этому нет места в моем сердце.

Наверное, не было места сожалению в сердце Айдоса. Хиву-то он избрал сразу, без колебаний, и совсем не потому, что хотел противопоставить аул свой Кунграду. Но все же что-то досадное родилось при этом разделе степи на два враждебных лагеря. Сказав твердо беку, что нет места сожалению, бий все же грустно вздохнул:

– Семья, однако, распалась.

«Вот она, трещина на могучем сердце», – обрадовался бек, будто не о горе человеческом узнал, а о павшем вдруг с неба счастье.

– Распалась, – закивал он головой. – На разных берегах оказались братья, а посередине река вражды. Огненная река… Не переплывешь, вброд не перейдешь…

Айдос опять вздохнул.

– Верно сказали, бек, огненная река. Вброд не перейдешь, не встретишься…

Вытянул наконец хивинец из Айдоса что хотел.

– Да, да… Трудно встретиться… А ведь придется… Встрепенулся Айдос, как беркут, которого коснулась стрела охотника.

– Зачем же? – испуганно спросил он.

– Чтобы оружием решить спор. Кунградскими джигитами командует Бегис, брат ваш. И он, а не суфи, ведет сюда войско.

– Бог даст, не доведет, – высказал наивную надежду Айдос. – Узнает, что здесь стоит конница хана, и вернется назад.

– У нас триста мечей, у него – тысяча. Триста против тысячи все равно что ястреб против беркута.

Издевался над старшим бием хивинец, что ли?

– Откуда взялась тысяча мечей? – удивился Айдос. – На тысячу джигитов нужна тысяча коней. Со всей степи не соберешь столько.

– Лазутчики сообщили, – пояснил бек. – Да и в аулах, где мы останавливались, люди называли тысячу.

– Обман! – махнул рукой Айдос. – Хитрость суфи. Держит кошку, а кричит, что это тигр.

– Была бы кошка, так вы сами ее придушили бы, не просили бы помощи хана. Помощь-то вам была нужна, чтобы одолеть тигра.

Сердиться стал Айдос. Морочит его бек, пугает Кун-градом. Оставить, видно, хочет бия одного.

– Не кошка и не тигр у суфи, волк всего лишь, – произнес он. – А на волка хватит трехсот нукеров.

Этим сравнением бий унизил гостя. Выходит, против волков воюет войско хивинское? Доблестное войско великого хана словно гончая рыщет по степи?

– Для чего триста нукеров? – съязвил бек. – Хватит одного. Человек с такими, как у вас, плечами, думаю, справится с волком.

Почувствовал бий, что так и до разрыва недалеко. А нужен ли старшему бию разрыв? Нужна ли стычка с военачальником? Возьмет тот своих нукеров и уйдет в Хиву.

– Великий бек, – сказал примирительно Айдос, – я не искушен в ратном деле, хотя дважды участвовал в походах хана. Если вы слышали о кунградском тигре, значит, он существует. Построим стену в десять локтей, через нее не перепрыгнет ни тигр, ни лев. Не возьмет нас за стеной правитель Кунграда.

За разговором гость и хозяин опустошили два подноса. Нежной была баранина, так и таяла во рту, так и проскальзывала в желудок. Покончив с мясом, гость принялся за чай.

Чай у степняков напиток умиротворения. За чаем не спорят, за чаем говорят друг другу приятные вещи.

Начал с приятного и Айдос, сказав:

– Доброта ваша, бек, беспредельна. Поднимут нукеры стены города, высечем имя ваше на воротах, смотрящих в Хиву.

– Спасибо, бий, – склонил голову гость.

– Подарим вам коня чистой крови.

– Спасибо, бий…

– Цветами усыпем вашу дорогу от Айдос-калы до Хивы.

– Спасибо…

Много бы еще приятного сказал Айдос гостю за пиалой чая, но тому было достаточно и этих трех обещаний. Да и не для приятных слов он затеял разговор со степным бием.

– Все это я приму с благодарностью, – остановил хозяина бек, – если доживу до мирного дня и если в тот день увижу вас живым и невредимым, бий. Мы пришли в степь воевать, а судьба воина во власти неба. Как решит бог, так и будет.

У Айдоса защемило сердце. Что это бек все о смерти да о смерти говорит? Ведь ради жизни бия и его степняков пришли сюда сотни хивинцев.

– Да, все во власти неба. Небо посылает смерть, небо дарует и жизнь. – Айдос все же хотел утвердить жизнь. Последним поставил это слово.

Гость упрямо поменял слова местами:

– Сохраняя свою жизнь, обрекаем другого на смерть. – Не для игры гость поменял слова местами и будто подводил хозяина к черте, которая и судьбу его собственную определит. Спросил, глядя в глаза Айдо– су:– Что изберете, бий, жизнь или смерть братьев своих, когда мечи ваши столкнутся в бою?

Спросил о том сейчас, в юрте бия, за пиалой чая, а собирался спросить, наверное, много раньше, когда только сели на коней и выехали из северных ворот Итан-калы. И всю дорогу, должно быть, мучился желанием узнать, поднимет ли старший бий меч над головой братьев. И не один бек, видно, мучился этим желанием. Хан, поди, тоже гадал, куда повернет Айдос в решающую минуту, сохранит ли верность Хиве?

– Меч сам изберет смерть или жизнь, – уклончиво ответил бий. Не мог он так легко решить судьбу братьев своих.

– Меч в руке, а рука подчиняется сердцу, – отбросил неопределенность бек. Ему надо было узнать, что в сердце Айдоса.

– Сердце мое человеческое, – сказал Айдос, и боль была в сказанном.

– Слабое или сильное? – полюбопытствовал бек. – У слабого оно слабое…

Лез в душу Айдоса этот неугомонный сотник. Уже все, кажется, узнал, до всего добрался. Остановиться бы пора, передохнуть бы дать бию, уставшему от дум печальных.

– О бек, вы молоды, – сказал Айдос. – А молодости многое неведомо. Сердце может быть и слабым, и – сильным…

– В бою оно должно быть только сильным, – настаивал сотник.

Мука исказила лицо бия.

– И будет сильным… – произнес он. – Меня не пощадят, и я не пощажу. Меч обнаженный все решит. Только меч…

36

Мирно спали в ту ночь и Айдос, и Мухамеджан-бек. И аул спал. Что тревожиться степнякам, когда в селении стоит войско хана и в каждой юрте сладко храпят пять-шесть нукеров. Постовые тоже не больно старались. Обойдут раз-другой стену городскую да, прислонясь к камню, смежат веки. А как веко опустилось, тут и дрема. Одни дозорные бодрствовали, мерили дорогу от холма до аула и от аула до холма. Но тихо было.

Однако обманчивая была эта тишина. И если бы дозорные берег Кок-Узяка проверили, то услышали бы необычный шелест камыша. Беспокойно шумели заросли, словно раздвигал их кто-то плечом или грудью, подминал под ноги. Перед самым рассветом ярко вспыхнул огонь на берегу. Огромный сноп камыша, сухого, выстоявшегося за зиму, загорелся и осветил берег, и холм, и аул. Не сам загорелся, чьей-то злой рукой был зажжен. А когда пламя взвилось к небу, берег огласился криком сотен глоток:

– Ур-р! Бей!

Джигиты Туремурата-суфи летели на аул Айдоса, чтобы растоптать его, сжечь, развеять прах по ветру. И ханских нукеров изничтожить, и самого бека порубить. От крика, а может, и от топота проснулись постовые, застучали в сигнальные барабаны. Прискакали в аул перепуганные насмерть дозорные.

– Враг напал! – кричали они. Айдос первым выскочил из юрты.

– Поднимайте джигитов! – приказал он. – Всех на городскую стену.

Бек замешкался. Не мог сотник предстать перед нукерами в ночном белье, безоружным. А когда оделся и вышел, воины уже бежали к стене.

– На коней! – скомандовал бек.

– К чему на коней? – остановил его Айдос. – В темноте конные не разберут, кто свой, кто чужой. Пусть кунградцы пойдут к аулу, здесь мы их встретим пулями.

Однако люди, услышав сотника, повернули назад, к коновязи, и часть джигитов показалась на конях, но часть все еще была пешей. И пеших Айдос повел к городской стене, за укрытие, наставляя:

– Не торопитесь стрелять, львы Хорезма! Пули – не зерна джугары, не бросайте их на землю. Каждая должна найти кунградца.

Топот конницы приближался. Он походил на шум града в степи, когда небо посылает вместо дождя ледяные камни и они зло лупят траву и песок.

Первая цепь кунградцев выскочила из темноты и понеслась к аулу. Джигиты вопили: «Бей!»– и размахивали саблями.

Огонь от снопов камыша был еще ярок и освещал спины кунградцев. Защитники аула хорошо различали силуэты людей и коней, и можно было брать на прицел любого.

– Стреляйте! – крикнул Айдос.

Грохнули выстрелы. Звук их потонул в топоте копыт. Но пули нашли свои жертвы. Пять или шесть кунградцев вылетели из седел.

У стены показалась вторая цепь кунградцев.

Айдос повторил команду:

– Стреляйте!

Опять грохнули ружья. И опять упали пять или шесть всадников, и эта цепь прервалась. Закружились на месте джигиты, не зная, продолжать атаку или возвращаться к берегу канала.

Тут из ворот выскочил со своей сотней Мухамеджан-бек. На добрых, свежих конях хивинцы быстро настигли кунградцев и принялись рубить их саблями. Степь огласилась криками.

Короткой была схватка. Кунградцы дрогнули под натиском хивинцев и кинулись прочь. Они уже не кричали: «Ур-р! Бей!», а молили о пощаде: «Алла!» Но Мухамеджан-бек не решился преследовать врагов. То ли побоялся засады, то ли не надеялся на своих джигитов: против пятидесяти кунградцев они были орлами, но будут ли орлами против сотни? Да и сотня ли таится в камышах? Ведь недаром суфи хвалился тысячью.

Бросив вслед кунградцам десятки обидных слов, хивинцы вернулись в аул под восторженные возгласы аульчан.

Айдос тоже хвалил хивинцев, но на сердце у него была тревога. Не прогнали от Айдос-калы врага, а отогнали только. Отполз он к берегу Кок-Узяка, укрылся в камышах и зализывает рану. Передохнет и снова бросится на аул. Не с пятьюдесятью нукерами бросится уже – со всей тысячью.

– Потеряли мы кого-нибудь? – спросил Айдос бека.

– Пятнадцать джигитов, – ответил тот.

Был хмур бек. Победа тоже не казалась ему победой.

– Дорого обошлась нам эта ночь, – посочувствовал сотнику и себе Айдос.

– День обойдется еще дороже. Дозорные наши поймали кунградского лазутчика. Говорят, у суфи восемьсот мечей и ждет он еще двести. Идут к нему люди со всей степи…

«Со всей степи, – мысленно повторил Айдос. – Загорелась, значит, степь. Кто породил огонь – я или Туремурат-суфи, неведомо. Но гонит ветер пламя к моему аулу…»

37

По сухой траве огонь бежит как сайгак спугнутый, не глядючи, и к горам, и к морю, и к пескам черным.

Гнал ветер пламя войны не к одному аулу Айдоса.

Боялись огня безумного степняки – огня войны. Снялись с зимовки и ушли в тихое безветренное место. Ушли и русские. Купец Тимофеев свернул свое нехитрое торговое дело и подался морем на север. Хотел взять с собой и кузнеца Никифора, но тот заупрямился: привык к степи, со степняками породнился вроде. «Неволить не стану, – сказал Тимофеев, – живи со своими каракалпаками». Но поселок разрушил и кузню забрал с собой, даже молотка не оставил Никифору.

Кто уйти не смог – земля ли держала, вода ли держала, – тот взялся за оружие. Взялся за оружие и Маман-бий. «Защищать будете дом свой! – сказал своим джигитам. – Ввязываться в чужую драку не надо, но если воры полезут в наши юрты, живыми их оттуда не выпускайте!» Сказал это он, когда конница хивинская переправилась через Амударью и начала громить каракалпакские аулы.

Понял Маман, что не пойдут хивинцы на Кунград, а двинутся в глубь степи, и мало кто из биев сможет устоять перед нукерами Мухаммед Рахим-хана. Слабы бий, безоружны, да и в одиночку даже сильный не справится с тремя сотнями хивинцев.

Джигиты Мамана умели драться. Обучил их тому сам бий и казахские нукеры. Себя не жалел и парней не жалел. С утра до вечера гонял на пустыре за аулом. Сколько лозы порубили, сколько снопов камышовых попротыкали копьями! Могли теперь и не только снопы протыкать, и не только лозу рубить.

Ждал Маман появления хивинцев, а прискакали нукеры Орынбая. Горластые, злые, нетерпеливые, как и их бий.

Когда Орынбай седлает чубарого коня, значит, затевает что-то разбойное. На чубаром он и прискакал к Маману.

Какая забота привела тебя в мой аул, Орынбай? – спросил Маман.

– Забота о благополучии нашем, брат Маман. Горит степь, и огонь приближается к Жанадарье.

Догадался Маман, о каком он огне говорит. Хивинцы, видно, идут на дальние аулы. Однако догадку решил проверить и полюбопытствовал:

– Кто зажег-то степь?

– Кто? Известно кто, проклятый Айдос. Разрушил очаг рода, прогнал братьев, вот искры полетели по всей степи.

– Ну, это дело старое, – успокоился Маман. – Вернутся братья – погаснет пламя.

Рано, однако, успокоился «русский бий». Не о том пламени говорил Орынбай.

– Бой был вчера у Айдос-калы, – тревожно и вместе с тем радостно сообщил Орынбай. – Хивинцев и кунградцев полегло десятка три. Туремурат-суфи окружил аул и теперь будет добивать Айдоса. У суфи восемьсот мечей. На мелкие куски разрубит хана каракалпакского.

«Как попали хивинцы в Айдос-калу? – удивился Маман. – Их дорога вроде лежала на Жанадарью. Сюда должны были прийти, в дальние аулы». Удивился, но допытываться у Орынбая, почему так произошло, не стал. Должно быть, загнал хивинцев в аул Айдоса правитель Кунграда. Спросил про другое, более важное для себя:

– Спешишь на помощь суфи, брат Орынбай?

– Ха, ему моя помощь не нужна, – рассмеялся разбойный бий. – Он без меня добьет Айдоса. А вот разделить аул я ему помогу.

Он повернулся к своим нукерам и крикнул:

– Эй, джигиты, кто возьмет половину аула Айдоса? Разгульные, веселые нукеры, похожие не на воинов, а на разбойников, дружно ответили:

– Мы возьмем половину аула Айдоса!

– Слышишь, Маман? Половина аула наша… – Орынбай перегнулся через седло и тихо, для ушей одного лишь Мамана, добавил: – Если присоединишься к нам, возьмешь вторую половину. А? Согласен?

Не ожидал Маман такого предложения разбойного бия. Прежде-то он о своих разбойных задумках соседа не оповещал и добычу делить с ним не собирался. Или подобрел Орынбай, или на собственные силы не надеялся и искал сообщника.

– Надо подумать, – ответил растерянный Маман. Отказать разбойнику бию так вот сразу он не решался. Бог знает, как поведет себя старший сосед.

– Думай, Маман, только не долго. Пока огонь горит, надо успеть выгнать скот из хлева.

Гикнул Орынбай озорно, хлестнул своего чубарого и помчался в степь, а за ним ринулась беспорядочным табуном шумная стая джигитов. Огласилась округа криком и топотом.

«Сожгут, растащат аул Айдоса, – подумал Маман. – Пришло время разбоя и огня. И опалит оно всех…»

38

Зарядили весенние дожди, долгие, обильные. Неделями не выходили из юрт степняки, и как выйдешь, если воды в степи по щиколотку, не на плоту же плыть. Небо, должно быть, расплачивалось с землей за не слишком снежную зиму, и расплачивалось сторицей.

Степняки не обижались на небо. Богатые дожди, богатая весна. Травы рано пойдут и поздно поблекнут. Долго будет земля поить их: сама напилась вдосталь, щедро и отдавать станет.

В такую весну, когда все рано пробуждается к жизни, душа степняка радуется: обильным будет урожай. Готовь мешки для проса, джугары, пшеницы. Готовь чаны для масла. На сочной траве подобреют буренки, поспевайте только, степнячки, выдаивать своих пеструх и сбивать масло…

Да, радуется в такую весну душа степняка.

И в эту весну полагалось радоваться степнякам. Да не радовались они. Тревогой жили. Разбой шел по степи, а он кого не напугает…

Напугал разбой и степняков аула Мыржыка. В один из дней весенних поднялись аульчане на холм, тронули полог бийской юрты, спросили:

– Вий, что делать будем? Скоро время сева. Самого бия разбойный ветер пока не коснулся: не входили в его юрту нукеры хивинского хана и джигиты правителя Кунграда. Не понял поэтому Мыржык, о чем спрашивают его люди.

– Делайте то, что делали в прошлую весну. Замахали руками аульчане.

– В прошлую весну сеяли джугару и просо. Осенью джугару и просо собрали. Что соберем нынче?

Загадку загадывали аульчане Мыржыку. Но не было озорного огня в их глазах. Не по себе стало молодому бию.

– Соберете, что посеете.

– Нет, бий, посеем-то мы просо, а соберем слезы. Проскачут по полю нашему разбойные кони, потопчут все.

Не слышал еще Мыржык топота разбойных коней.

– Доскачут ли до нас? – засомневался он. Еще отчаяннее замахали руками степняки.

– Доскакали уже. У Сарымбета-кривого коня отобрали, у Ашила угнали овец. Сотня Орынбая ночами кружит за озером. А волк не приходит зря к аулу.

– Орынбай, что ли, отобрал корову у Сарымбета-кривого?

– Нет, не Орынбай – нукеры кунградского правителя.

Бог мой, не Бегис ли занялся разбоем, к собственному брату посылая людей с ножами и арканами? До чего дожила степь!

– И овец угнал Туремурат-суфи? – спросил Мыржык у аульчан. Имя брата он произнести не посмел.

– Овец угнали хивинцы.

Не сразу отозвался Мыржык. С тех пор как вернулся из Кунграда, не желал он никого видеть, слышать ни о чем не хотел. Опротивела ему степь, бии вероломные опротивели. Сыном своим был лишь занят, о нем думал, о его судьбе печальной: не в ту годину родился Ерназар. Несчастье одно посеяло небо, на земле ненависть и зло царят.

– Орынбай, значит, к черным делам непричастен?.. Не он овец угнал и отнял корову? – произнес он.

– Пока не отнял, – зашумели аульчане. – Но грозится Орынбай сжечь аул, забрать скот. Девушек грозится увести в Хорасан, обменять на кровных коней. И еще грозится…

Тут аульчане запнулись. О главной угрозе Орынбая побоялись сказать бию. Страшной, видно, была она.

Догадался Мыржык, почему замолкли степняки: касалась, должно быть, угроза молодого бия и его семьи.

– Не закрывайте рты, не досказав главного, – потребовал он. – Чем еще грозится Орынбай?

Самый смелый из аульчан, пастух Омар, передал угрозу Орынбая:

– Трех братьев привязать к хвостам коней и лицом вниз протащить по степи от Маман-шенгеле до Жана-дарьи, чтобы и косточек сыновей Султангельды не осталось.

Выслушал Мыржык пастуха, не изменился в лице, будто не о смерти говорил Омар, а о делах житейских, которые требуют внимания бия. Другое занимало Мыржыка – его собственная судьба, судьба семьи Султангельды. Великого хотели добиться братья, врагами стали друг другу из– за этого, а вышло мелкое, ничтожное и унизительное. Последний бродяга мог теперь плюнуть в лицо братьям, пнуть ногой их, как пинают бездомных псов. И верно, нет у них дома. Аул отца окружен кунградцами и падет не сегодня завтра. Пепел от родного очага развеет степной ветер. Забудут люди о семье Султангельды, затопчут его могильный холм.

«Нужно ли дальше идти по тропе, что зовется жизнью? – подумал Мыржык. – Не лучше ли набросить на себя петлю, как Али, и оставить этот мир, в котором одна несправедливость?»

Видели аульчане – думает бий. И помешать нельзя.

Сарымбет-кривой, у которого кунградцы корову отняли, крикнул все же:

– А не взять ли нам в руки мечи?!

– Да, да, – поддержали Сарымбета остальные аульчане. – Надо взять мечи. Стонами да слезами не защитим себя.

Мыржык с любопытством посмотрел на своих аульчан. Спросил:

– А сколько нас? Одолеем Орынбая? Задумались степняки и уже не так уверенно ответили бию:

– Бог даст, одолеем.

– Без всевышнего не обойдется, – заметил Мыржык. – Всевышний нам поможет. Но мечи, однако, нужны. К нашим тридцати еще бы пятьдесят соседских добавить.

– Э-э, откочевали соседи.

– Куда?

– Кто в Кунград, кто за Жанадарью к казахам. Мыржык прикинул:

– Кунградцы не друзья нам. Казахи – друзья. Не попросить ли помощи у казахов?

Теперь задумались аульчане: никогда еще не звали каракалпаки на помощь казахов. К своим биям всегда обращались. Свои ближе, надежнее вроде. Да и далеко живут казахи. Не день и не два до них скакать. А по весенней степи, под дождем и все четыре дня уйдут на дорогу.

Долго раздумывали аульчане и сказали:

– Скачи, бий, к Жанадарье.

Казахов все же не назвали. Побоялись назвать чужих.

– К Маман-бию скачи. Маман-бий степнякам не враг.

Мыржык и сам хотел выбрать Мамана, да побоялся, как бы не воспротивились степняки. Бог знает, что на душе у аульчан.

– Воля ваша, – сказал Мыржык и поклонился аульчанам. Легче стало у него на сердце. Отогнал вроде мысль о смерти. – Поскачу к Маман-бию. А вы готовьте мечи.

Степняки пошли вниз, к подножию холма, в свой аул. Мыржык вернулся в юрту.

Кумар встретила мужа за пологом. Стояла, должно быть, все это время и слушала, что говорили аульчане. Господин мой, – прошептала Кумар, – святое дело замыслили вы.

На руках у Кумар был сын, маленький Ерназар, дорогое Мыржыку существо. Он принял его от матери, посветлевший и радостный, и сказал:

– Женщина, которой понятна мудрость воинов, сама может стать воином.

Вспыхнула, польщенная похвалой, прекрасная Кумар.

– Если разрешит мой господин.

Свои слова он произнес в шутку и хотел услышать шутливое в ответ, а услышал серьезное.

«Или пришло время и женщинам брать в руки оружие? – спросил он себя. – Кумар-то не знает, какое время пришло для степняков. Не видела еще огня войны, что пылает в степи».

А Кумар знала, Кумар видела. Сердцем матери угадывала, откуда крадется смерть.

– Пришло время, – сказала она.

Он посмотрел на жену с удивлением. В самом ли деле Кумар способна взять в руки меч и копье? Ведь не имя делает воина воином, а мужественное сердце. И вдруг вспомнил: ненавистного хивинца убила-то Ку-мар, нежная, прекрасная Кумар.

Восхищение и страх охватили Мыржыка.

– Дам тебе меч, – сказал Мыржык. – Оставлю вместо себя бием аула.

Кумар опустилась на колени и поцеловала полу его чекпена, как воин целует полу ханского халата перед походом.

– Благодарю, мой господин.

– Послушаются ли тебя аульчане? – засомневался Мыржык. – Я не видел сотника-женщину. И они, наверное, не видели.

– Не видели, но слышали дастан «Кырк кыз». Разве не женщины защитили свой народ? Разве не они прогнали врагов родной земли?

«Да, ты могла бы быть героиней этого дастана, – подумал Мыржык. – Ты прекрасна, Кумар!» Подумал, но не произнес этого вслух. Не хотел возвышать жену. К лицу ли бию смотреть на женщину снизу вверх, а не иначе?

– Женщины защитили, верно, – повторил Мыржык слова жены. – И ты защитишь свой аул, сына своего. Верю, Кумар. А я потороплюсь к Жанадарье за помощью. Пяти лун не пройдет, как вернусь с джигитами Мамана. Разобьем войско кунградское.

Кумар поднялась, произнесла, глядя в глаза ему: Там брат ваш.

– Что из того? – спросил он.

– Хорошо ли поднимать меч на брата? – объяснила сказанное Кумар.

– Не я поднял, они подняли, – с раздражением ответил Мыржык.

– Бий-кайнага не поднимал меча на вас, – заметила Кумар. – Он никогда не поднимет его на братьев…

Мыржыка сердила эта похвала жены в адрес Айдоса. Вечно защищала она старшего бия.

– Помолчи, жена! – повысил голос Мыржык. – Что ты смыслишь в мужских делах! Сердца наши закрыты, и что в них – только богу известно.

Грустными стали прекрасные глаза Кумар.

– Я попрошу бога открыть твое сердце, – сказала она. – Мать он услышит.

Вовсе рассердился Мыржык:

– Не гневи всевышнего! До нас ли ему, когда мир залит слезами боли и отчаяния.

– До нас, – уверенно ответила Кумар. – Вражда трех братьев и породила эти слезы боли и отчаяния. Помиритесь, сыны Султангельды! Люди простят…

Люди простят! Ново было это для Мыржыка. Неужели степняки осуждают своих биев? В мысли и дела их вмешиваются? Не лжет ли Кумар, не ради ли собственной прихоти затевает разговор о мире между братьями? Ей-то мир нужен, а Туремурату-суфи, а хану хивинскому нужен ли?

– Говоришь, люди простят?

– Да, мой повелитель! – с надеждой посмотрела на мужа Кумар. – Простят…

– Ха, послушают ли людей Айдос и Бегис, сядут ли за добрый дастархан? Сядут ли рядом Мухаммед Рахим-хан и Туремурат-суфи?

Она не знала, сядут ли правители Хивы и Кунграда за дастархан и разломят ли лепешку дружбы. Кто читает мысли правителей?

Глупая. Скорее сойдутся Аму и Сыр, чем суфи и Мухаммед Рахим-хан. Вместе им не быть на земле.

– Значит, не против братьев встаете вы, повелитель мой?

– Нет, против суфи проклятого. Против этого кун-градского волка.

Молодой бий был в гневе. Глаза его горели пламенем мести, и, как батыр перед схваткой, Мыржык собрался весь. Брови сошлись на переносице, губы сжались.

Таким не знала мужа Кумар. «Должно быть, неистов он в бою, – подумала она. – Не дай бог встретиться братьям на ратном поле».

Она взяла из рук Мыржыка сына, чтобы положить малыша в колыбель, и спросила мужа:

– На той стороне Жанадарьи не будете? Правый берег Жанадарьи ему не нужен был. Ведь к Маману он собирался, а не к казахам и не к русским.

– В этот раз не буду, – ответил он.

– А в другой?

– В другой перееду.

– Возьмите тогда сына с собой.

Удивляла нынче своего мужа Кумар. И твердостью, и решительностью, и мудростью удивляла. И тайной какой-то.

– Зачем сына-то? Мал еще. В седле не удержится… Она улыбнулась, показала свои ясные жемчужинки зубов.

– К тому разу подрастет. А седло ему обошью бархатом. Настоящим джигитом будет на коне.

Не понял жену Мыржык. Ни седло, ни стремена, ни бархат не объясняли тайну. Повторил сказанное:

– Зачем сына-то?

– Вы же к русским поедете. Хотели вместе с Маман-бием дойти до русского царя, передать ему желание народа нашего быть братом России. Или передумали, повелитель мой?

Такое передумать нельзя. Что говоришь?

– Если не передумали, то седло Ерназару обошью бархатом…

– Зачем? – в третий раз спросил Мыржык. Чтобы увидели русские будущее наше. Не кончается на нас народ каракалпакский, живет и будет жить в детях наших…

Широко открыл глаза свои Мыржык.

Ты не дочь Есенгельды! – произнес он растерянно. – Ты дочь самой степи…

– Я дочь каракалпака… – ответила Кумар. Он тронул рукой нежное лицо Кумар.

– Я возьму с собой сына, покажу его русским…

– Покажите, повелитель мой.

Жесткая рука Мыржыка коснулась и Ерназара, но он не проснулся, не вздрогнул. Понял, должно быть, что это рука отца.

Кумар сказала:

– Он будет красивым и сильным. Его полюбят люди.

– Да, да, – заулыбался Мыржык. – Мой сын будет красивым и сильным. Он внук Султангельды.

И еще попросила Кумар:

– Когда решите вернуться домой, оставьте Ерназара в России.

Загадки следовали одна за другой, и ни одну из них не мог сам отгадать Мыржык. Не отгадал и эту. А надо было отгадать. Тревогу вселила она в серце бия.

Испуганный, он уставился на жену:

– Зачем?

– Пусть русские воспитают Ерназара. Кроме силы и красоты ему нужны доброта и мудрость…

Опять была права Кумар, но правота ее больно отозвалась в бие: сердце-то у него не каменное, сжалось оно. Однако боль минует, знал это Мыржык. Сказал потому:

– Будь по-твоему, женщина…

39

Сказывают: лег волк у заячьей норы и стал ждать, когда отощает косой и вылезет наружу, в пасть серому. И дождался ведь…

Без еды долго не продержишься. Почти разорили аул Айдоса триста нукеров да триста коней. Скоро самих аульчан съедят и косточки обгложут.

Что разорили хивинцы аул, видно даже по дымам. Все меньше и меньше их в весеннем небе. А если мало дымов, значит, и мало очагов. Без очага же не сготовишь ни тураму, ни байсабайлу. О жареной баранине с луком и говорить нечего. Перевелись бараны в ауле,

По ночам нукеры выезжают в степь поохотиться на заблудших овец и коров. Но сколько коров может заблудиться в степи! Хорошо, если одна. А то ведь и ни одной. Однако нукеры возвращались с охоты не пустыми, гнали впереди себя скотину рогатую. Смотрел на это дело Айдос и вздыхал горестно. Разбой чинили хивинцы. Отнимали у степняков их добро. Черную славу грабителей добывали себе воины хана.

Хотя одни ли воины хана грабят несчастных степняков. Нукеры кунградского правителя собирают дань с аульчан таким же способом. Только делают это не ночью, а днем и объявляют грабеж подношением подарка великому суфи.

Да, голодным волком залег в камышах Туремурат-суфи и ждет, когда вылезет из своей норы Айдос. Вылезет и попадет в его лапы, цепкие, беспощадные.

Волчья ненависть жила в суфи, хотя повадки у него были лисьими. Лисья была и душа правителя Кунграда: коварная, лживая, лицемерная. Хитрил он, не хотел открыто броситься на Айдос-калу.

– Сами сдадутся, – говорил он своим сотникам. – У них только сил осталось, что поднять руки и просить пощады.

– Для того чтобы сдались горожане, надо войти в город, – отвечал Бегис, глава кунградского войска.

– Ангел мой, ты прав. Для того чтобы пленить горожан, надо войти в город. Пусть брат твой откроет нам ворота Айдос-калы. – Говоря это, суфи смотрел на Бегиса такими чистыми глазами, будто просил не об измене старшего бия своему народу, а о простой услуге одного брата другому. – Пусть откроет ворота! – повторил он.